VIII.4- Права и общее благо

Всеобщая декларация прав человека, провозглашенная Генеральной Ассамблеей Организации Объединенных Наций в декабре 1948 г., была взята за образец не только для Пактов ООН О гражданских и политических правах и Об экономических, социальных и культурных правах (1966), ной для Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (1950), которая, в свою очередь, стала образцом для многочисленных Биллей о правах, вошедших в Конституции государств, получивших независимость после 1957 г., в особенности внутри (Британского) Содружества*.

Примечательны две особенности всех этих документов. Пер - вая: в каждом документе используется не одна, а две основные канонические формы — (А) «Каждый человек имеет право...» и (В) «Никто не должен...»17. Ясно, что формальная логика речи о правах позволяет, посредством обращения терминов и соответствующих отрицаний, преобразовать одну форму в другую. Значит, была возможна единая каноническая форма. Решение использовать две различные формулы не может быть обусловлено логической беспомощностью или просто стремлением к стилистическому разнообразию. Чтобы понять рациональность этого решения, нужно обратить внимание на вторую особенность, общую для всех названных документов, а именно: об осуществлении провозглашенных «прав и свобод» говорится, что оно «подлежит ограничению». В некоторых документах (например, в Европейской конвенции) ограничения перечислены в тексте ряда статей вместе с перечислением соответственных прав. В других документах об ограничении сказано только раз, в общих словах. Так, ст. 29 Всеобщей декларации гласит:

«1. Каждый человек имеет обязанности перед обществом, в котором только и возможно свободное и полное развитие его личности.

2. При осуществлении своих прав и свобод каждый человек должен подвергаться только таким ограничениям, какие установлены законом исключительно с целью обеспечения

17 Ст. 3 Всеобщей декларации: «Каждый человек имеет право на жизнь, на свободу и на личную неприкосновенность». Ст. 4: «Никто не должен содержаться в рабстве или в подневольном состоянии...» Ст. 5: «Никто не должен подвергаться пыткам...» Ст. 13(1): «Каждый человек имеет право свободно передвигаться и выбирать себе местожительство в пределах каждого государства». Ст. 17(1) «Каждый человек имеет право владеть имуществом как единолично, так и совместно с другими».

(а)... (0-» должного признания и уважения прав и свобод других и удовлетворения справедливых требований морали, общественного порядка и общего благосостояния в демократическом обществе.

3. Осуществление этих прав и свобод ни в коем случае не должно противоречить целям и принципам Организации Объединенных Наций».

Основания ограничения, приведенные в ст. 29(2), упоминаются снова и снова в частных ограничительных пунктах Европейской конвенции и других документов. Следует отметить, что об ограничениях, упомянутых в ст. 29(2), сказано, что они касаются осуществления «прав и свобод», перечисленных в документе. Это наводит на мысль, что ограничения, возможно, не применимы к статьям, не определяющим какое-либо право, а содержащим отрицательные требования (которые, как мы заметили, могли бы быть выражены, но не были выражены как права). А это, в свою очередь, побуждает проводить различие в направляющей силе различных статей как критериев справедливых законов и решений. Подразумевается, что статьи, выраженные в форме (В) — «Никто не должен подвергаться...», — имеют окончательную силу. Статьи же формы (А) имеют направляющую силу только как ориентиры в процессе рациональной выработки решений, процессе, который не может быть разумно завершен просто обращением к какому-либо из этих прав (несмотря на то что все они — «основные» и «неотъемлемые» и обладать ими должен «каждый человек»18).

Некоторые из статей императивной формы (В) содержат в себе внутренние оговорки — например, ст. 9: «Никто не может быть подвергнут произвольному аресту...». Некоторые же не содержат никаких оговорок — например, ст. 5: «Никто не должен подвергаться пыткам...». И ни одна статья формы (В) (если эта интерпретация рассматриваемых документов верна) не предполагает ограничения в осуществлении прав, обозначенного в ст.

18 См. Преамбулу и ст. 2 Всеобщей декларации. 268 могут быть оправданы ссылкой на «справедливые требования общественного порядка». Право не подвергаться пыткам, таким образом, может быть названо абсолютным правом, в отличие от прав «неотъемлемых», но подлежащих «при их осуществлении» различным ограничениям. В конце главы я разбираю вопрос, разумно ли утверждать, что некоторые права являются абсолютными, т.е. оправданна ли эта особенность Всеобщей декларации (VIIL7).

А теперь давайте ближе рассмотрим конкретизированные (specified) основания ограничения. Их четыре: (і) обеспечить должное признание прав и свобод других; (іі) удовлетворить справедливые требования морали в демократическом обществе; (Ш) удовлетворить справедливые требования общественного порядка в демократическом обществе; (iv) удовлетворить справедливые требования общего благосостояния в демократическом обществе.

Последнее основание ограничения, (iv), привлекает к себе внимание, и не только из-за его широты и расплывчатости. Некоторые теоретики трактовали права как «индивидуализированные политические цели», не подчиненные идеям «совокупного коллективного блага»19, «общих интересов»20 или «общей пользы»21. При такой трактовке прав можно было бы заключить, что ссылка на «общее благосостояние» в ст. 29 Всеобщей декларации нелепа. И это заключение действительно верно, но только по другой причине. Определяя или объясняя права, мы не должны ссылаться на некогерентные или 19

R. М. Dworkin. Taking Rights Seriously. London, 1977, p. 91*. 20

Ibid., p. 269**. 21

Ibid., p 191. Дворкин, однако, продолжает: «Только не нужно перегибать палку. Человек, который заявляет, что граждане обладают каким-либо правом по отношению к государству, совсем не обязательно заходит настолько далеко, чтобы утверждать, будто у государства никогда нет оправдания для несоблюдения этого права.

бессмысленные понятия; а, как я разъяснил в главе V.6, понятия вроде «совокупного коллективного блага» некогерентны, за исключением ограниченных узкоспециальных контекстов. Реальная жизнь некоторого человеческого сообщества — отнюдь не ограниченный узкоспециальный контекст, и общее благо такого сообщества не может оцениваться как нечто суммарное, вопреки мнению утилитаристов.

Нелепость содержащейся в ст. 29 ссылки на «общее благосостояние» как на отдельное, особое основание для ограничения прав можно показать, если мы подумаем над первым из оснований, приведенных в этой статье: обеспечить «должно е признание и уважение прав и свобод других». Среди прав, провозглашенных во Всеобщей декларации, числятся жизнь, свобода, личная неприкосновенность (ст. 3), равенство перед законом (ст. 7), неприкосновенность частной жизни (ст. 12), браки защита семьи (ст. 16), собственность (ст. 17), социальное обеспечение и «осуществление необходимых [каждому человеку] для поддержания его достоинства и для свободного развития его личности прав в экономической, социальной и культурной областях через посредство национальных усилий и международного сотрудничества...» (ст. 22), участие в управлении (ст. 21), труд, защита от безработицы, удовлетворительное вознаграждение труда (ст. 23), отдыхи досуг (ст. 24), наслаждение искусством, участие в научном прогрессе и пользование его благами (ст. 27), «социальный и международный порядок, при котором права и свободы, изло - женные в настоящей Декларации, могут быть полностью осуществлены» (ст. 28). Когда мы внимательно рассмотрим этот перечень, мы ясно поймем, чему равнозначна современная концепция -« манифест » 22 человеческих прав .Она всего лишь обрисовывает главные черты общего блага, различные аспекты благосостояния индивидуума в сообществе. Ссылка на права просто более определенно выражает то, что имплицитно содержится в термине «общее благо», а именно: что благосостояние каждого в отдельности, во всех его основных аспектах, должно всегда приниматься в соображение и поддерживаться людьми, ответственными за координирование общей жизни.

22 См.: Joel Feinberg. Social Philosophy. Englewood Cliffs, New Jersey, 1973, p. 67.

ные во Всеобщей декларации, раскрываются и дополняются, как в последующих документах ООН23, то не остается никакой возможности ссылаться на «общее благосостояние» взамен «осуществления» этих прав. Либо «общее благосостояние» есть утилитаристская «сумма», и тогда оно попросту иллюзорно, либо оно есть смутное обособленное общее понятие в конце перечня (большинства)24 частных компонентов этого самого понятия.

А что мы должны сказать о других перечисленных основаниях ограничения: (іі) справедливые требования морали в демократическом обществе и (ііі) справедливые требования общественного порядка в демократическом обществе? Аргумент, изложенный в предыдущем абзаце, означает, что при широте прав, рассматриваемых в остальном тексте Всеобщей декларации, главное из того, что эти ограничения выражают, уже имплицитно содержится в основании (і) в перечне оснований ограничения, а именно: (і) должное уважение прав и свобод других. Следует также заметить, что ни «мораль», ни «общественный порядок» не являются терминами с ясным значением (независимо от любых дискуссий по существу требований морали и общественного порядка). Нередко в современном речевом обиходе, включая и язык юристов, «мораль» обозначает почти исключительно половую мораль и требования приличия, тогда как в философском употреблении половая мораль (включая и приличие) есть только малая часть требований практической разумности. Эта неоднозначность характеризует употребление существительного «мораль», или «нравственность», даже в сочетании с прилагательным «общественная» — как, например, в частых ссылках Европейской конвенции и более поздних договоров ООН (Пактов 1966 г.) 23

Например, в Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах (1966) — ст. 11: «право каждого на достаточный жизненный уровень... и на непрерывное улучшение условий жизни»; ст. 12: «...право каждого на наивысший достижимый уровень физического и психического здоровья...», и т.д., и т.п. 24

Возможно, наш перечень необходимо дополнить, по крайней мере в отношении некоторых из прав, нуждающихся в ограничении, указанием на «общественное здоровье» и «национальную безопасность», которые включены в основания ограничения, перечисленные в позднейших документах.

на «общественныйпорядок» или «общественнуюмораль». Что же касается «общественного порядка» ( «public order» ), то это выражение, использованное в международных документах, страдает неисправимой двусмысленностью: в системах общего права оно обозначает отсутствие беспорядка (т.е. общественный мир, спокойствие и безопасность), тогда как выражения ordre public и orden publico, использованные во французской и испанской версиях этих документов, обозначают гражданско-правовое понятие, почти столь же широкое, как понятие публичного порядка (public policy) в общем праве*. Например, II Ватиканский собор воспользовался гражданско-правовым понятием общественного порядка, когда, провозгласив право на свободу вероисповедания и отправления религиозно - го культа, счел, что все необходимые ограничения этого права могут быть выражены в категориях общественного порядка:

«...Так как гражданское общество имеет право защищать себя от возможных злоупотреблений, которые могли бы возникнуть под предлогом религиозной свободы, то обеспечение такой защиты и является прежде всего делом гражданской власти; однако это должно делаться не по произволу или несправедливой поддержкой одной стороны, но согласно юридическим нормам, сообразным объективному нравственному порядку, которые требуются [і] для подлинного охранения прав всех граждан и мирного согласования этих прав и [И] для целесообразной заботы о том подлинном общественном мире, каким является правильная совместная жизнь в истинной справедливости, а также [пі] для обязательной охраны общественной нравственности. Все это составляет основную часть общего блага и входит в определение общественного порядка»2^.

Учитывая эти терминологические проблемы, почему бы не сказать, что осуществление прав должно ограничиваться только по отношению к правам других? Отвечу так: хотя при логической широте области применения речи о правах любое желательное ограничение прав, очевидно, можно выразить через другие права, ссылки на мораль, общественную мораль, общественное здоровье, общественный порядок и т.д. во всех современных декларациях прав не являются ни излишними, ни по сути своей неосновательными.

25 Декларация «Dignitatis Humanae», 7 дек. 1965 г., парагр. 7**.

Ибо, как мы видели, современная речь о правах первоначально строится на имплицитной модели отношения между двумя индивидуумами. Так что в своем первичном значении (отличном от ее логически широкого применения) современная речь о правах наиболее подходит для того, чтобы говорить о выгодах или преимуществах для индивидуумов (в предельных случаях — для всех индивидуумов), «не просто как членов сообщества, извлекающих расплывчатую общую выгоду, которой все пользуются в неразличимых и не могущих быть переданными долях»26. Но общественная мораль и общественный порядок (даже в узком, общеправовом смысле) — это расплывчатые общие выгоды, которыми все пользуются в неразделимых и не могущих быть переданными долях. Следовательно, есть основание ссылаться на них особо.

Ведь правами человека можно с уверенностью пользоваться только в определенной среде — в обществе, построенном на взаимном уважении, доверии и понимании, в физически здоровой обстановке, в условиях, когда слабый может не бояться прихотей сильного. Рассмотрим теперь понятие общественной морали в его до странности суженном, половом смысле. Если не считать таких особых соглашений, как брак, никакие права человека не включают право требовать, чтобы другие мужчины или женщины отказались от определенных форм сексуального поведения. Но огромное большинство членов всякого воспроизводящего себя сообщества более четверти своей жизни — дети, а затем более четверти — родители, воспитывающие детей: получается, больше половины своего жизненного срока. Если сексуальность могучая сила, которая лишь с трудом, и всегда непрочно, может быть соединена с другими аспектами человеческой личности и человеческого благосостояния — так чтобы она укрепляла, а не подрывала, например, дружбу и заботу о детях — и если, далее, психология сексуальности такова, что человек склонен видеть в других людях скорее телесные объекты желания и потенциального сексуального облегчения и удовлетворения и просто единицы в некой эротически окрашенной классификации (например, «женщина»), нежели полноценных личностей со своей индивидуальной чувствительностью, своими сдерживающими началами и

26 См.: D. N. MacCormick. «Rights in Legislation», in: Essays, p. 205.

личными жизненными планами, — тогда есть смысл способствовать созданию среды, в которой дети могут воспитываться (и родителям общество помогает, а не мешает в их воспитании) так, чтобы они были относительно свободны от внутреннего подчинения эгоистической, импульсивной или обезличенной сексуальности. Какова конкретно подобная среда и что требуется для ее поддержания — вопросы для обсуждения и реше - ния где-нибудь в другом месте. Но в том, что это аспект общего блага и достойный предмет для законов, препятствующих неограниченному осуществлению определенных прав, вряд ли может сомневаться кто-либо, кто обращает внимание на факты человеческой психологии, относящиеся к реализации основных человеческих благ. И хотя все это может быть выражено, а иногда и выражалось на языке прав человека, нет причины считать неуместным или излишним упоминание об общественной морали, на которую ссылаются современные законодатели, проявляя впечатляющее единодушие.

Точно так же общественный порядок в узком, общеправовом смысле связан с поддержанием не столько психологической подосновы взаимного уважения, сколько материальной обстановки и структуры ожиданий и надежд, существенных для благосостояния всех членов сообщества, в особенности слабых. Разжигание ненависти между различными группами сообщества — не просто ущемление прав тех, кто испытывает на себе эту ненависть; оно грозит каждому в сообществе будущим насилием и другими нарушениями прав, и сама эта угроза наносит ущерб общему благу и оправданно расценивается как нарушение общественного порядка. Восстания и бомбардировки, а также создаваемые ими угрозы ущемляют права не одних убитых или пострадавших, но и всякого, кто вынужден жить в сообществе, где происходит подобное. Работа двигателей чрезмерно шумного самолета, можно сказать, нарушает права тех, кто в результате лишается сна или глохнет, но проблема эта с полным основанием характеризуется как проблема общественного порядка или источника общественной опасности, а не только защиты прав тех, кому причинен непосредственный ущерб. То же относится к понятию общественного здоровья — составной части гражданско-правового понятия ordre publique и спутника общеправового понятия общественного порядка.

Это длинное, но отнюдь не подробное обсуждение теперь можно подытожить. С одной стороны, мы не должны говорить, что права человека, или их осуществление, подчинены общему благу; ведь соблюдение прав человека — важнейшая составная часть общего блага. С другой стороны, мы вполне можем сказать, что большинство прав человека подчинены друг другу или ограничены друг другом или иными аспектами общего блага — аспектами, которые, вероятно, могли бы быть подведены под весьма широкое понятие прав человека, но которые надлежащим образом обозначены (вряд ли можно сказать описаны) посредством таких выражений, как «общественная мораль», «общественное здоровье», «общественный порядок».