Смысл понятий «символ» и «символизм» в философии А. Уайтхеда

Итак, символ, символизм, символическое отношение. Рас­смотрим, как А. Уайтхед интерпретирует эти понятия, и что ценного можно извлечь из этой интерпретации для новой тео­рии символа.

Существуют разные уровни или типы символизма: сим­волизм произведений искусства, символизм языка общения и символизм научный, конкретно, математический. Из рассуж­дений философа следует, что чем строже и точнее в выраже­нии язык, тем более глубокий тип символизма он собой пред­ставляет. Например, символизм в искусстве в разные эпохи востребовался по-разному: в средние века вся культура была символической, — и архитектура, и поэзия, и ритуал. В эпоху Реформации возобладал рационализм, и либо символика была отброшена, либо сведена к минимуму. Если продолжить рас­суждение А. Уайтхеда, то следует рассмотреть, в этом смысле, культуру античности и Возрождения, а также романтизм. В самом деле, античный символизм был развит очень глубоко, вплоть до философских проявлений. И не только у досократи- ков, использовавших такие символы, как огонь, земля, вода, воздух, первоначало и т. п., но и, например, у Платона, доста­точно вспомнить «Символ Пещеры» в «Государстве». Мифо­логия, почти слитая с философией, изобиловала символами и, как показал А. Ф. Лосев, щедро питала античную эстетику и умозрение.

На наш взгляд, в средние века, с приходом христианства, ситуация резко изменилась. Но, говоря о культурном симво­лизме, необходимо отметить, что перемена произошла не по существу, а по форме. Мы не имеем в виду замену политеизма монотеизмом. В данном случае речь идет о символическом принципе, который перешел из одной культуры в другую, лишь поменяв облачение. Возрождение античной культуры, возникшее в четырнадцатом веке и связанное, прежде всего, с деятельностью Ф. Петрарки, лишь обогатило принцип симво­лизации предшествующих веков. Однако через все Возрожде­ние символизм прошел каким-то превращенным образом: изо­бражение Мадонн Рафаэля символизирует, с одной стороны, Богоматерь, с другой — Форнарину.

Уайтхед отмечает, что в эпоху Реформации символизм был сведен на нет. Это весьма спорное утверждение, но фило­соф, видимо, имел в виду конкретно лютеранство и весь про­тестантизм в целом. Да, действительно, формы общения, це­ремонии, религиозный ритуал были упрощены до примитива. То есть отношение к символике было негативным. Однако ре­зультаты деятельности реформаторов, скажем, Катехизис, по­строенный на принципе буквального восприятия, все же сим- воличны извне, они выступают такими же символами своей эпохи, как «Город Солнца» — своей.

Стало быть, применительно к конкретной культуре, мож­но говорить о внутреннем и внешнем символизме. Если исче­зает символизм внутренний (по содержанию), все же остается внешний символизм (по форме). Не будучи символической из­нутри, культура все же остается символом своего времени и места.

Что касается романтизма девятнадцатого века, он вновь возрождает внутренний символизм. Надо сказать, что при­мер Реформации позволяет Уайтхеду сделать вывод о том, что, будучи затребован в одно время и отвергнут в другое, симво­лизм в искусстве, религии, литературе представляет собой пример поверхностного явления, непостоянного, преходящего. Думается, с этим нельзя согласиться по вышеиз­ложенным соображениям о внутреннем и внешнем символиз­ме. Возможно, внутренний символизм культуры — явление более хрупкое, чем внешний, но, скорее всего, случай с Реформацией — лишь исключение, подтверждающее правило.

Символизм не исчез — исчезло позитивное отношение к символизму.

Что же касается двадцатого века, то деструктивные тече­ния в отношении к символизму идут бок о бок с его возрожде­нием. Жизнь культуры очень неоднозначна. И факт того, что революционная практика в конце концов уничтожила симво­лизм в России начала двадцатого века, — лишь иллюстрация хрупкости символизма. Но отсюда вовсе не следует, что он имеет «поверхностную природу»^[41]. На самом деле внутренний символизм — тончайшая оболочка культуры, которую легко уничтожить и трудно восстановить. Символизм так же необ­ходим культуре, как необходимы природе солнечные лучи.

Однако вернемся к Уайтхеду. Он называет еще два типа символизма, более глубоких, чем символизм в искусстве, а именно: символизм языка общения и научный символизм. Если символизм речи воздействует через устное или письмен­ное слово, которое и является символом «идей, образов, эмо­ций», то язык точной науки алгебры — самый надежный, са­мый устойчивый, можно сказать даже — вечный тип символизма. Однако, добавлю, и самый абстрактный. Фраза о том, что язык науки алгебры — более фундаментальный тип символического, чем соборы средневековой Европы, всего лишь выдает математический интерес философа.

3.3.