Многие рассуждают о словесном судопроизводстве, не давая себе ясного отчета, в чем состоит сущность его, и думая, что с введением словесной формы суда всякое письменное производство должно само собой уничтожиться

Иные, увлекаясь живостью и плодотворностью публичных дебатов во французском судопроизводстве, готовы поставить его за образец всякого нового устройства, как совершенное применение формы словесной, не подозревая того, что один из главных недостатков французского процесса состоит именно в сложности производства и в чрезмерном развитии письменности.

Дело в том, что ни одна форма суда не может быть чисто словесной и каждая требует, в большей или меньшей степени, производства письменного. Каждый процесс, в последовательном развитии своем до минуты решения, делится на две части: в первой - дело приготовляется к суду, во второй - совершается самый суд. Словесное разбирательство относится к этой последней части и состоит в том, что стороны лично или через своих представителей являются перед судом, объясняют взаимные свои претензии и излагают свои доводы и опровержения. Живое слово употребляется при этом с той целью, чтобы судья, посредством действительного состязания тяжущихся, мог придти к юридическому убеждению в справедливости той или другой стороны и произнести приговор о праве. Но основанием такого состязания должны служить во-первых факты, из которых составляется дело и возникает вопрос; во-вторых, положительно и определительно высказанные предметы иска или требования. Те и другие должны быть заявлены, утверждены несомнительно (фиксированы): должны служить материальной подкладкой и поверкой процесса. Одного слова для этой цели не всегда достаточно, при разнообразии и сложности гражданских отношений, из которых возникают процессы. Если довериться одному слову, то в большей части случаев невозможно было бы привести процесс к концу: нельзя было бы знать с достоверностью, чего именно каждая сторона требовала, что утверждала, в чем созналась, каждая могла бы отказаться от самого решительного слова или изменять по произволу первоначальный смысл, судья остался бы в недоумении, что и по каким фактам судить ему, ни один судебный приговор не имел бы надлежащей фактической твердости.

Эта необходимость утвердить каждое дело на прочной письменной основе выразилась в форме процесса у всех народов в самые ранние эпохи исторического их существования. К этой цели вели римские формулы исков; на нее указывают и у нас первоначальные формы судных речей в старинных судных списках. Формы эти, развиваясь мало-помалу, доходили везде до чрезмерного размножения и наконец, при развитии канцелярского обряда, превращали весь процесс в одно цельное письменное производство, так что в позднейшую эпоху народного самосознания приходилось везде обращаться к историческому первообразу суда. Но при новых условиях юридического и общественного быта, без сомнения, уже невозможно было восстановить его во всей первоначальной простоте: везде, наряду с новыми формами словесного разбирательства, появились новые письменные формы предварительных судебных действий.

Формы эти сложились типически в двух главных видах. Один, представителем коего может служить прусская система, состоит в судебном протоколе. Стороны выслушиваются судьей, и речи их, с включением первоначальной жалобы, доказательств и возражений, записываются в протоколе под надзором судьи. Форма эта состоит в связи со следственным характером прусского гражданского процесса и с официальной обязанностью судьи достигать в гражданском деле истины посредством расспроса.

Другая форма составляет принадлежность французского процесса и состоит в том, что дело приготовляется к суду без всякого участия и надзора судьи, и даже без прямого участия самих тяжущихся, посредством особенных чиновников, или стряпчих, которым стороны официально поверяют все фактические и юридические материалы, какими располагать могут. Почитаем нелишним указать на некоторые подробности этого порядка, так как на французский процесс чаще всего указывают у нас как на образец, которому должно следовать.

Цель учреждения официальных стряпчих, avoues, при всех французских судах (кроме тех, в коих судопроизводство происходит сокращенным порядком, то есть мировых и коммерческих), состоит в том, чтобы, во-первых, дать каждому из тяжущихся готового ходатая, который управлял бы за него всем ходом процесса, наблюдая за исполнением обрядов, требуемых законом, и предупреждая ошибки и упущения, которых всегда трудно избежать частному человеку, незнакомому с особенностями судебного обряда; во-вторых, установить между тяжущимися удобнейший способ сообщения, при коем они могли бы, не имея надобности в личной явке, объяснить друг перед другом взаимные основания и требования и приготовиться к публичной и словесной борьбе перед судом, так, чтобы одна сторона со своими доказательствами и возражениями не могла сделать на другую непредвиденного и внезапного нападения.

Для этой цели каждая сторона обязана избрать себе стряпчего, из числа состоящих при суде, а стряпчий обязан представлять и защищать ее на суде; то есть обязан, во-первых, составлять для нее все акты, необходимые для приготовления дела к суду, исполнять все требуемые законом формальности (postuler), и заявлять перед судом все ее требования (conclure); во-вторых, в качестве ходатая подавать просьбы с объявлением способов и оснований, иска и защиты, и даже, в некоторых случаях, может словесно защищать своего клиента на суде, совокупно с адвокатом.

Способ этот с первого взгляда представляется значительным облегчением как для судей, так и для тяжущихся. Но на деле служит он источником большой медленности, запутывает ход процесса и ведет ко множеству злоупотреблений.

Дело начинается с того, что истец, избрав себе стряпчего, вручает ему свои документы. Затем адресуется к ответчику, через посредство пристава и от имени его, судебный вызов (exploit d'ajournement). Ответчик, получив его, обязан в течение восьми дней избрать себе стряпчего, и с этого времени все сообщение сторон между собой совершается посредством бумаг, пересылаемых между стряпчими: по закону эта пересылка и получение бумаги могут быть удостоверяемы простой распиской стряпчего, но по обычаю и для взаимной выгоды судебных чиновников, установилось мало-помалу между стряпчими посредствующее лицо протоколиста (greffier), будто бы для большей верности сообщений, но в самом деле для того, чтобы протоколисту чаще доставалось собирать свои пошлины с просителей. Уведомив бумагой (acte d'occuper) стряпчего истцового о своем назначении, стряпчий ответчика через пятнадцать дней после того сообщает ему объяснения и бумаги в защиту своего клиента, в форме прошения, адресуемого на имя суда (requete en defense). Через восемь дней первый стряпчий в подобной же форме (requete en reponse) доставляет второму свои возражения. По окончании этого обряда или по прошествии сроков, для него установленных, один из стряпчих, по желанию, может пригласить другого к явке на действительный суд.

Это называется poursuivre l'audience и совершается посредством особого акта (acte d'avenir): его передает судебный пристав (он также берет в свою пользу пошлины за передачу акта в тех случаях, когда ему предоставлено визировать акт). Но это еще не последний акт стряпчего: он должен класть самое дело в суд, поставить его в очередь (mettre au role). Для этой цели составляется особенный акт (placet), содержащий в себе изложение фактической стороны дела, доводов, заключений и требований; не позже как накануне заседания он вручается протоколисту, записывается в очередной реестр и отдается обратно стряпчему. В назначенный день стряпчий является в присутственную залу до начала заседания с этим актом и вручает его дежурному приставу. При открытии заседания пристав провозглашает дело, стоящее на очереди; стряпчий противной стороны должен быть тут же и представить от своей стороны подобный акт с противоположными заключениями. На этом, по большей части, и останавливается дело: суд еще не начинается. Первое провозглашение имеет целью удостовериться в том, что обе стороны явились на суд в лице своих стряпчих, и вычеркнуть из очереди все дела, по которым нет на лицо стряпчего ответчика, утвердить решительную очередь. Затем дело вызывается на суд через восемь дней; но и этот срок еще не окончательный. Может случиться, и весьма часто случается, что который-нибудь из стряпчих не представил своих заключений или представил их не вполне или извиняется тем, что не получил всех нужных сведений от своего клиента и не вполне изучил дело. Тогда ему назначается для того новый срок. Стряпчие, соединенные общими интересами, часто сами соглашаются между собой в действиях, имеющих целью оттянуть дело, которого по привычке к лени или к равнодушию не успели еще приготовить. Таким образом день, в который дело действительно будет засужено, почти всегда находится в неизвестности и зависит от множества случайностей (исключая дел, производящихся скороокончательным порядком).

Таким образом, порядок приготовления дел к суду, установленный законом для пользы тяжущихся, на самом деле оказывается обрядом сложным и отяготительным.

Французские писатели, защищая основания этого порядка, доказывают, что причину всех недостатков его должно искать в его употреблениях исполнителей. Нам кажется, однако же, что самые начала этого порядка не выдерживают здравой причины, что в нем не достает простоты, что в нем самом есть скрытая неправда.

В самом деле, как ни разумна сама по себе идея дать тяжущимся официальных представителей и защитников и освободить судью от обременительного участия в собирании фактов, составляющих содержание дела, - идея эта во французском судопроизводстве проведена так безусловно и решительно, что в конечном результате своем приводит к совершенному отчуждению тяжущихся от суда и ставит их в положение беззащитное относительно тех самых лиц, которые по закону должны быть официальными их защитниками. Закон доверяет здесь простым судебным служителям, не всегда имеющим достаточные юридические сведения, такое дело, которое должно было бы составлять принадлежность судебной власти, установление первоначальных отношений между тяжущимися и первоначальное соображение представляемых ими доказательств Закон требует от тяжущихся предварительного, письменного производства, определяет число бумаг, подаваемых от лица их в форме прошений на имя суда, дает взаимным объяснениям их значение материальной основы для предстоящего процесса, и в то же время предоставляет стряпчему совершать все эти действия без всякого ведома судей и без всякого надзора со стороны их, так что суд, в ординарном порядке процесса, ни прежде, ни во время пледирования*(455), не принимает ни в какое соображение содержание всех бумаг, которые были подаваемы на имя его при письменном производстве. В этих бумагах должны содержаться по закону доказательства, опровержения и возражения, и для подачи их требуются сроки, но тот же закон не видит в этих бумагах действительных эксцепций, реплик и дуплик*(456), составляющих основу всякого письменного состязания, и относит все эти необходимые действия к другому, последующему моменту состязания словесного.

Отсюда происходит, что предварительное производство дела посредством стряпчих во Франции, при всех формальностях, подобных письменному суду, не имеет однако же качеств суда и, как приготовление материалов для суда, не выполняет своего назначения, потому что слишком сложно оно растянуто. Стряпчие, зная, что решение дела нисколько не зависит от всего того, что они пишут друг другу от имени сторон, не заботятся о добросовестном собирании и разъяснении всех фактов на основании процесса и ограничиваются только поверхностным составлением бумаг и формальной пересылкой друг другу документов. С другой стороны, собственный интерес, тесно связанный с количеством написанных листов, заставляет их по своему произволу и без всякого контроля, как со стороны тяжущихся, так и со стороны суда, распложать бумажную переписку. О содержании бумаг, о ясности в изложении, нет нужды много заботиться по той же причине, что бумаги эти (кроме заключительных записок, известных под названием qualites) не имеют на суде действительного значения. И точно, всякий, кому случалось читать эти бумаги, вероятно с изумлением спрашивал себя, как могла удержаться во Франции XIX столетия такая тяжеловатость внешней формы, такая варварская конструкция бесконечных периодов, такая запутанность и темнота выражений?

К сожалению, французский закон, допустив вредное отделение обязанности стряпчих (avoues) от должности адвоката, предоставил первым исключительную монополию предварительного производства, и допустил вместе с тем продажность стряпческих мест. Продажность прокурорских должностей существовала во Франции издревле. Она установлена была для казенного дохода, при Франциске I, уничтожена канцлером Лопиталем, потом восстановлена при Генрихе III и снова отменена декретом учредительного собрания в 1791 году. Ей суждено было снова возродиться в первой четверти XIX столетия.

За все свои действия, то есть за каждый написанный и подписанный лист бумаги, стряпчий получает от своего клиента вознаграждение в размере, определенном в особом тарифе. Таким образом, звание стряпчего соединено с доходом весьма значительным и не имеющим строгой определенности. Закон обязывает их (наравне с нотариусами, протоколистами и судебными приставами), при вступлении в должность, представлять значительную денежную сумму, в обеспечение ответственности, сопряженной с их должностью; это обстоятельство, само по себе незначительное, оказалось в последствии весьма важным: благодаря ему, все перечисленные нами чиновники, в том числе и стряпчие, утвердили за собой исключительное положение в отношении к правительству, а звание их сделалось представителем ценности и предметов торговли. С 1816 года предоставлено каждому из них, при добровольном оставлении должности, представлять за себя преемника правительству; вследствие того все эти места снова сделались проданными, и передаются посредством сделок, официально признаваемых властью. По мере умножения процессов и гражданских актов, начала возрастать и цена каждого подобного места. Теперь она доходит в некоторых случаях до огромных размеров*(457). Естественно, что при таких условиях должность стряпчего получает значение откупного места, и каждый, заплатив деньги своему предместнику, старается всеми мерами вознаградить себя за уплаченную сумму и увеличить свой доход или перепродать место тому, кто больше даст за него; а правительство, при передаче мест, наблюдает только за исполнением формальных условий перехода, не имея возможности следить за способностью и нравственными качествами нового чиновника. Как ни соблазнителен такой обычай, как ни отяготительны последствия его для граждан, прибегающих к помощи судебных чиновников, правительство до сих пор не нашло еще средства уничтожить его. Главное затруднение состоит в том, что при уничтожении продажи, необходимо возвратить всем чиновникам, с процентами, все денежные залоги, с давних пор внесенные в казну и составившие в ней значительный фонд, а этот фонд, без сомнения давно уже растраченный на другие надобности, по последним исчислениям, простирается в одной капитальной сумме до 59.665.000 франков.

Этим положением, которое создали себе французские судебные стряпчие, и к которому отчасти приводит их сам закон, объясняется возможность многочисленных злоупотреблений. Стряпчие во французском судопроизводстве получили значение приказной силы, которой не может миновать ни один из тяжущихся. В их руках находится все приготовительное производство, и они мало-помалу развили в нем огромную письменность, в союзе с прочими исполнительными чиновниками (greffiers и buissiers). Правда, законом постановлено, что кроме бумаг, на которые есть в нем прямое указание, все остальные не обязательны для тяжущихся и падают насчет самих стряпчих, так же как и все акты, признанные ничтожными и напрасными (Code pr. ст. 81, 1031); правда, что по закону президент суда, постановившего решение, должен поверять таксацию, и недовольный имеет право возражать против нее; но и эти законы оказываются бессильными против произвола стряпчих. Во-первых, стряпчий выигравшей стороны сам составляет счет издержкам (и еще за этот счет берет пошлину); во-вторых, поверка со стороны судьи существует только по имени, а не в действительности; судья занят делами более важными, да и вообще равнодушен ко всем актам, которые входят в состав предварительного производства; в-третьих, французский таксационный тариф до того запутан, что сами судьи, а тем более тяжущиеся теряются в разнообразных его правилах, а стряпчие держатся в свою пользу собственной системы истолкования и применения этих правил; в-четвертых, для возражения против таксации назначен краткий трехдневный срок, и подавать его должен все-таки стряпчий обвиняемой стороны, состоящий при том же суде и связанный одинаковыми побуждениями со стряпчим, составлявшим таксацию; в-пятых, все производство по таксации и по возражениям против нее совершается под покровом канцелярской тайны, а не в публичном заседании. Пользуясь таким выгодным положением, стряпчие мало-помалу успели ввести в обычай, против которого никто уже и не возражает, такие акты и установить такие формальности письменного производства, о коих нет и помину в законе, присвоить в свою пользу доходы совершенно произвольные. Сильные единством своей корпорации и общих выгод, поставленные законом безусловными посредниками между судьей и тяжущимся, стряпчие присвоили себе полное владычество над последними до того, что по милости их все более и более стесняется отношение тяжущихся к неофициальным их защитникам: стряпчие начинают уже раздавать дела адвокатам по своему произволу, и во многих местах клиент без согласия стряпчего не имеет возможности выбрать себе адвоката.

Такова оборотная, письменная сторона французского процесса, и здесь мы видим также черты неправды, искажающей правосудие, и здесь является перед нами владычество приказной, канцелярской силы. Этот пример поучителен: он показывает нам, как опасно при учреждении суда держаться одной решительной, безусловной доктрины, разобщать судью с тяжущимися и ставить между ними мертвые формы, не имеющие внутренней правды, действительного значения. Оставляя эти формы для нормального ординарного процесса, устраняя их только там, где по закону допускается производство скороокончательное (affaires sommaires), французский закон сам противоречит признанному им началу. Если сложные формальности предварительного производства действительно необходимы для верности и правильности решений, то не следует устранять их ни в каком деле; если же можно обойтись без них, без ущерба правосудию, в некоторых делах, требующих особой быстроты, то для чего не распространить упрощенный порядок на все дела без исключения? Потребность в скором решении должна быть одинакова для всех дел, и мера ее ни в каком случае не должна быть произвольной, основанной на внешних случайных признаках дела. Если в одном процессе не могут быть терпимы излишние формы, без нужды замедляющие производство, не должна быть допущена возможность произвола и случайностей, то на том же самом основании точно такое же требование существует и во всяком другом процессе, каков бы ни был предмет его. Сокращение или замедление производства должно зависеть не от искусственного начала, принятого законом, а от естественных условий каждого дела. Если фактическая сторона дела так сложна и запутана, что требует осторожного и продолжительного изыскания истины, то, несмотря на всю краткость форм, окончание дела замедлится; если же обстоятельства дела сами по себе просты и могут быть сразу обняты судьей и подведены под юридическую норму, в таком случае сложность процессуальных форм будет излишней предосторожностью и послужит готовым предлогом к проволочке там, где без обязательного правила все разрешилось бы просто и скоро. На этом основании во многих новейших системах гражданского процесса, с легкой руки женевского кодекса, давно уже отменено разделение производства на обыкновенное и скороокончательное*(458).

Существенная часть французского процесса состоит из производства словесного, то есть из словесной борьбы тяжущихся в лице своих защитников-адвокатов (plaidoieries). Мы видели, какие затруднения представляются на пути, ведущем к этому словесному состязанию. Но когда и этот путь пройдет, решение может быть еще не близко, производство может еще растянуться на довольно продолжительное время, словесный суд может еще превратиться в письменный.

Если суд и действительно начат, это еще не значит, что он будет окончен в то же заседание. Стряпчий, не приготовившийся к делу, и здесь может уклоняться от пледирования по существу, представив суду отводы и отсрочные возражения. Впрочем и независимо от подобных уловок, всякий сколько-нибудь сложный процесс непременно разбивается на несколько заседаний, и эти рассрочки также подвержены случайностям. Очередь делам распределяется по восьми дневным срокам. Так может случиться, например, что 1-го числа пледировал адвокат истца; адвокату противной стороны назначается отвечать 8-го числа, истцу возражать 15-го, последнее слово принадлежит ответчику 22-го числа; наконец прокурор уже 29-го числа объявляет свое заключение в тех случаях, когда оно по закону требуется. При словесном судопроизводстве судья судит не по письменным документам, а по тому, что происходило на суде в его присутствии: стало быть решать дело может только такой судья, который присутствовал при всех заседаниях по одному и тому же делу, адвокат должен также присутствовать на всех заседаниях и слышать все то, что говорится со стороны противной. Отсюда следует, что если в один из назначенных дней судья или адвокат не может почему-либо присутствовать в заседании, дело должно быть отложено: оно отлагается в таких случаях и на две, и на три недели, и на целый месяц.

И по совершении всех описанных нами обрядов решение дела может еще быть отложено. Если суд, по совещании о деле, найдет, что при помощи одного словесного состязания нельзя обнять с точностью все обстоятельства дела и приступить с полной достоверностью к решению, он вправе еще назначить новую особенную форму производства. В таком случае, по особому постановлению суда, или предписывается прямо представить на рассмотрение судей все дело подлинником, со всеми документами, или одному из судей поручается рассмотреть дело и в определенный срок сделать суду доклад с кратким изложением обстоятельств и доводов, или же назначается по сложным делам формальное письменное производство. Здесь снова начинается деятельность стряпчих. Стряпчий истца в течение пятнадцати дней должен подать исковую жалобу, а между тем сообщить свои документы, при особом акте, в протокол (acte de production) и сверх того уведомить о том формально стряпчего противной стороны (acte deproduit). Этот последний, в течение 15 дней после того, должен рассмотреть документы истца, сообщить свои документы в протокол с соблюдением подобных же формальностей и объявить свое возражение против жалобы. Закон дозволяет и дальнейшую переписку между стряпчими, если представлены после первых бумаг новые документы. Когда с обеих сторон представлены объяснения, или истекли все положенные сроки, то вследствие просьбы которой-либо из них (то есть ее стряпчего), все акты поручаются на рассмотрение члену докладчику. Но есть еще возможность отводить и того докладчика и в таком случае или в случае его отказа, болезни, медленности, по новой письменной просьбе одной из сторон, президент назначает нового докладчика. Доклад делается в заседании, но после доклада адвокаты не имеют права говорить, а могут только представлять пояснительные записки! Это письменное производство имеет много очевидных недостатков. Во-первых, само по себе оно слишком сложно и запутанно; в нем много излишних письменных обрядностей (productions, significations и пр.); ход его, так же как и ход предварительных объяснений зависит от произвола стряпчих. Во-вторых, назначается оно уже после того, как дело прошло весь ряд длинных приготовительных объяснений и словесных состязаний; все это производство, которое тянется в иных случаях более года, теперь уже признается ненужным, и начинается новый процесс, с той же целью, к которой должен был вести весь прежний. В-третьих, письменное производство назначается и изменяется по приговорам суда, которые требуют формального предъявления сторонам, отчего происходит много лишней траты времени и лишних издержек.

Из всего выше изложенного видно, что, несмотря на словесный характер французского судопроизводства, письменность допускается им в обширных размерах; что нет в нем простоты и единства, без которых никакая система не может с успехом действовать. Письменное производство может быть действительно необходимо в некоторых делах, но необходимость его могла бы обнаружиться при самом начале процесса, если бы первые действия тяжущихся на суде обращены были действительно к лицу суда и совершались под непосредственным его ведением. Учреждение стряпчих, как представителей-ходатаев и посредников между судом и неопытными сторонами, без сомнения, было бы полезно как для судей, так и для тяжущихся, и способствовало бы успешному ходу дел, если бы избрание стряпчих не было безусловно обязательно во всех делах и для каждого просителя. Такая мера могла бы быть признаваема, по усмотрению суда обязательной только в тех делах, в которых по сложности содержания, по личным отношениям сторон и т.п., казалось бы затруднительно и неудобно предоставлять лично самим тяжущимся ведение и разъяснение дела. Во всех прочих делах, то есть в большинстве, стороны гораздо проще и удобнее могли бы вести спор свой лично перед судьей, при помощи сторонних защитников по свободному избранию. Таким образом легчайший и простейший способ суда принял бы вид обыкновенного производства, а производство более сложное составляло бы исключительный, особенный вид его.

Такого именно взгляда придерживается женевский процесс. По мысли женевского законодателя, все спорные дела принадлежат к двум разрядам: одни, по своей несложности или по своему предмету, дозволяют приступить к словесному суду непосредственно, без приготовительного письменного производства. Для других, более сложных, это производство необходимо. Первые составляют общее правило процесса; последние - исключение из правила. В общем порядке, после формального предъявления иска, судебное производство (introductin des causes en justice) начинается с того, что истец записывает в протокол суда свой вызов (exploit d'ajournement), и этой запиской установляется очередь для слушания дел. По вызове ответчика немедленно начинается словесный суд, в котором участвуют или сами тяжущиеся, или их адвокаты. Но если по содержанию дела окажется необходимость, суд назначает более сложный обряд; он состоит или в предварительном обмене между тяжущимися письменных документов и заключений, или в формальном предварительном производстве, с непременным участием адвокатов. По окончании этого производства суд сам собой назначает день для словесного состязания.

Проще французской и ближе к правде устроена прусская система предварительного письменного производства*(459). Здесь оно составляет не пустую формальность, а действительную основу процесса. Первым актом тяжущегося на суде служит заявление жалобы (Anmeldung der Klage), записываемое в протокол (Informations-Protocoll)*(460); затем является настоящая письменная жалоба: она должна содержать в себе полное изложение фактической и юридической стороны иска. Список с жалобы доставляется ответчику (Insinuation der Klage), и он приглашается явиться в суд для дачи ответа перед одним из младших членов суда, или так называемым судебным депутатом*(461). Для этого назначается ему срок от двух до шести недель; впрочем, судье дозволено, по обстоятельствам дела, и сокращать, и продолжать этот срок, не более однако же одного раза, разве обе стороны согласно пожелают изменения. Ответчик может или, явившись лично, изложить свое оправдание на словах, и в таком случае оно тут же записывается в протокол, или, до истечения срока, прислать в суд письменный ответ; но в последнем случае непременно требуется, чтобы ответ был за подписью одного из стряпчих или адвокатов (Rechtsanwalt, прежний Iustizcommissar). Если с наступлением срока ответ не получен, то суд, по докладу депутата, предполагает ответчика сознавшим обстоятельства, изложенные в жалобе, и не ожидая долее, приступает по ходатайству истца к рассмотрению дела. В ответе своем ответчик обязан очистить вполне все предметы жалобы; а те обстоятельства и документы, по которым он не дал ответа, почитаются признанными. Новые возражения, основанные на обстоятельствах, изложенных в жалобе, не принимаются по одному и тому же делу прежде апелляции. Возражения ответчика, имеющие целью отстранить или погасить процесс (отводы, dilatorische und peremptorische Einreden), если подкреплены очевидными доказательствами, могут быть представлены, но только один раз, до вступления в ответ по существу, и в таком случае рассматриваются судом немедленно. Жалоба и возражение на нее составляют по закону достаточное письменное основание процесса; дуплика и реплика допускаются лишь в том случае, когда в ответе приведены такие обстоятельства, о которых не упомянуто в жалобе: тогда к дуплике и реплике приглашаются в сроки, назначаемые судом, или сами тяжущиеся, или стряпчие, если тяжущиеся избрали себе стряпчих; впрочем, участие сих последних по-прежнему необходимо при составлении письменных объяснений; в таком случае стряпчий и отвечает за содержание подписанной им бумаги. После дуплики и реплики дальнейшие письменные объяснения не допускаются; письменное производство заключается, и назначается от суда день словесного и публичного суда, о чем за три дня вывешивается в суде извещение. Определенная очередь может быть отложена только один раз, по просьбе самих сторон, вследствие особенно уважительных причин; но препятствие со стороны стряпчего ни в каком случае не принимается в уважение.

Таким образом, прусское предварительное производство не разобщает судьи с тяжущимися. Депутат, выслушивающий их и принимающий от них объяснения, представляется здесь не безгласным орудием, а посредствующим звеном, принадлежащим к составу суда, живым деятелем, который управляет, от имени суда и по его авторитету, ходом всего производства. Письменные объяснения тяжущихся имеют для суда действительное значение. "Жалобой и ответом на нее, - говорит прусский закон, - определяются границы, в которых должен совершать свое движение судебный спор. Истец должен поместить в своей жалобе все, чего требует от противника последний, в ответе своем - все, что имеет возразить против требования. После того, в течение процесса, не может иметь места ни новое требование истца, ни новое встречное требование (Gegenforderung) ответчика. Истец не в праве уже изменить основания своего иска (sein Klagefundament), ответчик не может в той же инстанции представить новые, на фактах основанные, возражения (neue auf Thatsachen berunbende Einreden). В дальнейшем ходе процесса, то есть при словесном производстве, допускается приведение новых обстоятельств лишь в той мере, в какой ответ на жалобу дает повод истцу приводить их, и в какой они, быв приведены на сем основании, дают повод ответчику возражать на них" (Instr. vom 24 Juli 1833 § 29). В другом месте (Verordn. v. 24 Juli 1849 § 20) прусский закон предоставляет однако же суду, по взаимному согласию тяжущихся, принимать, по заключении письменного и до начатия словесного производства, указание на факты, в которых обе стороны согласны, и в течение самого словесного суда принимать от них всякие ссылки и указания (jede Art von Beweisaufnahme).

<< | >>

↑

Источник: Победоносцев К.П.. Юридические произведения (под редакцией и с биографическим очерком В.А. Томсинова). – М., 2012. 2012

Еще по теме Многие рассуждают о словесном судопроизводстве, не давая себе ясного отчета, в чем состоит сущность его, и думая, что с введением словесной формы суда всякое письменное производство должно само собой уничтожиться: