Глава четырнадцатая ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ «ЕВРАЗИЙСТВА»*
Любая претендующая на основательность геополитическая доктрина нуждается в обстоятельно разработанной философии власти. Приоритеты, диктуемые особенностями пространственного расположения и исторической перспективы, могут быть достигнуты только через механизмы власти, и ее сложная машина, хотя и обусловлена конкретной географической спецификой, но настойчиво проявляет явную тенденцию сделаться автономной.
Власть начинает существовать как бы для себя и продолжает далее покорять пространство автоматически, уже вне всякой связи с породившими ее факторами, как географическими, так и психологическими.^Евразия-Россия как особый социокультурный мир — вот та идея, которая стала идеей-фикс довольно своеобразного геополитического течения, сформировавшегося в начале 20-х годов, главным образом в среде русской эмиграции. Основные его постулаты были сформулированы в многочисленных изданиях, вышедших в Софии, Праге, Париже и Берлине. Возникнув одновременно с так называемым «сменовеховским» движением и в его русле, это течение более откровенно и определенно сформировало его главные цели и задачи, в целом ряде моментов отмежевавшись, однако, от своего идейного партнера и инспиратора*. И может быть, главным отличием стал отправной пункт программы, «формулировок» и иных деклараций нового течения, а именно представление о России-Евразии как самодостаточном и самовоссоздающемся этносе и особой культуре, замкнутой в себе, но перманентно разворачивающейся вовне.
«Евразийцы» — так стала называть себя небольшая группа русских интеллектуалов, оказавшихся в европейской эмиграции после 1917 г. Многочисленные публикации, изданные ими в 20—30-х годах, нашли довольно широкий отклик в кругах русской эмиграции. Отчасти здесь сказалась способность ведущих теоретиков привлечь внимание к новому течению. Организаторами и интеллектуальными вождями евразийства были относительно молодые и весьма способные люди: филолог и лингвист Н.
С. Трубецкой, географ и экономист П. Н. Савицкий, правоведы В. Н. Ильин и Н. Н. Алексеев, историки М. Шахматов, Г. В. Вернадский,. Г. Ф. Флоровский, JI. П. Карсавин и др.В спектре эмигрантских политических партий евразийцы стремились занять особое место, встав «над партиями» (аналоги тому уже были) и представив свое объединение в качестве особого идейного течения, или «настроения умов», как они выражались. Фактический статус евразийской группы в политике, однако, может быть определен как положение правее центра, и дальнейший ход событий только подтверждает такую оценку: к 30-м годам евразийское течение раскололось — часть членов, ориентируясь на политическое поведение сменовеховцев и устряловцев (в Харбине), признали все преобразования, осуществлявшиеся в СССР в конце 20—30-х годов, за победу «евразийской идеи» и вернулись на родину. Другая часть посредством контактов с младороссами, группами «нового социального движения» и другими ультраправыми течениями все теснее стала примыкать к национал-социалистическому и фашистскому движениям, в конце концов слившись с ними.
«Евразия — особый мир»
В пространственном плане культурное поле описываемой геополитической модели очерчивалось определением «Евразия — особый географический и культурный мир». «Весь смысл и пафос наших утверждений сводится к тому, что мы осознаем и провозглашаем существование особой евразийско-русской культуры и особого его субъекта как симфонической личности. Нам уже недостаточно того смутного культурного самосознания, которое было у славянофилов, хотя мы и чтим их как наиболее нам по духу близких. Но мы решительно отвергаем существо западничества, т. е. отрицание самобытности и... самого существования нашей культуры. Нам стыдно за русских людей, которым приходится узнавать о существовании русской культуры от немца Шпенглера»341.
Культурное единство проявляется в географической и этнографической целостности Евразии, и это позволяет ограничить и выделить особый этнический тип, сближающийся на периферии своей как с азиатским, так и европейским типами, но полностью не совпадающим с ними.
«Надо осознать факт: мы не славяне и не ту- ранцы, а русские». Евразия как особый географический мир находится на столкновении двух колонизационных волн, идущих одна на Восток, другая на Запад и сталкивающихся на берегах Берингова моря. С некоторыми нюансами географические и политические границы Евразии совпали с историческими границами Российской империи, н^то свидетельствовало, по мнению сторонников концепции, об их естественности и устойчивости. Ограниченная с севера полосой тундры, а с юга горной полосой, Евразия мало соприкасалась с Мировым океаном и для нее исключается активное участие в океаническом (региональном) хозяйстве, характерном для Европы. Вместе с тем огромные размеры и наличие естественных богатств Евразии постоянно подталкивали ее к идее и осознанию экономического самодавления, превращения в «континент-океан».Географическая целостность евразийского «месторазвития»342обеспечивается ее географической спецификой: тогда как почти все ее реки текут в меридиальном направлении, непрерывная полоса степей объединяет и пронизывает ее с запада на восток: степная полоса — становой хребет ее истории. Объединителем Евразии не могло стать государство, возникшее и оставшееся неподвижно в том или ином речном бассейне. Всякое речное государство постоянно находилось под угрозой и контролем прорезавшей его степи. И напротив, тот, кто владел степью, легко мог стать политическим и культурным объединителем всей Евразии. Влияние степи сказывалось не только на истории всей Евразии — постройкой великого сибирского пути (аналога степной продольной полосы) русское го- сударство транслантировало степную идею в условия современной политической и хозяйственной жизни.
Различные литературные тексты евразийской культуры также несут на себе явный отпечаток ощущения континента в противовес европейскому ощущению моря343. В этих текстах проявилось тонкое ощущение евразийской культурой конкретных географических особенностей и местодействия. Соотношение географической точности и географической фантазии позволяет выявить географическую ориентированность данной культуры: в евразийском самоописании различное изображение «потустороннего» мира противопоставляется точному и конкретному описанию «посюстороннего» действия344.
Евразийская культура оказалась обездоленной из-за своей отстраненности от океанического обмена, и, чтобы компенсировать этот недостаток, она вынуждена была перестраивать всю структуру своего материального производства, ориентируя ее на необходимость внутреннего разделения районов на промышленные и сельскохозяйственные. Рассчитывать на океанический рынок не приходилось, и Евразия была вынуждена создавать новые центры производства в собственных пределах. Будучи «континентом-океаном», евразийская культура даже не ощутила на себе реального влияния такого факта, как выход к настоящему океану, он был для нее «выходом в пустоту»345.
Категория «границы» оказывается важным определением для существа той культуры, которую представляла Евразия. Эта культура находилась «по западную сторону границы, отделявшей оседлую европейскую цивилизацию от Великой Степи, и по восточную сторону от конфессиональной границы, разделявшей истинное и еретическое христианство. Русь одновременно осознавала себя и центром мира, и его периферией, одновременно ориентировалась на изоляцию и интеграцию»346.
Географическая очерченность является только одним из аспектов культурной пространственности и ориентированности, и географическая граница — наиболее материальный предел культуры, требующий ее «заземления». Вводом этой границы в категориальный словарь данной культуры нормировался целый ряд ее признаков и функций и задавалась шкала отсчета, с которой должны были согласовываться и другие планы описания.
Пространственная закрытость — идеальное условие для формирования утопической модели социума: мышление заранее и априорно негативно оценивает любые внешние влияния, а изолирован- ность пространственной среды позволяет ему строить самые фантастические и умозрительные конструкции. Консервативность евразийского геополитического мышления основывалась прежде всего на такой однозначной оценке пространственных пределов Евразии: осознание евразийской культуры как единой и единственной заостряло проблему ее дифференциации от граничных с нею культур.
Особое место Евразии в регионе славянских культур подчеркивалось указанием на то обстоятельство, что единственным звеном, связывающим славянские и русскую культуры, является только язык («другие звенья призрачны»). Как не может существовать общеславянского физиологического, антропологического типа, так не существует и единого общеславянского психологического типа. Славянство не есть понятие этнопсихологическое, антропологическое, этнографическое и культурно-историческое. Это понятие лингвистическое. Если русский литературный язык — прямой преемник, ведущий начало от святых первоучителей славянства, то церковно-славянский язык не столько славянский язык сам по себе, сколько церковная традиция, идущая от Византии347.
Россия-Евразия унаследовала не только византийские культурные традиции — важным культурным фактором оказалась восточная волна из Монголии. По своему духу евразийская культура представлялась как культура-наследница, осваивавшая чужие традиции (когда центры их возникновения уже угасли) и соединявшая их с генеральной идеей — православием, ранее тоже унаследованной от Византии. Наличие византийских влияний было отмечено уже К. Леонтьевым (которого евразийцы считали своим предшественником): «Византизм организовал нас, система византийских идей создала величие наше, сопрягаясь с нашими патриархальными, простыми началами, с нашим еще старым и грубым вначале славянским материалом. Изменяя даже в тайных помыслах наших этому византизму, мы погубим Россию»348. Славизм понимался Леонтьевым как «идея общего языка».
Соотнося себя со славянофильской традицией, евразийство находило нечто общее с ней: наличие теории культурно-исторических типов и отрицание линейной модели всемирного культурного развития, но видело существенную разницу в способах восприятия целостной картины мира. Славянофильству вменялось в вину смешение «царства кесаря» и «царства божьего», т. е. размывание внутренней идеологической границы, недооценка значимости граничной символики.
Географические особенности тесно связывались с особенностями этнического и психического евразийского типов, отличных от смежных славянского и туранского.
Для евразийского типа оказы- вались характерными: осознание органической связи социально-политической жизни с природой; «материковый размах» («русская широта») сознания, взгляд на исторически установившиеся формы как на вполне относительные. Особый характер присущ и евразийскому традиционализму — допуская самые рискованные опыты и взрывы стихии, эта культура ощущала в себе старые кочевнические инстинкты. Евразиец ценит традицию, так же как родственный ему тип-туранец, но остро ощущает ее относительность и ненавидит ее деспотические границы, так же как другой его близкий родственник — иранец.Туранский элемент играет существенную роль в евразийской концепции культуры. Ему приписывались ясность и простота модели мира, которые, опускаясь в подсознание, становились основой жизнедеятельности. В туранской психике нет резкого разграничения между мыслью и внешним действием, между догматом и бытом. «Устойчивые и стройные системы не исключают дальнейшего творчества, но... это творчество регулируется и направляется теми же подсознательными устоями, и благодаря этому самые продукты такого творчества сами собой естественно входят в ту же систему мировоззрения и быта, не нарушая его общей стройности и цельности» 349.
Туранское влияние (сказывающееся благоприятно на культурных элементах государственного строительства) способствовало и специфической интерпретации генеральной идеи евразийской культуры — православия, что выразилось в свойственных древнерусскому благочестию пренебрежении к абстракциям и отсутствии православно-богословского творчества. По своим качествам туранский (сюда относились татары, кумыки, башкиры, узбеки и проч.) психический тип резко отличается по своей структуре, например, от семитского типа: «семит, выискивающий противоречия, находящий особое удовольствие в обнаружении противоречий и в казуистическом их преодолении, любящий ворошиться в сложно переплетенных и запутанных тонкостях, и тюрк, более всего ненавидящий тревожное чувство внутреннего противоречия и беспомощный в его преодолении,— два резко разграниченных типа. Отсюда и их притяжение, сказавшееся, например, в заимствовании хазарами (тюрками) иудаизма350. Границы этноса не могли быть очерчены столь категорично, как географические пределы культуры. Более эффективным приемом описания здесь могло оказаться не перечисление всех элементов, включенных или исключенных из культурных пределов (описание множества «культурных точек»), а отграничение от сходного, так или иначе допускавшее наличие пограничных «размытых» зон, в которых происходила диффузия с примыкавшими культурными пространствами. Такой прием предполагал инверти- /рованность культурных векторов: подчеркивая свое отличие от контекстных элементов, культура тем самым формулировала свою специфику.