Роль символа с позиций КОС

Этот раздел служит цели показать аксиологический смысл символа в развитии культуры, цивилизации и природы, и осо­бенно, в деле объединения этих вещей. Представляем две точ - ки зрения на эту проблему: идею Н.

В своей книге «Смысл истории» Н. А. Бердяев возвраща­ется к основной теме О. Шпенглера: «Закат Европы». Вопрос о кризисе культуры и наступлении эпохи цивилизации давно продуман русской мыслью. Славянофилы не принимали не западную культуру, но западную цивилизацию. Все утвержде­ния о распаде Западной Европы имеют с конца XIX века один смысл: умирает религиозная культура и торжествует атеисти­ческая цивилизация. При этом историческая миссия России состоит в возрождении религиозной, духовной культуры, «священной и символической»^[87].

Как и О. Шпенглер, Н. Бердяев полагал, что «культура не развивается бесконечно»^[88], и история должна иметь конец (но по другим, чем у О. Шпенглера, мотивам: вся человеческая история — это искупление первородного греха, и кончается она Страшным судом). И цивилизация есть проявление гибели любой культуры.

Что же такое символизм в культуре? Это, прежде всего, отрыв от «жизни», от реализма. Символическая культура про­тивостоит технической цивилизации. Если символизм — это творчество в сфере теории, то реализм связан с практикой жизни. Если в первом случае истина, добро и красота созда­ются только в трактатах, нравственных постулатах, на карти­нах, в статуях и религиозной символике, то во втором случае возникает воля к самой жизни, к власти над жизнью, «к прак­тике жизни»^[89].

Переход от условностей и подобий к реальной силе в от - ношении к жизни и есть, по Н. Бердяеву, переход от культуры к цивилизации.

«Священная символика» культуры есть указание на выс­шую духовную реальность. Однако изнутри культуры начи- нают действовать разрушительные процессы, уничтожающие эту символику. Они возникают на критической стадии культу­ры, когда она пытается осуществить саморефлексию (период Просвещения). Когда культура начинает обдумывать себя с тем, чтобы удовлетворить практический интерес, она перехо­дит в цивилизацию, ибо всякая культура бескорыстна.

Цивилизация же прагматична, она «не символична, не иерархична... Она хочет не символических, а реалистических достижений жизни, хочет самой реальной жизни, а не подобий и знаков, не символов иных миров»^[90].

Как же связана цивилизация с природой? В решении этой проблемы Н. Бердяев следует за О. Шпенглером. Цивилизация механична и искусственна, она ставит ограждение, разъеди­няющее человека и природу, а именно техническое огражде­ние. Природа превращается из среды обитания в средство борьбы за жизнь. «Организованность убивает органичность», техника берет верх над духом, порабощает его. Всё символи­ческое в прошлом искусство искажается, выхолащивается. Если культура «пыталась созерцать вечность»^[91], то цивилиза­ция обращена лишь вперед, к будущему, ей безразлично про­шлое, она превращает его в «труп красоты». Культура симво- лична, цивилизация прагматична. Однако культура не умирает, она живет вечно. Просто в период «заката» она ухо­дит вглубь, под покров мира явлений.

Философ выделяет четыре стадии в истории человечества: «варварство, культура, цивилизация и религиозное преобра- жение»^[92]. Когда Римская империя переживала упадок (стадия цивилизации), в мире появилась христианская религия. И она спасла мир. Христианство тоже прошло стадии варварства, культуры и цивилизации. На ступени культуры, по мысли Н. Бердяева, оно было лишь символично, оно только указывало через образы на высшую жизнь.

Какова же задача религии сейчас? «Она должна достигать того онтологически-реального преображения жизни, которого лишь символически достигает культура и лишь технически достигает цивилизация»^[93]. Высшая религиозность — вот путь спасения России.

Надо сказать, что Н. Бердяев по-своему прав в размышле­ниях о выходе из кризиса. Но хотелось бы иначе осмыслить роль символа в этом процессе, придать ему (т. е. символу) бо­лее возвышенное значение. «Всё преходящее есть только сим - вол», — сказал поэт. Но можно утверждать и так: всё непрехо­дящее суть именно Символ. И важность символа, при таком его понимании, в диалектике природы, культуры и цивилиза­ции необычайно глубока.

Что есть символ в подлинном смысле? Это слово, указы­вающее нам нашу духовную родину, бытие которой еще про­блематично, т. е. требует доказательства, разъяснения своего идеального смысла. И это бытие есть мышление, понятое как первопринцип.

Категория бытия тем самым перестает быть застывшей и неподвижной, бытие начинает переживать историю, обретает внутреннюю жизнь, — именно через символ. По Э. Кассиреру, символ возникает не в результате пассивного отражения мира в сознании субъекта, но как мыслительный конструкт, создан­ный активным интеллектом человека. То есть он вырастает из внутреннего сознания, а не из внешнего объекта, создается самим человеком (здесь Э. Кассиреру мог бы возразить К. Г. Юнг, утверждавший обратное: никакой символ не

может быть изобретен нами, он так же объективен, как и ок­ружающий нас мир).

Все ведущие понятия всех наук — это символы. Согласно Генриху Герцу, в науке возник «новый идеал познания»: мы выводим будущее из прошедшего путем создания внутренних «призрачных образов» или «символов»^[94], позволяющих выво­дить такие мыслительные следствия из самих себя, что они становятся адекватными естественным следствиям из внешних предметов и событий.

Итак, не внешнее подобие, но мыслительное условие по­добия внутреннего — вот главное требование, предъявляемое науке XX века.

Символ словно творит из себя «единство явлений», окру­жающих нас. То есть он отвечает такому условию: связь и за­висимость предметов мира должна быть выражена понятиями науки (читай: символами), но это выражение возможно лишь там, где понятия стянуты единым взглядом на мир.

Отсюда мировоззрение окончательно перестает претендо­вать на непосредственность восприятия окружающих вещей. Познание опосредовано, и опосредовано именно символами. Но эта опосредованность может привести к агностицизму кан­товского типа, когда признается познаваемость явлений и от­рицается возможность познания вещей-в-себе, самой сущности бытия. На это Э. Кассирер отвечает, что данный парадокс можно преодолеть путем системности познания, путем при­знания всех данных мировоззрения, в какой бы сфере они ни существовали — в религии, мифологии, искусстве, науке. Системность делает познание глубоким и всеохватным. И за­дача философии — увидеть общее в частных различиях сфер сознания, связать их воедино. Философии суждено поставить проблему: связаны ли «интеллектуальные символы»^[95] описа­ния действительности разными формами мировоззрения или нет. Или они, символы, не пересекаются, либо они выражают единую и фундаментальную «духовную функцию». Если это действительно так, то необходимо выяснить основной прин­цип действия этой функции, правило, объединяющее много­образие явлений в одно духовное действие.

При этом важно понимать смысл слова «синтез», «объе­динение». Надо иметь в виду, что «символ» по этимологии есть «сбрасывание», «соединение», «синтез». Разумеется, что символическая функция тоже обладает этими качествами. Но синтез чего? Ответ — синтез всех явлений культуры: науки, религии, искусства, морали, философии.

Прочитанная не в статике, а в развитии, не в раздроблен­ности, но в единстве, не узко, но всеобъемлюще, культура спо­собна «спасти мир», решить проблему соотношения искусст­венного и естественного. Она покажет, что конфликт между природой и техникой разрешим, ибо природа и человеческая инструментальность должны рассматриваться не просто как противоположности, но в их единстве, т. е. символически.

Символ — явление мировоззрения, явление культуры. Но поскольку общество, в отличие от стада, имеет сознание, именно оно, общество, призвано разрешить конфликт культу­ры и природы. И здесь символизм переходит на более высокий уровень: это уже не просто синтез внутри мировоззрения, но объединение нерукотворного и рукотворного. Каждое явление природы будет рассматриваться как знамение небесного на земле, каждый феномен культуры будет связывать нас с на­шим естеством.

В культуре, в отличие от О. Шпенглера, мы не усматрива­ем ничего противоестественного. Наоборот: она выросла из природы, питаема ею. Природа кажется нам прекрасной тогда, когда напоминает культуру, а культура естественна тогда, ко­гда кажется нам природой. И как когда-то, в древние времена, человек чувствовал себя слитым с природой, так и в будущем, смею надеяться, он соединится с нею воедино. И в этом физи­ческом и метафизическом синтезе — задача символической функции.

4.6.