Символ как органическая форма в КОС
Задавая вопрос о природе символа, обратим внимание на то, как человек видит? Многое из того, что мы видим, имеет лишь служебную, подчиненную роль: знак указывает на нечто другое и, показав это нам, умирает.
Он не имеет собственной ценности. В случае с символом дело обстоит иначе. М. Мамар- дашвили обращает внимание на следующее обстоятельство: есть как бы два режима психической деятельности человека, назовем их пассивным и активным. В первом случае мы не воспринимаем массу фактов внешнего мира: так люди в речевом потоке не воспринимают слов. Второй режим действует иначе: мы слышим эти слова, они воздействуют на нас. Из-за чего? Из-за их художественной силы — силы стиха. «Поэзия заставляет нас слышать слово», — говорит философ[71]. И эти слова — уже не знаки, но символы. Они выступают первообразами целых классов явлений, оставаясь одновременно и образами самих себя. Например, Истина. Или Красота. Или Мудрость.Если в случае со знаком слово играет роль зависимую, оно сообщает информацию и исчезает, то символ суть остановленное слово, поставленное перед нашим сознанием так, что мы видим его самого, и, более того, то, на что оно показывает нам, нечто «не видимое» глазами, а факты преображаются в то, что само по себе первично, прообразно, первообразно (то есть не образ вещи, но сама Вещь), связываются с ним. Такими первообразами, составляющими «некий первичный слой»[72], пласт «преображений», являются прежде всего художественные и религиозные символы. Они есть в любой культуре. Например, изображения Богов, соединяющие в себе и искусство, и религиозный смысл. Г. Гегель писал, что главная цель искусства — чувственное изображение Абсолютного. В чем здесь проблема? В том, что Абсолютное неподвластно нашим ощущениям: Оно невидимо, неслышимо, неосязаемо. А искусство делает его чувственно данным человеку.
На это обращает внимание и М. Мамардашвили, говоря об иконе. Она показывает иной мир, мир Божественный. Она ведет за собой душу на небеса. Это возможно только в активном состоянии психической жизни, в которое мы впадаем через символ. Так совершается переход в иное измерение, возникает преображение сознательной жизни. Это измерение содержит в себе «первичный, метафизический элемент, элемент сверхопытный»[73], невскрываемый в опыте чувств. Так вот, символ есть организм, заложенный в сознании, «вечный в воображении», какписал В. Блэйк, «принимаемый за ничто обычным челове-
110
ком» .
С одной стороны, символ воспринимается органами, кои исчезают в акте восприятия, — душой, умом, верой. Исчезают потому, что мы их не осознаем в этом акте. С другой стороны, он, символ, вечен в нашем сознании или воображении, как пишет поэт. Ибо психические органы и сознание — вещи разные, можно сказать, противоположные. Психика эпистемоло- гична, сознание онтологично. Поэтому организм символа относится к онтологии, он бытийствует как вещь. Поэтому он вечен.
Органы, познающие символ, не воспринимаются в повседневности. Это потому, что сам факт видения символа необычен, это есть факт творчества форм, «исключительный акт, требующий гениальности»[74].
Что такое форма? Это место доведения до актуальной полноты всего, что в него попадает. Актуальность же означает приостановку, «стояние перед», и созерцание того, пред чем мы остановились. Форма срастается с символом, переливается в него, становится им. Например, такими являются органические формы искусства, наполняющие и роман М. Пруста.
Писатель показывает идею, подробно прокомментированную философом: мы принадлежим двум мирам — миру чувств и миру мыслей (не понимайте это иерархично!). С нами случается событие, мы его переживаем в первом мире и называем, мыслим о нем — во втором. Так вот, процессы, идущие в обоих мирах, происходят одновременно. Ибо между ними существует непрерывная связь, стягивающая эту двойственность в единство.
Если видеть действительность таким образом, то она становится чудом, она живет в полифонии смыслов, и она внушает нам ту идею, что «мы можем установить соответствие» между мирами, как писал М. Пруст. Соответствие в виде аналогии или метафоры. Или символа.Живая или органическая форма является такой потому, что изнутри себя порождает то, формой чего она выступает. В акте творчества соединяются событие и его описание, возникает третий мир — символический, мир чистых форм. Представим себе, что этот мир — текст. Его можно читать, можно не читать. В него можно погружаться, можно его поки - дать. Тогда символ будет таким словом этого текста, за которым не стоит чувственно данная реальность, но лишь Сознание. Идеальный читатель этих слов — «универсальный наблюдатель» (термин А. Пятигорского) или «картезианский человек».
Символ постоянно рождает жизнь, создает новые символы, тоже живые. И так — бесконечно. Слова сначала вспыхивают в воображении, затем онтологизируются. Или наоборот: возникая как данность, поражают наше воображение и становятся источником новой жизни. «Мы еще живы, но мы живы потому, что мы держимся за слова», писал А. Белый.
Символ — слово, форма, жизнь, состоящая из двух взаи- мосоответствующих частей, принадлежащих разным мирам. Существует «зазор», провал, пропасть между тем, что мы чувствуем вовне и тем, о чем мы думаем изнутри. Когда две части, находящиеся по разные стороны пропасти, вдруг совпадают, тогда ищите символ. Ведь символ — вещь, прорастающая в две реальности — в онтологию чувственно данного и в онтологию сознания. В то, что мы видим вовне, и в то, что мы воображаем изнутри. В соединении этих двух половин возникает новый смысл, возникает новая жизнь.
4.4.