Позитивный подход к проблеме соотношения природы и культуры

Вспомним М. Хайдеггера... Философ дает глубокий, изящный ответ на «Вопрос о технике»^[79]. Категории сущности, сущест­ва, существования — едины с понятием техники, выявляют его, показывают, вскрывают его тайну.

Так в чем же сущность техники? Как она влияет на при­роду и людей? И в какие тона — оптимистические или песси­мистические — окрашено это влияние?

Сущность вещи не есть сама вещь. Это было ясно еще Платону и Аристотелю. Сущность — самое главное, неотъем­лемое, качественно необходимое для вещи; без нее она (т. е. вещь) перестает быть собой. Но все же это — не вещь. А что же? У А. Ф. Лосева находим прекрасную иллюстрацию к понятию сущности: вода кипит, но идея воды не кипит^[80]. Сущность — это как раз та идея, что воплощена в данном слу­чае в материале техники.

М. Хайдеггер критикует инструментальное понимание техники как средства для достижения определенных целей и как процесс человеческой деятельности. На первый взгляд ка­жется, что оно (т. е. определение) верно. Как и в XIX веке, в наше время техника, действительно, есть инструмент для пре­образования мира. Но понимая её так, мы стремимся поста­вить технику в отношение зависимости от человека, покорить её, поработить. И это стремление тем настойчивей, чем про­блематичней . В XX веке техника прорывает горизонт челове­ческой власти и грозит овладеть нами и нашим сознанием до конца.

Инструментальное понимание техники верно, но не от­крывает всей истины, заключенной в её существе. Необходимо разобраться, что такое техника как причина, «вина», «повод», чтобы понять, что она реально дает человеку.

Техника — не просто средство. Это способ раскрытия тайны мира, вид доведения до актуальной полноты скрытой от наших глаз идеальной субстанции бытия.

Рассмотрим этимологию (происхождение) слова «техни­ка».

В какое отношение вступает техника с природой? История показывает, что оно менялось со временем. Если в древнем мире произведение было органично вписано в природу, и ба­ланс между тем и другим был гармоническим, то это положе­ние дел органически менялось в последнее время, и не в поль­зу природы.

Современная техника тоже раскрывает тайну жизни, но уже не как «изящное искусство», а скорее как потребитель. Например: разработка земных недр для добычи каменного уг­ля или изобретение гидроэлектростанций служат делу накоп­ления энергии, создания её запасов; на первое место выходит задача эксплуатации природы. Если в древности о природе за­ботились и за нею ухаживали, то в XX веке её используют как «добычу». Механизированная промышленность разрушает её, порабощает, частично уничтожает. Сейчас «раскрытие пота­енного» идет весьма прагматично: «извлечение, переработка, накопление, распределение, преобразование»^[82] — вот схема действия современной техники по отношению к природе.

Производство, в котором выявляется тайна действитель­ности, осуществляется человеком. Но до какой степени мы можем раскрыть потаенное? Этот вопрос не случаен, ибо, по М.

Тем временем «непотаенное» бросает вызов человеку, принуждая его к производству, к работе, к концентрации на доставлении истины из потаенности. Этот вызов, брошенный людям, философ называет «по-ставом»^[83]. Каков его смысл?

По-став, прежде всего, установка, принуждающая нас жить по законам техники, т. е. извлекать действительность из потаенности (тайны бытия). По-став управляет сущностью со­временной техники, «сам не являясь ничем техническим».

Он — не машина, а способ решения жизненных проблем, исходя из нашего внутреннего мира. И хотя по-став (т. е. вы­зов) обращен к человеку, открытие тайны происходит не толь­ко через человека.

По-став — это наша миссия, наша судьба. Он отправляет нас на техническое освоение мира (т. е. раскрытие потаенно- сти), посылает человека на путь истории. В осуществлении своего назначения мы освобождаемся, открывая истину, за­гадку, тайну. Не следует относиться к технике ни фанатиче­ски, ни бунтарно. Когда мы поймем существо техники (т. е. постав), то откроем, что «захвачены освободительной ответст- венностью»^[84]. Она (т. е. ответственность), в свою очередь, создает ситуацию риска для человека, а мы рискуем прогля­деть или исказить тайную сущность мира.

Техническое изменение жизни уводит от познания её ат­рибутов и приковывает к себе, вместо того, чтобы показывать самоё жизнь. Но главный риск — в том, что по-став мешает раскрыть загадку бытия как произведения, поэзиса, и показы­вает его только как управляемое, организуемое, ведомое. Человек под властью постава уже не встречается сам с собой и непосредственно с миром, а только опосредовано — через по-став.

Поэтому путь восприятия мира через по-став, количест­венно расширяясь, качественно отрицает сам себя, ибо мы уже не увидим произведений вокруг себя, не увидим техники (рас­крытия потаенного), не увидим Истины, но лишь вызов, отда­ляющий нас от неё.

М. Хайдеггер пишет: «Постав встает на пути свечения и правления истины»^[85]. Со стороны сущности техники надвига­ется опасность. Техника сама по себе не опасна, опасен тот вызов, что она бросает нам. Именно он налагает тень на по­следнее знание о бытии, на проникновение в сущность мира.

Но там, где опасность, там и спасение. И надо вывести ростки спасения на свет. Постав затемняет собою поэзис, «по­эзию». Это так. Однако, с другой стороны, он осуществляет движение сознания к истине. Если же человеку удалось уви­деть тайну, это возвращает ему высшее достоинство. Надо только не относиться к технике, как к инструменту, орудию, так как желание «овладеть» ею втягивает субъекта во власть по-става. А человек должен быть независим от неё.

Таким образом, сущность техники имеет двоякое значе­ние: 1) постав втягивает нас в погоню за производством, ис­кажая и затемняя тем самым процесс раскрытия истины; 2) он позволяет субъекту осознать себя как необходимого для хра - нения истины. И в этом — наше спасение.

Итак, человек должен, с одной стороны, видеть крайнюю опасность по-става, и с другой, осознавать нарастание «спаси­тельного».

В чем же спасение? В глубоком перетолковании слова «техне». Как известно, в Античности так называли технику. Но и не только её. «Когда-то словом «техне» называлось и то раскрытие потаенного, которое выводит истину к сиянию яв- ленности»^[86]. Тогда же к «техне» относили и изящные искусст­ва, и поэзию, словом, всю ту область жизни, которая делала красоту очевидной для человека. То есть искусство и техне были синонимами.

И это не случайно. В краткий, но возвышенный миг ис- кусство-техне показало людям духовную и чувственную кра - соту абсолютного, осуществило диалог Божественного и чело­веческого. И в этом — спасение.

Трудно говорить, что нас ожидает в будущем: или торже­ство искусства, или голый эстетизм. Или чистая техника, или усмотрение её сущности. Если же возникает окончательное сближение техники и искусства, то в этом открывается под­линное величие человека.

Итак, апофатический Шпенглер и катафатический Хай­деггер... Если О. Шпенглер полностью отрицает возможность выхода из катастрофы, то М. Хайдеггер видит пути спасения.

Глубокий оптимизм М. Хайдеггера представляет нам идею апофеоза техники. Если она вернется к своему изначаль­ному сущностному смыслу, сольется с (или станет) искусст­вом, то проблема соотношения природы и техники будет ре­шена: между ними возникнут гармония, пропорция, лад, и они сольются в единый организм.

Возникает естественный вопрос: каковы пути объедине­ния двух начал? И есть ли средства, способные их регулиро­вать? Мы обращаемся к вопросу о символе.

4.5.3.