5. Отношение Иеринга к естественному праву

Отречение от органической теории, смешивавшей нравственные явления с природными, приводит Иеринга к ясному сознанию особенностей развития исторических установлений, в которых не все может быть оправдано с нравственной точки зрения. Критическое отношение к истории, представляющее душу естественно-правовой философии, встречает нас и у Иеринга. Он хорошо понимал, что человеческие учреждения подтвержде- ны несовершенству, как сами люди, их создающие, что история не всегда находится в согласии с идеей права. «Идея права! — восклицает он однажды, — с этим словом предстает пред нами величайшая и труднейшая проблема всей юриспруденции, ибо за ним скрывается мысль о расчете науки с правом, с его задачей на земле, с его положением в пределах нравственного мира, скрывается и критика всей его предшествующей истории»309. Мы видим, что наш автор говорит новым языком, незнакомым прежней исторической школе.

В «Духе римского права» под влиянием древнеримских образцов он ставил во главу угла самоопределение личности. С пафосом истинного свободолюбия и с классической силой выражения он восхвалял здесь римскую «систему свободы»311 как «абсолютный идеал, к которому каждый народ должен стремиться»312. Признание права самоопределения, говорил он, есть высшее требование, которое мы ставим праву. Способ и размер выполнения этого требования указывают нам, в каком мире каждая положительная система поняла и воплотила истинное существо права. Высшая задача состоит в том, чтобы найти границы и установить равновесие между отдельными лицами и общественными группами, которые над ними возвышаются. Исторический опыт показывает, что равновесие это часто нарушается то в ту, то в другую сторону. То преобладает сила государственной власти, то индивидуальная свобода. Первая крайность ведет к «несамостоятельности права»; вторая — какие бы опасности и бедствия она с собой ни приносила, все же остается верной высшей идее права, согласно которой человек может иметь притязание на извест- ную сферу, где воле и разумению его принадлежало бы решающее влияние313. Значение правовой свободы, разъясняет Иеринг в другом месте, определяется не материальными ее результатами, а нравственным призванием. Как чистое отрицание, как состояние независимости извне, она не имеет еще нравственного оправдания: последнее дается ей тем обстоятельством, что она служит условием для действия воли человеческой как положительной творческой силы. Воля есть творчески созидающий орган личности; в проявлении этой созидающей силы человек возвышается к Богоподобию.

Со времени философов XVIII в. едва ли произносились слова более красноречивые в защиту «прав человека и гражданина». В метких и удачных выражениях Иеринг раскрывает нам высшее назначение юридической свободы — служить преддверием к нравственному совершенствованию. Понятно, что он считал идею свободы абсолютным идеалом правообразования. С точки зрения этой идеи, он находил также противоречащим существу права, чтобы какие-либо учреждения санкционировались навсегда, чтобы настоящее налагало на будущее вечные и нерасторжимые узы, нанося таким образом ущерб свободе и ее естественному развитию316. Все эти взгляды являлись результатом принципиального и критического отношения к истории. Тот историзм, который проповедует безусловное уважение к прошлому, всего менее был в духе Иеринга и казался ему прегрешением против идеи права317. Такова была его первоначальная точка зрения. В другом крупном его произведении, я разумею здесь «Zweck im Recht», соответствовавшем позднейшей стадии его развития, мы находим существенное изменение прежних взглядов на задачи права. Альфой и омегой всего нравственного мира Иеринг признал здесь общественное благо и соответственно с этим объявил конечной целью права обеспечение условий жизни общества. Индивидуальное развитие со степени верховного критерия общественного устройства было низведено до значения одного из многих интересов, которых охрана требуется общей пользой. Либеральная теория уступила место доктрине государственного социализма. Однако это изменение в определении высшего правового принципа нисколько не устранило характера принци- пиальности, свойственного Иерингову взгляду на право. Прогрессивные тенденции его историзма остались и здесь в полной силе. Различие заключалось лишь в том, что руководящей целью развития признано было вместо индивидуального самоопределения общее благо.

Определяя в восьмой главе первого тома понятия произвола и справедливости, Иеринг настаивает на возможности применения этих понятий к характеристике законов. «Мы говорим, — замечает он здесь, — не только о произвольных решениях судьи и произвольных актах правительства, пользуясь при этом для своих суждений масштабом положительного права, но также и о произвольных законах. В последнем случае понятие произвола имеет характер не юридический, ибо законодательная власть стоит над законом и каждый акт ее в юридическом смысле вполне легален, а нравственный. Дело в том, что законодатель нравственно обязан пользоваться принадлежащими ему полномочиями в интересах общества. Его право есть вместе с тем и обязанность; для него также существуют известные требования и нормы, которые вытекают из его задачи и которые он обязан уважать. Мы применяем название произвольных определений к таким законам, в которых законодатель стал, по нашему мнению, в противоречие с общими принципами права. В этом же смысле мы употребляем выражение «несправедливый»319. Мы видим, что Иеринг с полной ясностью устанавливает здесь идею нравственной критики права. Мас- штабом для этой критики он считает «соответствие постановлений закона их предположениями»1, то есть тем жизненным условиям, при которых они издаются.

В другом месте2 из существования права помилования у всех культурных народов Иеринг выводит заключение о невозможности обойтись в жизни одним законом и о необходимости пользоваться в отдельных случаях указаниями высшей, стоящей над законом, справедливости, чтобы привести наказание в соответствие с чувством права. Он проектирует даже установление особого органа, который выполнял бы высокую миссию посредничества между писанным формальным правом и материальной справедливостью. Значение этих утверждений для доказательства нашей общей мысли не требует разъяснений.

Мы можем здесь закончить характеристику взглядов Иеринга. Изучение особенностей его исторического созерцания показало нам, что оно вполне уживается с основными предположениями естественного права. Историзм служит у него опорой для прогрессивных стремлений вместо того, чтобы быть знаменем охранительных начал, как у Савиньи. Таким образом, в недрах самой исторической школы возникло учение, возродившее основные элементы того направления, от полемики с которым она отправлялась. Понятие исторического оказывалось способным служить для целей противоположного свойства, смотря по тому, подчеркивали ли в нем момент непрерывности развития или идею текучести и изменчивости3.

с* 1

Ibid. S. 373. 2

Ibid. S. 428-433.

s Прибавлю здесь, что отрешение Иеринга от начал органической теории отразилось и на его понимании существа положительного права. И в «Духе римского права» он утверждал, что зарождение положительного права происходит в реальном мире человеческих отношений и столкновений, причем и здесь (Geist... II. 1. §25) он отдавал предпочтение закону перед обычаем. Твердость и определенность казались ему высшим качеством положительного права. Поэтому он менее всего мог разделять представления Савиньи о невидимой позитивации права в тайниках народного духа до практики и применения в жизни. В «Zweck im Rechl» он с особенной резкостью подчеркивал внешние отличия положительного права (момент принуждения) с целью отыскать для него строго определенные и ясно различимые признаки (Bd. I. S. 320ff). Наконец, и старая вера в неизменность юридических понятий нашла в Иеринге самого решительного противника (см. особ.: Jhering. Geist des romischen Rechts auf den verschiedenen Stufen seiner Entwicklung. IV. Aufl. Bd. III. §59).