Добрые приметы

КАЗАЛОСЬ БЫ, романтическая эйфория быстрых демократических перемен с образованием летом 1989 года постоянно действующего Верховного Совета стала переходить в реальное дело, в достаточно осмысленную и квалифицированную законодательную работу.

«агрессивно послушным большинством» (по меткому выражению Ю. Афанасьева) и демократически настроенными депутатами носили ожесточенно-непримиримый характер, то в области законодательного дела, особенно по экономическим и социальным вопросам, в комитетах и на пленарных заседаниях Верховного Совета торжествовала в основном рабочая атмосфера, стремление выслушать и понять друг друга, рассматривать в качестве основы решения мнение специалистов – авторитетов в области экономики, правоведов.

Быть может, именно в это время, когда стала отпадать сугубо идеолого-политическая мотивация при принятии законов, возникло понимание того, что законы – это не просто политика, а трудное профессиональное дело, требующее глубоких профессиональных специально-юридических знаний? Да, быть может... Жаль только, что это понимание вскоре стало исчезать, и вместо него воцарилось убеждение (господствующее и поныне), что любой человек, избранный в представительный орган, – это уже законодатель, готовый тут же, с ходу,

«прописывать» законы.

В эту же пору, летом 1989 года, случилось еще одно событие, которое также можно с полным основанием отнести к добрым приметам, подогревающим романтические настроения. Об этом событии, впрочем, стоит рассказать поподробнее.

34

Глава вторая.

ДО СЕРЕДИНЫ лета 1989 года все более или менее крупные юридические документы проходили через высшую партийную инстанцию, созданную ленинским гением, Политбюро ЦК КПСС, место средоточия партийных вождей. Политбюро утверждало проект закона (о чем даже с бахвальством до осени 1989 года писалось в официальных отчетах, публикуемых в газетах), и тогда остальное было, как говорится, делом техники: нормативный документ принимался Верховным Советом строго в том виде – до буковки, до запятой, – в каком он «вышел» из партийных канцелярий.

И вдруг все круто изменилось.

Мне неведомо, что предшествовало описываемому повороту событий – было ли решение высшего партийного ареопага «отпустить» Верховный Совет, или все ощутили неостановимость нарастающего демократического вала, или пришло время тонких расчетов опытного партийца А. Лукьянова. Но я могу совершенно точно назвать день и даже час, – что в жизни случается крайне редко, – когда впервые за всю многодесятилетнюю историю советского общества было принято законодательное решение, минуя все партийные инстанции.

А дело было так.

31 июля 1989 года на пленарном заседании обеих палат Верховного Совета шла рутинная работа по утверждению указов, принятых Президиумом еще прежнего Верховного Совета. Указы были разные: о праздничных днях, об аренде, о налогообложении кооперативов, какие-то еще. Все они в один из предшествующих дней были одобрены с поправками на заседании Комитета по законодательству. И вот теперь, после прокручивания по многу раз одного и того же, указы один за другим утверждались на пленарном заседании. Я во что-то углубился, что-то писал, не относящееся к повестке дня.

Неожиданно председательствующий (в тот день – А. Лукьянов) пригласил меня на трибуну. Оказывается, возникли острые вопросы в отношении новой редакции статьи 7 Основ законодательства об уголовной ответственности. Статьи самой что ни на есть политической, партийно-идеологической (об ответственности за «антисоветскую пропаганду», за агитацию и призывы к свержению советского строя).

35

Уроки. Тяжкий путь России к праву

но сказал, обращаясь ко мне: «Соберите в перерыве Комитет, отработайте текст, а после перерыва продолжим».

Я сделал объявление, пригласил на заседание членов Комитета и всех желающих, и, наскоро отобедав, мы собрались в Малом зале.

На заседание пришли почти все члены Комитета, ряд председателей других комитетов и комиссий, видные депутаты (помнится, был академик Велихов), пришел министр юстиции с учеными-экспертами. Почувствовали что-то интересное, пощелкали аппаратами фоторепортеры, пострекотали камерами телевизионщики. Вечером во «Времени» промелькнул короткий репортаж, правда, без тех комментариев, которых это быстротечное, чуть сумбурное заседание заслуживало. И вот мы фраза за фразой, действительно сообща, в открытую голосуя, без оглядки на авторитеты, к концу двухчасового перерыва отработали текст статьи, да так, что ее содержание существенно изменилось, ответственность резко сузилась (уголовно наказуемыми были

признаны публичные призывы к насильственным акциям).

Работа над текстом заканчивалась уже тогда, когда звенел третий, завершающий звонок, приглашающий депутатов на заседание, и я сразу же явился на трибуну с ворохом бумаг, поверх которого лежала страница с бегло написанным текстом только-только «испеченной, тепленькой, дымящейся» статьи проекта закона. И этот проект законоположения тут же (без каких-либо консультаций и партийных санкций, даже без предварительного оповещения председательствующего о сути коррективов) был принят и стал действующим законом. Напомню, это было 31 июля 1989 года. Время 4 часа 15–20 минут.

На следующий день, заседая до поздней темноты, Комитет по законодательству (с участием министра финансов, будущего премьера, гэкэчеписта Павлова, главы кооператоров В. Тихонова, других депутатов) в том же свободно-деловом стиле отработал спорный указ о налогообложении кооператоров. И опять на следующее же утро, без проволочек, без каких-либо консультаций и оповещений, сессия приняла законопроект о налогах.

С тех дней и началась самостоятельная законодательная работа Верховного Совета, других законодательных собраний. Исчезли из официальных сообщений о заседаниях Политбюро строчки об утверждении или даже о рассмотрении того или иного законопроекта. Хотя, судя по ряду данных, партийные иерархи стремились не выпускать законодательство из своих рук, ну, пусть по идеологически острым вопросам, их тревожащим. Секретари ЦК приглашали влиятельных депутатов «на чай» (слава богу, меня миновала чайная чаша сия), кое-

36

Глава вторая. Рухнувшие иллюзии

кому из «верных» депутатов тайком показывали решения Политбюро по тому или иному пункту законопроекта, просили хотя бы «не возражать»; глашатаями такого рода решений внезапно становились чуть ли не самые крайние свободные радикалы (которые потом, впрочем, также, казалось бы, внезапно становились ура-патриотами, верными защитниками режима, возглавляли другие радикальные течения, теперь уже с иным знаком...).

Но как бы то ни было, уже с осени 1989 года путь к тому, чтобы превратить в нечто реальное те самые романтические правовые мечтания, которые еще год-другой до этого соотносились с какой-то очень далекой, притом весьма призрачной, перспективой, казалось, был полностью расчищен.

И ЕЩЕ ОДИН добрый знак. С самого начала деятельности Верховного Совета в центре законодательных работ оказалась «цивилистическая материя» – институты, принципы и нормы гражданского права. То есть как раз «наследие прошлого», проблемы, которые охватывали ранее упомянутый сложный, тонкий, отработанный юридический инструментарий, являющийся для меня и моих коллег по цивилистике предметом профессиональных знаний (пришедшие в Верховный Совет, а вслед за тем – в Комитет по законодательству А.А. Собчак, Ю.Х. Калмыков, ряд других правоведов были именно специалистами по гражданскому праву).

Дело в том, что для решения назревших проблем экономического развития потребовалось привести в действие конструкции и юридические механизмы, сориентированные на товарно-рыночные отношения. А это и есть цивилистика, самая утонченная, отработанная,

«самая правовая» сфера права, которая в силу парадоксальных (ранее упомянутых) исторических причин получила известное развитие в неблагоприятных для нее условиях – условиях советского общества – и оказалась как бы «на изготовке» при решении вопросов, связанных с намечавшимися переменами в советском обществе.

1.