VI 11.5. Конкретизация прав

Этот перевод предполагает конкретизацию (а) личности субъекта (субъектов) обязанности, который должен (которые должны) соблюдать или осуществлять права А; (6) содержания обязанности, в терминах точных дескрипций действий, включающих время и другие обстоятельства и условия применимости нормы, предписывающей обязанность; (с) личности А или дескрипции группы, в которую входит А, — коррелятивного субъекта (или коррелятивных субъектов) права требования (в хохфелдовском смысле «права требования»);

(<і) условий, при которых субъект права требования утрачивает свое право требования, включая условия (если таковые имеются), при которых он может отказаться от релевантных обязанностей; (е) прав требования, правомочий и свобод субъекта права требования в случае неисполнения обязанности; и, главное, (/) свобод субъекта права, включая точное указание границ этих свобод, т.е.

Воспользовавшись удобной современной дистинкцией, мы можем сказать, что люди (или правовые системы), по сути разделяющие одно и то же понятие (concept) о каком-то праве (например, о праве человека на жизнь или на справедливое судебное разбирательство), могут, однако же, иметь разные представления (conceptions) об этом праве, так как их конкретизации пунктов (а) — (/) различны, отчасти потому, что различны рассматриваемые ими обстоятельства, а отчасти потому, что конкретизация обычно предполагает некий волевой процесс выбора из более или менее одинаково приемлемых альтернатив. Как я уже сказал, когда говорил о предпочтении, отдаваемом законоведами двучленной речи о правах (VIII. 2), меняющиеся и даже конкурирующие конкретизации в терминах трехчленных прав могут понятным образом объединяться их общим отношением к одному и тому же предмету обсуждения — двучленному праву (например, праву на жизнь или на справедливое судебное разбирательство).

Как должен происходить этот процесс конкретизации и установления границ? Как должны разрешаться коллизии прав? Иными словами, когда человек пользуется своим «правом», до какой степени другим позволительно препятствовать ему в этом при осуществлении ими того же самого права, а также других прав? Я полагаю, есть только одна возможность ответа: мысленно созерцать определенный образец (pattern) или ряд образцов человеческого характера, поведения и взаимодействия в сообществе и выбирать такую конкретизацию прав, чтобы она в тенденции поддерживала принятый нами образец или ряд образцов.

Поэтому мы будем помнить, с одной стороны, что искусство со всеми его (часто соперничающими) формами и канонами действительно лучше кустарщины, что культура действительно лучше невежества, что доброе имя, неприкосновенность частной жизни, собственность — действительно аспекты человеческого благосостояния или важные средства его достижения, что дружбе и уважению к человеческой личности действительно угрожают ненависть, групповая пристрастность и половая распущенность, что дети действительно получают пользу от образования, которое открывает горизонты и указывает пути... С другой стороны, мы будем помнить, что рабство, инфантилизм и ханжество — действительно виды зла, что цельность и подлинность в самоконституировании — действительно необходимый стержень человеческого благосостояния, что там, где «патернализм» в отношении части политического сообщества оправдан, он, как и воспитательная функция родителей, должен быть не более чем помощью и поддержкой в самоисправлении и самоопределении и что разрешение всех этих проблем, связанных с правами человека, есть процесс, в ходе которого могут предлагаться и обсуждаться различные приемлемые варианты и выбор между ними должен быть сделан через какую-то процедуру принятия решения — властную (authoritative), но не претендующую на то, чтобы быть непогрешимой, или на то, чтобы положить конец дальнейшему рациональному обсуждению или воспретить пересмотр решения.

Правам человека (не говоря уже об общественном порядке и морали, составляющих необходимую основу для их осуществления), конечно, могут угрожать такие применения речи о правах, при которых, будь то искренне или рассчитывая схитрить, преждевременно придают окончательный, или абсолютный, статус тому или иному из прав человека (например, праву собственности, праву заключать договоры, праву собраний, праву на свободу слова). Однако, если иметь в виду логику речи о правах и ее место в практическом разуме, заботящемся о человеческом процветании, современное использование правопритязаний в качестве главного козыря в политическом дискурсе все-таки (несмотря на сомнительное происхождение этой практики, появившейся в XVII столетии, и злоупотребление ею со стороны фанатиков, авантюристов и корыстных политиков с XVIII столетия до наших дней) следует признать ценным дополнением к усвоенному нами словарю практической разумности (т.е. продолжением традиции «доктрины естественного права»). Потому что, во-первых, в современном использовании речи о правах верно подчеркивается равенство, та истина, что всякий человек — средоточие человеческого процветания, которому должен содействовать и он сам, и любой другой. Иными словами, речь о правах удерживает справедливость в центре нашего внимания. Во-вторых, она помогает противиться соблазну «подсчетов» консеквенциалистов (правда, поскольку многие права не являются абсолютными, действительная критика таких подсчетов может быть более прямой: V.6). В-третьих, поскольку права должны указываться и указываются подробно, современная речь о правах раскрывает недифференцированную ссылку на «общее благо», доставляя рационально детализированное перечисление различных аспектов человеческого процветания и основных составляющих такого образа жизни в сообществе, который в тенденции способствует всестороннему процветанию человека.