Исчезновение подачи как символа власти

Царь Федор (1676—1682), ученик монаха и писателя Симеона Полоцкого, носителя латинизированной польской культуры, начал противиться исполнению дворцовых ритуалов. Соблюдая все посты, он не хотел пиров.

Петр существенно изменил жизнь царского двора. Первые перемены произошли в самом начале его правления, произведя настоящий переполох в Кремле. Многие традиционные церемонии были отменены, либо для того, чтобы сэкономить средства, необходимые для ведения войн, либо чтобы оздоровить удушливую атмосферу двора. Например, в 1700 г. Петр положил конец интригам, связанным с традиционной «кормкой нищих». Он приказал закрыть нищим доступ во дворец и лишь раздавать им деньги на дворе. Вторая трансформация в 1712 г. ознаменовала начало больших перемен в связи с переездом царедворцев в Санкт-Петербург.

Стол на царском дворе в новом городе потерял свое былое местническое значение. Подачи вышли из употребления. Петр чаще ел на ходу или на своем ботике, чем во дворце. Приемы стали неформальными, происходили в разных местах, например в Летнем саду, где власть хозяина проявлялась лишь в запрете покидать место праздника, не выпив достаточно много за здоровье государя. Это были в целом светские приемы, организованные и проводимые в соответствии с рациональным этикетом, который почти не имел ничего общего с магическим зарядом, довлевшим над священными столами прошлого.

Лишь одна церемония осталась по-прежнему демонстративной с точки зрения символики кормленческой функции самодержавной власти: коронование в московском Кремле сопровождалось великолепным столом в Грановитой палате. Вот как понималось значение этого обеда в конце XIX в.: «Главное в этом торжестве состоит в том, что государи императоры совершают трапезу на тех же тронах, на коих они восседали в Успенском соборе, и в тех же порфирах, в которых они пребывали в храме. Символическое значение этого обеда — единство и единение Царя с Государством»2. В связи со всеми предшествующими наблюдениями и ходом рас- суждений можно сказать, что в Грановитой палате демонстрировалось единение атрибутов царской власти — трона и порфиры — с местом и ролью Царя за столом. Здесь восседал щедрый Кормилец: ведь коронование сопровождалось раздачей щедрых подарков, чинов и наград, всякого рода законодательными милостями, а также угощением не только знатных и почетных, например на Соборной площади Кремля, как это было при Елизавете Петровне, но и простого народа. Если после венчания на царство Бориса Годунова народ гулял двенадцать дней, то после коронования Николая I 22 августа 1826 г. праздники и пиры неустанно шли весь сентябрь, а 16 сентября было дано угощение простому народу на Девичьем поле. «Столы для пиршества были расставлены на три версты, и пироги везли на возах саженями, по выражению Пушкина, как дрова»3. А 18 мая 1896 г. задолго до начала народного праздника толпа в несколько сотен тысяч двинулась к месту раздачи угощения на Ходынском поле так стремительно, что стихийной силой смяла более тысячи человек.

При преемниках Петра вернулись к роскошному образу жизни и соответственно столам, но теперь уже согласно европейской моде.

При Екатерине II пришла мода на куртаги, собрания вокруг императрицы. В ходе таких собраний слушали итальянскую музыку, играли в карты и болтали5. За столом императрица предпочитала оставаться в тесном кругу друзей. По воспоминаниям Н. Брусилова: «Стол был круглый (т.е. без главенства. — Т.К.). Тогда кушанья все ставили на стол, блюда все были покрыты крышками. Приглашенные все собирались в бриллиантовую комнату в ожидании выхода государыни. Перед выходом камердинер Ї.К.Зотов, отворив дверь, кричал: “Крышки!” Сейчас крышки с блюд снимались, и входила государыня. (...) На стол ставились четыре золотые чаши, а иногда перед государынею ставили горшок русских щей, обернутых салфеткою и покрытых золотой крышкой, и она сама разливала. Государыня кушала на золотом приборе, прочие на серебре»6.

Имитация западной моды заменила подачу, которая в течение длительного времени была важным ритуалом, выражающим веру в то, что от него зависела связь (расположение или нерасположение) между хозяином и его слугами. Подача уступила место театрализованным мизансценам, которые, тем не менее, тоже имели символическое значение.

Могущественные фавориты Елизаветы и Екатерины II пускались в разорительные предприятия, для того чтобы у себя во дворцах продемонстрировать свое богатство и тем самым власть. Их вдохновляла античность, и они имитировали самые знаменитые пиры греков и римлян. Так, в 1791 г. во время праздника, организованного в честь Екатерины II, князь Г.А.Потемкин, желая превзойти императора Элагабала (III в.), известного своими экстравагантными угощениями, украсил зимний сад в Таврическом дворце плодами, сделанными из драгоценных камней.

«Афинские вечера» у графа Валериана Зубова, наилучшим образом представлявшие эпикурейство русских бар, или ироничные имитации пира-оргии Тримальхиона у Н.А.Дурасова, тонкого знатока гастрономии, так же как другие санкт-петербургские пиршества, оставили свой след в мемуаристике7. Одни пиры, как вышеуказанные, явно демонстрировали могущество хозяина, другие, интеллектуальные, имитировали греческий симпосион (беседа, чтение, импровизация стихов, философствование за вином после ужина), третьи, как дружеские «пиры мудрецов», участников известного кружка «Арзамас» пушкинских времен, напоминали, скорее, «пародию на евхаристию»8.

В Москве графы Разумовские, Шереметьевы, Чернышевы, Салтыковы и другие веселились после отставки, предлагая раз в неделю обеды для приглашенных и... не приглашенных. Вот что с некоторой долей ностальгии утверждает об этом автор середины XIX в.: «Да, именно и для не званых, ибо всякий имел право, будучи одет в униформу, т.е. в мундир, приходить к ним и садиться кушать за один стол с гостеприимным хозяином. Обыкновенно эти непрошеные, очень часто незнакомые посетители собирались в одной из передних зал вельможи за час до его обеда, т.е. часа в два пополудни (тогда рано садились за стол). Хозяин со своими приятелями выходил к этим своим гостям из внутренних покоев, нередко многих из них удостоивал своей беседы и очень был доволен, если его дорогие посетители не чинились, и приемная его комната оглашалась веселым, оживленным говором. В урочный час столовый дворецкий докладывал, что кушанье готово, и хозяин с толпою своих гостей отправлялся в столовую. Кто был с ним в более близких отношениях, или кто был почетнее, те и садились к нему ближе, а прочие размещались кто как хотел, однако по возможности соблюдая чинопочитание. Но кушанья и напитки подавались как хозяину, так и последнему из гостей его — одинакие»9.

Любой дворянин, желающий укрепить свой престиж, нес большие представительские расходы, чтобы впечатлить публику роскошными или благотворительными обедами. Христианское милосердие предполагает действия, рассматриваемые в других случаях как проявление могущества. С точки зрения христианина считалось добродетелью приютить и накормить одного или нескольких человек, часто бедных родственников («нахлебники», «приживальщики», термины, указывающие на людей зависимых). С социальной же точки зрения прием у себя зависимых людей предполагает наличие авторитета кормильца. Открытие народных столовых было также двусмысленным актом: ведь Демидовы, пожертвовавшие на открытие в 1858 г. в Москве шести столовых, представлялись и добрыми христианами, и благодете- лями-кормильцами.