Символическое значение подачи

Таким образом, в конце XVII в., сто пятьдесят лет спустя после так называемой отмены, система кормлений оставалась вполне действенной. И если она все это время как бы маскировалась в новые виды практик, то подача, наоборот, демонстративно присутствовала на виду, подчеркивая кормленческую функцию верховной царской и патриаршей власти.

Прежде всего, надо отметить нововведения Софьи Палеолог, племянницы последнего византийского императора и супруги Ивана III с 1472 г. Она была чрезвычайно требовательна в вопросе о церемониале, который монарх должен был продумывать и соблюдать. Благодаря ей грубые пиры становились роскошными и приобретали театральность. К середине XVI в. дипломатические источники выделяют два типа застольных приемов: один официальный (стол), в роскошном ритуальном духе, предполагавшем подачу; и второй, на старинный лад (пир), с музыкантами, танцорами и шутами, в ходе которого приглашенные веселились, иногда в масках. Развитие дипломатических отношений, которые влекли за собой тщательную предварительную разработку аудиенций и приемов, также сыграло свою роль37. Но самым важным было, без сомнения, установление иерархии или местничества, регламентировавшего, наряду с другими ситуациями, и размещение за столом по месту, которое учитывало старшинство и рода, и физического лица, и разряд и, следовательно, определяло степень близости к царской особе. Именно соперничество за места во время застолий вызвало первые местнические споры и дало развитие служебно-родовому местничеству как характерному явлению Московской Руси38. Споры часто принимали резкие формы (уход гостя с пира, драки, даже убийства). Ссоры случались иногда и после 1682 г., когда местничество было официально отменено.

Подача участвовала в дифференциации знати, т.е. в установлении и поддержании местничества. Она способствовала созданию царского образа самодержца. Вполне можно думать, что харизма царя отчасти была обязана этому кормленческому ритуалу. Анализируя один из жестов царя Бориса Годунова, можно довольно ясно понять значение ритуального дара. Однажды перед отъездом посланника германского императора Николая Варкоча царь предложил ему наполненный кубок, сопровождая свой жест словами: «Ты поплывешь на корабле. Именно из корабля пью я за твое здоровье и прошу Господа сделать твой путь счастливым». Кубок имел форму корабля, и жест Бориса не был продиктован этикетом, он был ритуальным, т.е. так, манипулируя предметом, воспроизводящим средство передвижения гостя, и произнося напутствие, Борис уже тем самым оберегал путника41.

В материальном контексте, созданном кормлениями, ритуальный жест в виде подачи выражал харизму дарителя-кормителя. Утверждая это, я помню, что французские гранды создавали кли- ентелы, держа стол «открытым»42, и что французский король был официально признан верховным кормильцем со времен Карла Великого43. Однако эти практики во Франции свидетельствуют

о существовании в среде французской знати полицентризма, параллельного или оппозиционного по отношению к королю, во всяком случае так было до правления Людовика XIV.

Во Франции реализация функции кормильца в XVII—XVIII вв. отличалась от российского варианта не только в центре, но и на местах. Здесь не было ничего похожего на систему кормлений. Наблюдением за исполнением законов, связанных с распределением продовольствия, занималась королевская администрация. Вот что пишет об этом специалист:

«Задача заключалась не в том, чтобы кормить народ в точном смысле слова, но в том, чтобы это обеспечить... Производители выращивали зерновые, распределять которые им помогала армия посредников. Миссия властей заключалась в том, чтобы гарантировать для потребителей получение продовольствия в нужное время и по приемлемой цене... Такого рода наблюдение и регламентация получила название “полиции снабжения”. Но собственно снабжение осуществлялось посредством торговли»44.

Полиция продовольственного снабжения явно отличается от системы кормлений. Напомним, что в качестве верховного собственника всех земель русский царь был благодетелем для всех: в конечном счете только он имел власть накормить или нет. Ведь к середине XVII в. все пользователи вотчин и поместий, все служилые, а при их посредничестве и все тяглое податное население кормились благодаря доброй воле царя. Это, конечно, не исключало продажу хлеба и других продовольственных товаров на рынке, но несомненно ограничивало развитие рынка.

Мнение французского народа по поводу кормленческой функции короля лучше всего выражалось во время продовольственных кризисов: «В такие моменты идея заговора быстро распространялась во всех слоях населения. Торговцы, местные нотабли, правительство, включая самого короля, подозревались в предательстве. Французы полагали, что зло связано с политиками. Они были убеждены, что королевство очень богато и способно производить зерно в изобилии... Вместо того чтобы винить природные катаклизмы, народ априори видел причину своих страданий в организованной катастрофе»45.

У русских в подобных ситуациях виноваты были не люди (или же если люди, то ведуны), а природа и мистические силы. И эту особенность точно отразил язык: «Земля не родила...»46 Так имплицитно указывалось на божественную власть земли, а «мать — сыра земля» была вне суждений.

Восприятие плохого урожая или голода как знака воли («хлеб в Божьей воле») или гнева Господня («Бог наводит на каждую страну по грехам ее») было реакцией, типичной для всех верующих людей, как западных католиков, так и восточных православных, не говоря уже о других религиях. Однако в XVII в. во Франции, о которой шла речь в приведенной выше цитате, уже намечались перемены в восприятии последствий от природных бедствий. В массовом сознании происходила постепенная десакрализация продовольственной проблемы: голод как последствие неурожая, наводнения или засухи все чаще и осознаннее вменялся в вину не только природе, но и людям47. В России «бунтовать и волноваться по случаю голода - грешить и идти против Господа Бога. Поэтому-то, — утверждает А.В.Романович-Славатин- ский, — история русских голодов и не знает тех массовых народных волнений, которыми так изобилует история голодов западноевропейских. Голодный бунт в Пскове в 1650 г. — явление исключительное»48. Народный протест в России выражался в своеобразной форме самозванчества: люди поднимались на борьбу ради того, чтобы посадить на трон праведного царя, который являлся среди них. В царе всегда видели благодетеля. Если народный гнев против притеснений и всякого рода бед, в том числе и голода, выплескивался, то направлялся не против царя и не против той власти, которую тот воплощал, а против воров-бояр. Царь не мог быть плохим, он мог быть только ложным. Во всяком народном движении XVII—XVIII вв. восставшие прокладывали тому или иному самозванцу путь к Москве, чтобы он там стал царем49. Лишь в редких случаях народный ропот связывал плохие урожаи и голод с личностью на троне: так, в царствование Анны Иоанновны (1730—1740) говорили, что «хлеб не будет больше расти, пока на троне женщина».

Тем не менее голодающие русские имели все основания, чтобы негодовать на людей: просторы страны и разнообразие климата исключали повсеместный голод, «наряду с неурожайными и голодающими районами всегда встречаются районы изобильного урожая. Хлеб в России всегда найдется, нужно только, чтобы нашлось умение отыскать его, чтобы нашлись деньги купить его, чтобы нашлись исправные пути сообщения для своевременной его доставки в голодающие края»50.

Русские, таким образом, могли бы предположить, что ответственность за их беду ложится на правительство. Но их верования запрещали всякую мысль и действие против божественного установления.

Разумеется, я не отрицаю определенную роль сакрализации кормленческой функции короля, которая имела место во Фран ции, но контраст очевиден. И он свидетельствует о наличии политического измерения во французском случае и о его отсутствии в русском. Подчеркивая важность включения этого измерения в жизнь, С.Каплан пишет: «...Навязчивая идея о голодном заговоре содействовала десакрализации продовольственной проблемы и королевского статуса и тем самым готовила почву для реализации двух важнейших условий ослабления политических, экономических и психологических структур Старого порядка»51.

Контраст, о котором я веду речь, хорошо иллюстрируется двумя знаменитыми триптихами. Триада французского королевства при Старом порядке звучала так: «Юстиция, полиция, финансы». Формула самодержавия, содержательно существовавшая издавна, но сформулированная только в середине XIX в., как если бы живучесть такого рода практики наконец потребовала своего лингвистического выражения, звучала иначе: «Самодержание, православие, народность»52.