Фундаментальные правовые ценности

Что же принадлежит к собственной (чистой) материи права, которой может быть придано столь высокое значение – значение бытия Разума? Ведь к позитивному праву относится множество реалий: нормы, принципы, акты различных уровней и юридической значимости, их документальное оформление, процедуры, действия по применению и толкованию – вплоть до таких, которые близки к делопроизводству и, действительно, создают впечатление о юридической материи как о неком канцелярско-подобном, формалистическом участке нашей жизни.

ло возвышено право как институт цивилизации и был определен образ (понятие) такого права, которое необходимо для новой, либеральной эпохи в истории человечества.

«чистый, a priori законодательный разум, не принимающий в соображение ни одной из эмпирических целей» (Кант И. Указ. соч. Т. 1. С. 283).

263

Тайна и сила права

отношений, да притом с возможностью реализации начал всеобщности, принципа равновесности, равной меры, ответственности. И все это так (при всех немалых издержках, связанных с возможностью произвольного использования юридического инструментария, вольностей и нелепости), что правовая материя остается неизменно настроенной на свободу людей, на их созидательную активность, творчество.

Разве все это не «сам объективированный Разум» в области практической жизни? И какой другой социальный механизм сравним по степени разумности в этом отношении с правом? А если к этому добавить, что уже на самых ранних стадиях цивилизации (да во многом и ныне), когда вся жизнь людей жестко скована непререкаемыми канонами и запретами, право – единственная из форм социальной регуляции, настроенная на дозволения, на субъективные права, на свободу человека, то что еще, кроме Разума, может объяснить такое своеобразное нормативно-юридическое построение социального регулятора, недаром именуемого «право»? Наряду с нормативно-юридическим построением социального регулирования, определяющей фундаментальной ценностью являются

специфические правовые идеи и принципы.

Важно сразу же заметить, что речь в данном случае идет не о любых представлениях по юридическим вопросам, а о специфических идеях и принципах, которые основаны на правовых понятиях, выражающих в обобщенном виде своеобразие правовой материи.

А теперь о том главном, что характерно для фундаментальных правовых ценностей.

Отмечая значение для права нормативно-юридического построения и специфических правовых принципов, следует отнести к фундаментальным правовым ценностям и юридические конструкции (во всех их многообразных разновидностях).

Ранее, при рассмотрении правовой материи, уже говорилось о том, что юридические конструкции – это не нечто внешнее в праве, не некое юридико-техническое его оформление, а сама особая, собственная плоть права. Сейчас же, пожалуй, следует сказать еще определенней. Юридические конструкции, выражающие в каждом случае особые типовые соединения прав, обязанностей, ответственности, юридических фактов, процедур и т.д., – это тоже основное и решающее, что характеризует своеобразие и богатство права как особого социального феномена. Понимание и постижение права – это во многом понимание и постижение выраженных в нем юридических конструкций, таких как

«право собственности», «деликт», «обязательство», конструкции различных договорных типов, состав преступлений и т.д.

264

Глава восьмая. Право – высшее назначение

С этой точки зрения надо видеть, что юридические нормы со своей логической структурой, субъективные юридические права и обязанности в их многообразных сочетаниях и многое другое, относящееся к юридической догме, представляют собой (если, понятно, вычесть из всего этого некоторые общие правила и приемы делопроизводства, оргтехники и субъективные недоработки, промахи, так сказать, «формалистические излишества» и законодательные вольности) объективированные, отлитые в строгие логические формы юридические конструкции – итог практики, обобщение опыта и в этом отношении достижение ума, свершение мысли.

Более того, достойно пристального внимания то обстоятельство, что и другие фундаментальные правовые ценности также входят в круг юридических конструкций. Характерное для права нормативно-юридическое построение социального регулирования – это тоже конструкция, притом именно юридическая.

Таковы, в частности, такие идеи и одновременно юридические конструкции, как ответственность за вину, презумпция невиновности, а также принципы правосудия, содержащиеся в соответствующих юридических конструкциях организации правосудного дела, и т.д.

держащихся в одном из значительных достижений законодательной культуры новейшей истории – Германском гражданском уложении (1896–1900 гг.) (далее – ГГУ).

Этот правовой шедевр немецкой юриспруденции подспудно, через свое юридико-конструктивное содержание, правовые идеи и принципы отражал передовую идеологию конца XIX в. – взгляды либеральной буржуазии и выраженные в них общие демократические начала. В таком качестве он действует и до настоящего времени.

То обстоятельство, что в этом законодательном документе передовая идеология оказалась «спрятанной» в юридических конструкциях, иных, нередко весьма формалистичных структурах и принципах, не всегда принимается в расчет. Отсюда, надо полагать, то недоумение, которое слышится в рассуждениях современных исследователей, спрашивающих: «Как могло случиться, что ГГУ сумело пережить все политические, экономические и социальные кризисы новейшей германской истории, включая и полное извращение правовой жизни в период гитлеризма, и сохраниться почти в неизменном виде?»1.

1 Цвайгерт К., Кётц Х. Указ. соч. Т. 1. С. 228–229.

265

Тайна и сила права

Между тем здесь все «могло (и, добавлю, должно было) случиться» именно так, потому что правовые идеи ГГУ и тем более их мировоззренческий подтекст – либеральные воззрения, утвердившиеся в конце XIX в., оказались растворенными, спрятанными в юридической технике, в, казалось бы, заскорузлой юридической схоластике, в правовых конструкциях, специальных юридических идеях и принципах. А то обстоятельство, что во всей этой догматической формалистике кроются взрывные идеи, принципы и ценности истинно демократического значения, по всем данным, не приходило в голову и не могло

прийти партийным бонзам и идеологам нацистского рейха.

Но есть что-то от добрых начал нынешней эпохи и судьбы человечества в том факте, что эти идеи, принципы и ценности либерализма, долгие годы дремавшие в юридической схоластике, тотчас же сработали, как только Германия во второй половине 1940-х гг. освободилась от режима фашизма, прошла стадию покаяния и, сообразно продуманной реформаторской политике, встала на путь формирования современного гражданского общества с высокоразвитой постиндустриальной экономикой и высокой правовой культурой.

Нечто похожее (до и частично после начала «эпохи реформ») произошло и в Советской России. И тут коммунистические вожди и их идеологи, предав анафеме частное право и попытавшись построить гражданское законодательство по большевистским канонам, проморгали тот факт, что частноправовые начала живут в самой материи и технике гражданского кодекса (в особенности в варианте 1922 г., во многом построенном по материалам дореволюционного проекта российского Гражданского уложения).

Жаль только, что у российских реформаторов при определении курса и механизмов начатых в 1990-х гг. «кардинальных реформ» не оказалось нужной подготовки и соответствующей нацеленности на то, чтобы использовать не заморский опыт, во многом чуждый нашей культуре, а чудом сохранившийся в условиях советского тоталитаризма потенциал гражданского права для проведения последовательно демократических преобразований. Тем более что этот потенциал с опорой на мировой опыт получил развитие и обогатился в принятом уже в ходе реформ современном Гражданском кодексе России.

Нужно – хотя бы в качестве урока на будущее – видеть, что истоки неудач российских реформ, помимо иных неблагоприятных факторов, кроются не только в преимущественной ориентировке при проведении реформ на силу власти, но и в ограниченном и неквалифицированном использовании потенциала права, по-марксистски воспринимаемого

266

Глава восьмая. Право – высшее назначение

в основном как сугубо оформительский инструментарий, причем чуть ли не исключительно направленном на восприятие зарубежных образцов, далеко не всегда, однако, адекватных и приемлемых (например, конструкция акционерного общества как способа приватизации, доверительная собственность и др.).