Живучесть практики кормления

Петр Великий дал первый импульс к переменам придворной жизни, после его смерти его единомышленники, несмотря на сопротивление знати, добились европеизации образа жизни при пюре. Традиционная обрядность, которая подчеркивала магические связи с монархом, уступила место европейскому этикету.

Во вновь созданных институциях, например в Сенате, жалованье было повышенным. Иностранцам в целом платили лучше, чем россиянам. Рост жалованья увеличивался год от года, и, несмотря на то что денег не хватало для ведения войны, строительства Санкт-Петербурга и финансирования других неотложных начинаний, «кормиться отдел», имея жалованье, стало преступлением, и любая взятка осуждалась как незаконная.

Указ Петра 1714 г. против лихоимства был выдержан в этом духе и рассматривал службу чиновников как долг перед государством. Восемь лет спустя, в отсутствие результатов, Сенат потребовал, чтобы все чиновники поставили свою подпись под именным указом Петра 1714 г., взяв на себя обязательство не злоупотреблять своим служебным положением.

Однако, несмотря на попытки государственной рационализации, после смерти Петра правительство, озабоченное большим дефицитом бюджета в 1726 г., не нашло ничего лучшего, как сократить число чиновников и уменьшить их оклады. Тем самым оно подтолкнуло новоиспеченных чиновников и вчерашних приказных к привычному для них кормлению от дел11.

«По мнению моему, жалованья давать не подлежит, а позволять

І >рать акциденции от дел против прежнего, чем без нужды доволь- сгвоваться могут, дела могут справнее и бес продолжения решиться, понеже всякой за акциденцию будет нелестно трудиться»12.

Несмотря на видимость, эта аргументация князя Меншикова опиралась отнюдь не на лифляндский опыт, а на народную куль туру, носителем которой и был бывший торговец пирогами, «безродный баловень судьбы». Указ Верховного Тайного Совета от 23 мая 1726 г. выразил суть желаемого старыми русскими словами: «По прежнему обыкновению (довольствоваться им) с челобитчиков, кто что даст по своей воле (...), а ежели подьячие будут чинить волокиты, и будет на них от кого челобитье, и за то наказывать их»13.

Попытка Петра ввести контроль над соблюдением закона в области финансов и юстиции равным образом потерпела крах в 1727 г. Либо сами фискалы, которым поручался контроль, быстро поддавались искусу урвать от данной им власти, либо те, кто не мыслил свою службу без традиционной прибыльной кормушки, оказывали им упорное сопротивление: «В немецких одеждах по-прежнему сидел старомосковский кормленщик, привыкший служить постольку, поскольку кормится от дел. Характерно, что не признавали над собой контроля, кроме царского, самые верные и умные соратники Петра»14.

Институт фискалов, созданный для того, чтобы служить интересам государства, не был понят ни населением, ни самими фискалами. Население восприняло этот институт как чрезвычайное установление, где можно было разоблачить злоупотребления администрации и быть услышанным (наподобие Челобитного приказа, который существовал в XVI—XVII вв.). Кроме того, жалобщики ожидали от фискалов, что они будут играть роль посредников между ними и монархом. Что же касается самих фискалов, то они не поняли замысел Петра: представления, которые они имели о своем назначении, не отличались от тех, которыми руководствовалась традиционная администрация.

Императрица Екатерина II вновь попыталась заменить традиционные отношения, которые доминировали в административной системе. Однако ее манифест от 15 декабря 1763 г. «О наполнении судебных мест достойными и честными людьми, о мерах к прекращению лихоимства и взяток...» не дал обнадеживающих результатов. Императрица удвоила жалованье некоторым категориям чиновников и ввела казенное денежное жалованье для всех служащих, но это не отвратило их от практики кормлений. Пост воеводы по-прежнему оставался весьма престижным из-за доходов, которые он обещал. Претендент на этот пост, как и в XVII в., обращался к императрице со словами: «Прошу отпустить покормиться»15. И императрица разрешала, не вспоминая о злоупотреблениях.