Мышление и его символизм. Соответствие символов мышления символам сознания с позиций КОС

«Происходящая внутри души беззвучная беседа ее с самой со­бой и называется у нас мышлением», — писал Платон. Исток всякого миропонимания — это мышление. Ретроспективный анализ наиболее глубоких концепций мышления вернет нас в наше время — к терминологии М.

Мышление, взятое в целом, связывает в сознании челове­ка два мира — имманентный и трансцендентный. В этом — его главное назначение.

В опыте описания двух миров мы исходим из концепции К. Мегрелидзе^[96], но приходим к другим результатам.

Имманентная сфера характеризуется явленностью, конеч­ностью, относительностью, она преходяща. Это наше пред­ставление о мире. Тогда как трансцендентное — тоже пред­ставление, но уже не человека, а сознания. Оно характери­зуется такими понятиями, как существенность, бесконечность, безусловность, абсолютность, вечность, ноуменальность.

В этом пункте мы возражаем К. Мегрелидзе, который все имманентное помещает в голову человека, а все трансцендент­ное — в мир вещей. Здесь важно то, как понимается термин «вещь». Если как кантовская «вещь в себе», то с Мегрелидэе можно было бы согласиться. Но ведь у этого термина есть иной смысл: конечность, материальность, относительность, то есть то, что философ помещает в голову субъекта, тогда как мы признаем существование таких предметов объективно. К тому же непонятно, как материальное может существовать не­посредственно в сознании субъекта. И если вещь понимать так, то имманентными будут феномены человеческого созна­ния, трансцендентными — идеи сознания; вещь будет пони­маться как субстрат, основанный на двух субстанциях — мыслительной и духовной. Мышление — мост между имма­нентными феноменами и трансцендентными идеями, причем мышление и сознание смыкаются в вещи. Вещь (здесь) — это оформленная материя; мышление адекватно постольку, по­скольку совершенно оформляет материю, а образцы совершен­ства проистекают из сознания.

И здесь нам важна еще одна идея К. Мегрелидзе — поня­тие «идеаторность сознания». Идеаторное отождествляется им с внутренним миром идей, позволяющим сознанию размыш­лять о вещах и тогда, когда они не даны чувственно. С этой особенностью сознания сопряжены возможности целеполага- ния и волевого усилия. Она отличает человека от животных.

Механизм идеации таков: когда в «фокус» сознания по­мещается ранее безразличный ему предмет, сам «фон» созна­ния перестраивается, обретает смысл. Осмысляется и предмет, оказавшийся в «поле» сознания. При этом идеей будет являть­ся не количественное изменение «содержания» сознания, но качественное его переустройство вокруг нового «центра». В ходе идеации идея овладевает объектом, а объект поднима­ется до идеи.

Если толковать мышление широко, то к нему можно отне­сти терминологию, выработанную К. Мегрелидзе для созна­ния. Думается, что здесь иносказательно описан механизм идейного творчества.

Если формирование «фокуса» мышления может быть по­нято как реакция на внешний предмет, то возникновение во­круг него нового контекста — уже не отражательный, но твор­ческий процесс. В нем возникает символ — связь между мышлением и предметом, ибо, с одной стороны, он обладает чувственной оболочкой, с другой — сущностно укоренен в мышлении.

Дальнейшее развертывание наших идей будет находиться в диалоге с концепцией философа, которого нельзя обойти, рассуждая о мышлении, — с учением Гегеля.

«Мышление есть бытие» — пишет он¹³⁵. Стало быть, мы настолько есть, насколько мыслим, и наоборот. Философ раз­водит мышление и представление. Если последнее касается лишь внешней стороны вещей, то первое проникает в их суть, видит их в их внутренней природе, абстрагируется от несуще­ственного.

«Мы мыслим посредством имен»^[97], — замечает Гегель. А что такое имя? Это есть сочетание созерцания как чего-то внешнего со значением как чем-то внутренним. Имя есть знак для представления.

Здесь философ касается проблемы символа. Если знак для Гегеля по своему содержанию не совпадает с созерцанием, то символ, напротив, по сущности и понятию созерцания совпа­дает с содержанием^[98]. Это говорит о том, что символ есть одухотворенный знак.

Как известно, Гегель, вслед за Кантом, различал в мыш­лении рассудок и разум. Разум мыслит диалектически, видит форму и содержание в единстве, тогда как в рассудке они рас­падаются. В нем содержание безразлично к форме, в разуме же содержание порождает форму. При этом «мышление есть только формальный момент абсолютного содержания» ^[99] . Здесь указана связь мышления и сознания. С другой стороны, «мышление есть чистая самость духа»^[100]. Итак, сознание, дух мыслит, мышление духовно. Мышление духа о всеобщем есть

140

«чистое пульсирование в себе самом» .

Мы тоже выделяем в мышлении рассудок и разум. Но нас будет интересовать сугубо содержательная сторона дела. Рас­судок и разум отличаются процедурой мышления и ее содер - жанием. Начальная стадия мышления — познание. В строгой науке оно происходит при помощи рассудка, оперирующего понятиями. Цель познания — общая характеристика предмета.

Но если смотреть на предмет не только как на объект, а увидеть его изнутри него как «Я», как мысленную самость^[101], то нам понадобится уже разум, использующий символы мыш­ления. Потому что именно символ предмета раскрывает его многозначность и одухотворенность. И эту процедуру мы бу­дем отличать от познания и называть пониманием.

Но это еще не все. Человеческий ум не может остановить­ся только на знании предмета. Это бы не удовлетворило его. При помощи сущности — мышления — мы пытаемся проникнуть за вещь, к первосущности — сознанию. Это воз­можно путем сверхразумного усилия и с помощью символов сознания.

Коротко можно выразиться в стиле Гегеля: мышление возвышается над чувственным, выходит из конечного к беско­нечному, погружается в сверхчувственное.

Анализируя мышление, невозможно пройти мимо одного философского мотива — «cogito» Декарта.

Гегель косвенно выразил свое отношение к этому тезису следующим рассуждением: мышление и «я» тождественны. Необязательно говорить «я мыслю», ибо это будет тавтологи­ей. «Я» есть простое тождество с собой, что адекватно мышле­нию. Даже вещь становится мысленным предметом, поскольку

142

она мыслится как «я» .

Как сам Декарт понимал этот тезис?

Что такое мышление для человека? Это критерий его бы- тийственности. Именно из того, что мы мыслим и сомневаем­ся, Декарт выводил наше существование. С другой стороны, можно сказать, что прекращение мышления равно остановке человеческого бытия. Что из этого следует? То, что если я су­ществую, то я мыслю. А из этого вытекает полное тождество бытия и мышления. Следовательно, быть — означает мыс­лить, а мыслить — быть.

Слабость позиции Декарта — в том, что он полагает мышление, сомнение и существование категориями настолько очевидными, что они непонятны только тупому уму. И именно на попытке определить, что такое «мыслящая вещь», обрыва­ется его диалог «Разыскание истины посредством естественно­го света»^[102].

В действительности, конечно, эти три понятия отнюдь не­очевидны, они заслуживают подробного исследования. Скон­центрируем свое внимание на категории «мышление».

В основном философском трактате «Метафизические раз­мышления» Декарт отвечает на вопрос: Что такое мыслящая вещь? Это «вещь, обладающая способностью мыслить»^[103]. Это «дух, или душа, или разум, или ум»^[104].

Как видим, уже в начале трактата Декарт подразумевает под мышлением нечто большее, чем само мышление. Можно сказать, что оно у Декарта не самотождественно. Мышление больше самого себя, выходит за свои пределы, сливается с ду­шой и духом человека.

Но и это еще не все. Оно включает в себя сомнение, по­нимание, утверждение, отрицание, желание, нежелание, пред­ставление, чувство^[105].

Такая широкая трактовка интеллектуального процесса по­зволила, впоследствии М. Хайдеггеру заявить, что термин «мышление» неадекватен, что более подходит здесь понятие «представление».

Мышление, по Декарту, это осознанное понимание^[106]. Од­нако он не говорит, что значит «осознать» и «понимать». Он просто трактует мышление предельно широко: в него входят осознанные желания, образы, чувства. Говоря современным языком, мышление человека — это саморефлексия над собст­венным «я».

Ретроспективный взгляд на сущность проблемы мышле­ния приводит нас к концу ее развития, в XX век, к философии М. Хайдеггера. Как Хайдеггер понимал Декарта?

В своей статье «Что значит мыслить?»^[107] философ утвер­ждает, что мы еще не мыслим по-настоящему. Как движется идея Хайдеггера ? Мыслить нам дает требующее осмысления. Однако оно от нас отвернулось. Нам остается ждать, пока тре­бующее осмысления обратится к нам. Для этого надо сквозь помысленное видеть еще непомысленное. Сущность мышле­ния по Хайдеггеру — представление. Что это такое?

Об этом мы узнаем из статьи «Время картины мира»^[108]. Мышление есть представление. Оно устанавливает отношение субъекта к представленному. Человек ставит нечто перед со­бой и тем самым представляет. Это уже не восприятие присут­ствующего, но присутствие при нем. Представление активно, а не созерцательно. Оно схватывает и постигает, наступает и овладевает, тем самым опредмечивая.

Хайдеггер расширительно трактует «cogito» Декарта. Это не только мышление, но и воля, и аффект, действие и страсть. Поэтому Хайдеггер и полагал перевод этого термина как «мышление» ошибочным и предложил понятие «представ­ление».

Надо сказать, что и Гуссерль тоже неоднократно подчер­кивал несводимость cogito к одному только мышлению. В «Парижских докладах» он трижды толкует этот термин: «Все, относящееся к миру, все пространственно-временное бы­тие есть для меня благодаря тому, что я испытываю его, вспо­минаю, сужу или как-либо мыслю о нем, оцениваю его или стремлюсь к нему и т. д. Как известно, все это Декарт обозна­чает как cogito»^[109].

Этот глагол указывает на такие действия, как восприятие, воспоминание, предвосхищение, желание, воления, предика­тивное называние и т. п.^[110] Причем Гуссерль отмечает, что ука­зание это «смутно», что «каждое cogito текуче, не имеет фик­сированных окончательных элементов и отношений»^[111].

Однако все эти модусы действия актуально центрирова­ны, тождественны, совпадают в единой неделимой точке — в субъекте, в «Я», ибо действует оно одно^[112].

Однако вернемся к Хайдеггеру.

Свое отношение к философии Декарта он выразил также в статье «Европейский нигилизм»^[113]. Чтобы правильно понять Декарта, надо выяснить, что значит в его учении cogito, cogi- tare. Это не просто «мышление», «мыслить». Философ отмеча­ет важную подробность: в определенных ситуациях Декарт употребляет для слова «cogitare» термин «percipere» — пред­ставление. Мысля по аналогии, Хайдеггер заключает, что «co­gitare» есть представление представимого.

В этой масштабной трактовке указывается на то, что представимое не просто дано, но дано актуально. Человек мо­жет им владеть абсолютно, без сомнений и опасений. Сомне­ния, тем самым, исключаются.

А что такое сомнение? Это ни в коем случае не голое от­рицание, не сплошная негация. Оно суть мысленная соотне­сенность с сущностным.

Разбирая тезис Декарта «cogito, ergo sum», Хайдеггер уда­ляет из него слово «ergo». Полученное высказывание — «cogito sum» — не следует понимать как уравнение. Это и не утвер­ждение моего существования, вытекающего из мышления. Та­кая фраза говорит о том, что представление, представленное самому себе, «полагает бытие как представленность, а истину — как достоверность»¹⁵⁵.

Что из этого вытекает? А именно то, что бытие представ­ляющего субъекта, не сомневающегося уже в своем существо­вании, является мерой бытия всего представляемого вообще.

Своей оригинальной трактовкой Декарта Хайдеггер уг­лубляет наше понимание знаменательной идеи в философии. Однако у нас есть некоторые возражения. Термин «мышле­ние» не устраивает его. Хотя Декарт пользовался именно им. Конечно, в особых случаях философ прибегал к термину «представление». Но не во всех. Невооруженным глазом вид­но, что эти слова просто разные. Но разница идет гораздо глубже — она находится не на уровне букв, но на уровне смы­слов. Ведь термин «представление» в истории философии имеет определенную смысловую нагрузку. Вспомним анализ Гегеля. А если мыслить по аналогии, то термин «представле­ние» гораздо меньше подходит для слова «cogitare», чем тер­мин «мышление».

Поэтому мы все же склоняемся к традиционной трактовке Декарта, признавая, что интерпретация Хайдеггера обратила внимание на глубокомыслие этого понятия.

Следует признать, что методология Декарта приемлема для наших рассуждений. Факт мышления приводит к факту существования. При этом допускается, что Я — духовная суб­станция, независящая от тела и бессмертная. В то же время в ней наличествует идея Бога. Но идея более совершенного не может возникнуть из менее совершенного. Следовательно, Бог существует.

Так же и мы приходим к доказательству бытия сознания. Мы мыслим, и наше мышление заполнено символами. Они могут быть истинными, но могут быть и несовершенными, за- мутняющими суть дела. Но раз они есть, то можно предполо­жить наличие их первообразов, с которых они представляют собой лишь не всегда адекватные слепки. Как назвать перво­образы в отличие от символов мышления? Думается, симво­лами сознания. А если есть его содержимое, то есть и само сознание — субстанция всесовершенная и эманирующая.

Еще раз: если в нашем мышлении есть символы, ведущие к мысли об идеальном, то существует и само идеальное, вну­шающее нам через свои символы идею самого себя.

На основе исследованного материала дадим следующее определение мышления: мышление суть имманентно-трансце­ндентный идеаторный процесс в душе человека, познающий и понимающий вещь и постигающий сознание, на основе кото­рого преобразуется мир.

При этом следует избегать трактовки мышления как чисто интеллектуальной, рассудочной деятельности.

5.2.