<<
>>

Определение границ умысла в Общей и Особенной частях

I. СООТНОШЕНИЕ И ЮРИДИКО-КРНМИНОЛОГМЧЕСКАЯ ОЦЕНКА ГРАНИЦ УМЫСЛА

Но если юридическое определение умысла как в общем виде, так и в отдельных составах должно отражать реальность общественных отношений, если оно, иными словами, само по себе не может и не должно быть субъективным, то отсюда возникает необходимость поставить ряд вопросов.

Наиболее интересными и практически важными из них нам представляются вопросы о юридической и криминологической оценке в интересующей нас области соотношения Общей и Особенной частей в рамках их политического единства.

Положение о том, что Общая и Особенная части действующего уголовного законодательства образуют политически единую систему норм, не может ставиться под сомнение. Обе они покоятся на одних и тех же принципах советской социалистической государственности. И та, и другая ставят перед собой одну и ту же политическую задачу — задачу охраны советского общественного и го-

^ударсТЁенНого строя, социалистической собственности, личности и прав граждан и всего социалистического правопорядка от преступных посягательств. Как ни подходить к соотношению Общей и Особенной частей в системе уголовных норм —видеть ли в принципах и общих положениях Общей части обобщение материала Особенной или же рассматривать материал Особенной части как конкретизацию этих принципов и общих положений, отражающих в свою очередь в специфической уголовно-правовой форме принципы советской государственности, — органическая политическая связь и взаимообусловленность двух основных разделов советского уголовного законодательства совершенно очевидны.

Было бы, однако, неправильно делать на этой основе вывод, что юридическое и криминологическое взаимодействие Общей и Особенной частей в решении вопросов, связанных с субъективной стороной преступления, так же ясно и очевидно. Это взаимодействие не следует трактовать упрощенно. В то же время нельзя закрывать глаза и на то, что, как ни сложно и ни многообразно это взаимодействие, в действующем уголовном законодательстве в интересующей нас области можно констатировать ряд отклонений от принципа единства, не оправданных ни с юридической, ни с криминологической точек зрения.

Одно из бесспорных значений формулы ст. 3 Основ уголовного законодательства: «Уголовной ответственности и наказанию подлежит только лицо, виновное в совершении преступления, т. е. умышленно или по неосторожности совершившее предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние»—заключается в том, что лица, совершившие такие деяния без умысла или неосторожности, уголовной ответственности не подлежат.

Может показаться, что формулировка ст. 3 Основ позволяет сделать и другой вывод: лицо, совершившее предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние умышленно или по неосторожности, подлежит уголовной ответственности и наказанию. Рассуждая теоретически, ничто не мешает законодателю решить вопрос об ответственности в Особенной части именно таким образом: история уголовного законодательства знает ряд примеров расширения уголовной ответственности за причинение конкретного вреда за пределы пря

мого умысла—на случаи причинения этого вреда также с косвенным умыслом или 'по неосторожности'.

Однако ознакомление с более конкретными и поэтому бо^пее криминологически определенными положениями Общей и тем более Особенной частей показывает, что этот вывод не имеет под собой почвы.

Мы видели, что определение умысла в ст. 8 Основ некоторые теоретики понимают в том смысле, что онэ исключает возможность совершения формальных преступлений с косвенным умыслом. По буквальному тексту определения неосторожности в ст. 9 Основ возможность совершения этих преступлений по неосторожности также, по-видимому, исключена.

Анализ материала Особенной части дает еще более показательную картину.

Мы попытались произвести подсчет удельного веса умышленных и неосторожных преступлений в Особенной части УК РСФСР. Под умышленными мы понимали преступления, которые обозначены как умышленные в самом законе (ст.ст. 64, 68, 98, 102—104, 108—110, 112, 121 и др.), а также деяния, об умышленном характере которых можно заключить из их описания в законе (ст.ст. 83, 882, 105, 107, 111, 116, 119, 120, 126, 129, 136, 137 и ряд других).

Преступления, в определениях которых содержится указание на «цель» (ст.ст. 66—69, 74, 77, 125, 154 и др.), те или иные «побуждения» (ст.ст. 138, 195, 260) и т. п. категории мы отнесли к числу совершаемых с прямым умыслом, так же как и деяния, «прямоу-мышленный» характер которых вытекает из их описания в законе (ст.ст. 71, 71', 79—82, 87—97, 113, 117, 118, 121;

133—135, 144—148 и др.).

Под неосторожными мы понимали преступления, которые обозначены как неосторожные в самом законе (ст.ст. 99, 106, 114, 150, 205), а также деяния, о неосторожном характере которых можно заключить из их описания в законе (ст.ст. 76, 85, 99', 100, 140, 160, 172, 211— 216, 252—260 и др.).

В связи с формальными преступлениями, выражающимися в нарушении всякого рода правил (ст.ст. 84, 128,

' См., например, норму об ответственности за преступно-небрежное использование или хранение сельскохозяйственной техники, введенную законом от 25 июля 1962 г. (ст. 99' УК РСФСР).

47

(

142, 155, 163—166 и др.), в этом отношении БОЗНИКЛ!/затруднения, ибо, как уже говорилось, по букве действующего определения неосторожности оно на преступления такого рода не распространяется. Учитывая, однако, известную условность подсчета, производившегося без учета ряда других спорных деталей и без исчерпывающего анализа каждого определения, мы в конечном счете отнесли эти преступления к числу таких, которые могут быть совершены как умышленно, так и по неосторожности.

Из 233 определений конкретных преступлений в Особенной части УК РСФСР1 182 определения (или около 78%) имеют своим предметом умышленные преступления, из которых 129 (или около 71% умышленных и около 55% всех преступлений) могут быть совершены только с прямым умыслом. 32 определения (или около 14%) имеют своим предметом неосторожные преступления н 19 определений (или около 8%)—преступления, которые могут быть совершены умышленно или неосторожно. Иными словами, преступления, которые могут быть совершены по неосторожности, составляют всего около

22%.

Как видно, законодатель, формулируя ст. 3 Основ, имел в виду обеспечить возможность и право в случае «криминологической необходимости» объявлять преступным как умышленное, так и неосторожное совершение «одного 'и того же» общественно опасного деяния. Однако реально эту возможность он использовал только в небольшом количестве случаев, включив в Кодекс либо статьи, предусматривающие умышленное и неосторожное совершение одних и тех же деяний раздельно (ст. ст. 65 и 75; 98 и 99; 103 и 106; 108, 109 и 114; 149 и 150;

170 и 172 и др.), либо статьи, одновременно охватывающие как умышленные, так и неосторожные ситуации. В подавляющем большинстве случаев он ограничился установлением ответственности только за такие общественно опасные действия, которые совершены умышленно.

Однако и в сфере умысла интересующая нас проблема получила криминологическое решение. И здесь только в некоторых случаях (29%) законодатель предусмот-

' Ряд статей содержит определения двух и более преступлений. 48

рел ответственность как за «прямо-», так и за «косвенно-умышленное» совершение одного и того же деяния. В остальных случаях уголовная ответственность за умышленное преступление возможна лишь в случае его совершения с прямым умыслом, нередко лишь при наличии определенной цели. При этом если в большинстве случаев за умышленные деяния, включающие и не включающие в свой состав определенные цели, побуждение или мотив, ответственность предусматривается в том и в другом случае, обычно в разных статьях (ст.ст. 66 и 102; 68 и 98; 69 и 170; 70 и 190'), то в некоторых других случаях отсутствие указанной в законе цели и т. д. вообще исключает уголовную ответственность (по У К РСФСР — похищение чужого ребенка без низменных побуждений, сводничество без корыстной цели). Таким образом, и здесь вопрос решается не с позиций формальной полноты Кодекса, не механически, а с позиций криминологической оценки каждой конкретной ситуации.

Это не исключает, однако, возможности некоторых рекомендаций, направленных к упорядочению процесса криминологического «отбора» деяний для включения их с той или иной обрисовкой субъективной стороны в Особенную часть.

Если по соображениям, рассмотрение которых выходит за рамки настоящей работы, исследователь приходит к выводу, что данное поведение является общественно опасным, он вслед за тем должен поставить перед собой вопрос, какое именно субъективное отношение оправдывает отнесение этого поведения к числу преступлений. Это, конечно, всегда прямой умысел, особенно если он осложнен субъективной целеустремленностью действия. В ряде, но, как мы видели, не в большинстве, случаев уголовно наказуемым должен быть и косвенный умысел; в таких случаях определение преступления должно быть построено соответствующим образом. В очень небольшом числе случаев оправдана уголовная ответственность также и за неосторожность.

Учитывая особый, в известном смысле чрезвычайный, характер уголовной репрессии как (в наших условиях) крайнего средства воздействия, советский законодатель с большой осторожностью подходит к каждому случаю расширения сферы применения уголовного права. Эта осторожность должна быть тем большей, чем более ш;1-

4 Заказ 5642 49

рокий запрет имеется в виду установить в конкретном случае.

В этом смысле представляет интерес структура некоторых запретов в УК РСФСР. Убийство, уничтожение социалистического имущества, нарушение должностных обязанностей преследуется (в различной обрисовке и различным образом) на всех «уровнях» субъективного отношения к деянию (ст.ст. 66, 102, 103, 106, 68, 98, 99, 69, 170, 172).

Ряд общественно опасных деяний влечет за собой уголовную ответственность лишь при наличии умысла (ст.ст. 80, 81, 122, 123, 187, 194, 198, 1982, 199, 200 и др.). Менее тяжкое телесное повреждение карается при наличии любой формы умысла или неосторожности, но ни при какой форме субъективной стороны закон не включает его в понятие террористического акта. Легкое телесное повреждение преследуется в уголовном порядке при наличии любой формы умысла, но не при неосторожности.

Можно привести ряд подобных примеров. Все они свидетельствуют о том, что в этой области мы имеем дело с весьма сложной совокупностью явлений.

Действующие здесь закономерности еще ждут своего исследователя.

2. К ВОПРОСУ ОБ ОДНОЗНАЧНОСТИ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ГРАНИЦ УМЫСЛА В ОБЩЕЙ И ОСОБЕННОЙ ЧАСТЯХ

Однако, как уже было отмечено, такое исследование пока что существенным образом затруднено ввиду наличия в действующем законодательстве ряда неоправданных отступлений от принципа единства и однозначности терминологии его двух основных разделов.

Как известно, Основы уголовного законодательства определяют принципы и устанавливают общие положения общесоюзного и республиканского уголовного законодательства. В области уголовного права они осуществляют общий принцип построения советского законодательства — единство принципов в сочетании с учетом местных особенностей. Основы предоставляют республикам широкую возможность конкретизировать эти принципы и дополнять общие положения. Однако

50

отступать от них республики не могут. Эта мысль в частном случае ясно выражена в заключительном абзаце ст. 21, где говорится, что законодательством республик «могут быть установлены и иные, кроме указанных в настоящей статье, виды наказаний в соответствии с принципами и общими положениями настоящих Основ».

Совершенно очевидно, однако, что обязательность принципов и общих положений Основ выражается не только в этом или в том, что республиканское законодательство не может предусмотреть уголовную ответственность за деяния, не являющиеся общественно опасными, лишение свободы на срок более 15 лет или конфискацию имущества за преступления, не являющиеся одновременно тяжкими и корыстными'. Наряду с этим обязательность указанных принципов и общих положений должна, мы полагаем, выражаться также и в том, что субъективная сторона отдельных преступлений должна определяться в духе общего определения субъективной стороны и в терминах, употребляемых Основами.

Не исключая добавления, в случае необходимости, указания на цель, мотив, заведомость пли злостность действия наряду с указанием в определении преступления на прямой умысел, мы не считаем правомерной замену указания на умысел или форму умысла употреблением только что указанных терминов и слов.

В той мере, в какой субъективная сторона отдельных преступлений определяется не в соответствии с духом и буквой общего определения, последнее утрачивает свое значение общего положения, исполнителю закона нет надобности обращаться к нему и оно перестает «работать». Если обратиться к анализу соотношения Общей и Особенной частей с этой точки зрения, обнаруживается следующая картина.

Согласно Основам преступления могут быть умышленными или неосторожными. Умысел может выражаться в сознании общественной опасности содеянного либо в предвидении и желании или сознательном допущении общественно опасных последствий. Неосторожность мо-

' Хотя от этого правила встречаются отступления (ср. ст. 153, ч. 2 ст. 156, ч. 2 ст. 158, ч, 2 ст. 162 и другие УК РСФСР с перечнем тяжких преступлений в прим. II к ст. 24, а также см. ч. 1 ст. 227 УК РСФСР).

4* 51

Жет выражаться в легкомысленном расчете на предот-вващейие предвиденных общественно опасных последствий либо в их непредвидении при наличии обязанности и возможности их предвидеть. Сильное душевное волнение и корыстные или иные низменные побуждения упоминаются Основами лишь в качестве обстоятельств, учитываемых судом при назначении наказания. Больше ничего Основы о субъективной стороне преступления не горорят.

Естественно было бы ожидать, что при построении Особенной части законодатель для характеристики субъективной стороны отдельных преступлений будет в максимальной степени использовать подход и терминологию Основ, Это ожидание, к сожалению, не оправдывается. Из общего количества 182 определений умышленных преступлений в УК РСФСР только 25 (или 14%) прямо характеризуют предусматриваемые ими деяния в качестве умышленных. Что касается остальных определений, то вывод об умышленном характере предусматриваемых ими преступлений приходится делать из значения либо терминов, употребленных законодателем в наименовании преступления (доведение до самоубийства, производство аборта, развратные действия, лишение свободы; мы насчитали более 110 таких определений— около 59%), 'или при описании его объективной стороны (похищение, завладение, требование передачи имущества, нападение, самовольность), либо терминов, характеризующих субъективную сторону преступления, но не упоминаемых ;и поэтому не раскрываемых в Основах.

Таковы «цель» действия (ст.ст. 66—69, 74, 125, 158, 226 и др.—всего 15 определений, яз которых в 11 случаях закон говорит «с целью», а в, остальных — «в целях»), «заведомость» (ст.ст. 127, 130, 133, 157, 176 и др.—всего 12 определений), те или иные «побуждения» (ст. 138, 195, 260), тот или иной «мотив» (ст. 139, 265), «злостность» (ст.ст. 122, 123, 197', 198, 1982) и др.

Принято считать, что подобные термины характеризуют преступление как совершаемое с прямым умыслом. В то же время ни в одном случае при описании умышленных преступлений законодатель не пользуется терминами, с помощью которых он раскрывает содержание умысла и его форм в ст. 8 Основ. Ни в одном

52

случае он не упоминает ни о сознании виновным тех или иных элементов деяния, сообщающих ему характер общественной опасности, ни о предвидении и желании или сознательном допущении последствий. Интересно, что проведенное в Основах важное усовершенствование определения умысла — введение в него указания на сознание общественно опасного характера деяния — никак не отразилось на определениях субъективной стороны конкретных преступлений в Особенной части.

К сказанному следует добавить, что «вышелушива-ние» субъективного зерна из «уклонения», «самовольности» и тому подобных понятий, в которых субъективное почти неразличимо слито с объективным,— операция достаточно сложная и ее результаты сами по себе не могут не быть в большей или меньшей степени субъективными. Нетрудно, в самом деле, видеть, что такого рода операция состоит из нескольких этапов, на каждом из которых в рамках субъективной стороны обычно оказывается не одно, а два или более объективных элементов события.

Это легко показать на примере почти любой статьи Особенной части. Представим себе, что при анализе ст. 87 УК РСФСР обращение к толковым словарям и к другим источникам, в том числе к нашим собственным представлениям, привело нас к выводу, что сбыт поддельных государственных ценных бумаг есть деяние умышленное. Казалось бы, после этого достаточно взять из Общей части определение умысла и «приложить» его к отдельным элементам состава. Однако здесь-то и начинаются трудности. Самое простое решение: субъект сознает, что его действия составляют сбыт, что сбываемые им предметы являются «государственными ценными бумагами» и что эти бумаги поддельные, — может не удовлетворить придирчивого криминолога-Ему может, например, показаться небезразличным, желал ли виновный сбыть именно поддельные и именно государственные ценные бумаги или же он только сознательно допускал, что бумаги ценные и что они поддельные. Как быть, если он не сознавал, но должен был и мог сознавать то и другое либо то или другое? Авторы ленинградского комментария к Уголовному кодексу РСФСР добавляют к этому, что и в отношении самого сбыта может иметь место прямой или косвенный умы-

53

сел: виновный, как они пишут, «желает либо допускает» передачу соответствующих предметов другим лицам'. Этот пример может Сыть обобщен в схему, вмещающую в себя десятки аналогичных ситуаций, возникающих в связи с применением других статей Кодекса:

«Если мы приходим к выводу, что данное преступление является умышленным, то в терминах общего определения умысла это значит...». Сложность заключается, однако, в том, что мы пока не располагаем научно обоснованной методикой, гарантирующей правильность как вывода об умышленном характере преступления, так и применения общего определения умысла к нормам

Особенной части УК.

Не приходится поэтому удивляться тому, что при отсутствии ясного руководства со стороны закона судебная практика решает однородные вопросы различным образом, и при попытке обобщить ее подчас получается довольно причудливая картина.

Возьмем, например, постоянно возникающий на практике вопрос о том, какое при совершении умышленных преступлений предполагается отношение виновного к квалифицирующим обстоятельствам, относящимся к объективной стороне преступного деяния, в частности характеризующим потерпевшего-

Статья 102 УК РСФСР в п'п. «г» и «д» предусматривает ответственность за умышленное убийство, совершенное, соответственно, с особой жестокостью или способом, опасным для жизни многих людей. По сути дела, речь в том и другом случае идет о применении при совершении преступления определенного способа. Казалось бы, отношение к этому способу в обоих случаях должно было бы быть одинаковым. Между тем водном и том же руководящем постановлении от 3 июля 1963 г. Пленум Верховного Суда СССР указал судам, что в одном случае суд должен установить, «что виновный действовал с умьгслом, направленным на совершение преступления с особой жестокостью», а в другом — что был применен такой способ причинения смерти, «который заведомо для виновного был опасен для жизни не только одного человека».

• «Комментарий к Уголовному кодексу РСФСР 1950 г», Л., 1962, стр. 182—183.

54

Не входя в детали, отметим все же, что первая из этих формулировок очерчивает сферу вменения шире, чем вторая. В то же время обе они исключают возможность неосторожного отношения к характеру способа.

По вопросу о субъективной стороне сопротивления работнику милиции или народному дружиннику, посягательства на их жизнь и их оскорбления Пленум остался примерно на той же позиции, что и по п. «д» ст. 102, указав в руководящем постановлении от 3 июля 1963 г., что в этих случаях должно быть установлено «знание (можно предполагать, что знание—то же самое, что заведо-мость.—Авторы) виновным того, что им совершается посягательство на жизнь, здоровье или достоинство именно работника милиции либо народного дружинника при исполнении или в связи с исполнением ими обязанностей по охране общественного порядка».

Совершенно иначе, однако, Пленум подошел к трактовке субъективной стороны изнасилования несовершеннолетней (ч. 3 ст. 117 УК РСФСР). В уже упоминавшемся руководящем постановлении от 25 марта 1964 г. Пленум разъяснил, что ответственность за изнасилование несовершеннолетней может иметь место в том случае, когда лицо «знало или допускало, что совершает насильственный половой акт с несовершеннолетней, либо могло и должно было это предвидеть».

В этом разъяснении обращает на себя внимание ряд обстоятельств. Во-первых, вопрос решен иначе, чем в указанных выше юридически совершенно однородных случаях. Во-вторых, Пленум допустил возможность прямого и косвенного умысла в отношении формального элемента преступления, хотя закон разграничивает формы умысла только в связи с материальными преступлениями. При этом Пленум описал формы умысла не в тех терминах, которыми при их описании пользуется закон («знало» вместо «предвидело»; ничего не сказано о «желании»; «допускало» вместо «сознательно допускало»). В-третьих, Пленум допустил возможность неосторожности в отношении формальных элементов деяния, хотя закон, как уже отмечалось, раскрывает это понятие только в терминах отношения к 'последствию (упоминание в постановлении о «предвидении» по существу ничего не меняет). В-четвертых, решая вопрос таким образом, Пленум тем не менее ни прямо, ни косвенно не упомянул о само-

55

надеянностн. Между тем согласно концепции, выраженной в этом постановлении, можно представить себе случай, когда виновный, заранее наведя справки о возрасте потерпевшей, которые оказались недостоверными, «легкомысленно рассчитывал» на то, что она совершеннолетняя.

Как видно, практика такого рода не столько отвечает на назревшие вопросы, сколько ставит новые. Почему в отношении способа совершения одного и того же преступления в одном случае говорится об «умысле, направленном...», а в другом—«о заведомости»? Почему в отношении другого элемента субъективной стороны, в частности, такого же деяния (посягательства на жизнь) Пленум указывает на необходимость и достаточность «знания»? Почему в отличие от всех других перечисленных случаев в отношении несовершеннолетия потерпевшей при изнасиловании указывается не только на «знание», но и на «допущение», а также на возможность и долженствование предвидеть? Почему такое допущение и такие возможность и долженствование исключаются в отношении способа убийства и принадлежности потерпевшего к числу работников милиции?

Не пытаясь ответить на все эти вопросы и не входя пока в подробное обсуждение всей проблемы, заметим все же, что, пожалуй, значительная часть этих вопросов отпала бы, если бы во всех указанных случаях Пленум Верховного Суда СССР применил термин «сознание». Обращение к этому термину могло бы быть полезным и в ряде других отношений.

Достаточно указать, что этот термин употреблен законодателем в общем определении умысла; что он представляет собой однозначное обозначение психического отношения к однородным элементам преступления — элементам его объективной стороны; следовательно, это дает возможность в соответствии с принципом единства Общей и Особенной частей единообразно раскрыть умысел, предполагаемый при совершении конкретных преступлений, в одних и тех же терминах общего определения этого понятия*.

Эти соображения в свою очередь подводят нас к постановке интересного и важного вопроса.

' Подробнее об этом ом. стр. 182. 56

Как было показано выше', общее определение субъективной стороны преступления, в том числе умысла, в истории нашего уголовного законодательства впервые было сформулировано в УК РСФСР 1922 года. Мы видели также, что к этому времени уже существовали определения большого числа конкретных преступлений: они были сформулированы в различных законодательных актах. Нет ничего неожиданного ни в том, что определения многих конкретных преступлений, включенные в Особенную часть УК РСФСР 1922 года, были построены на основе и—что важнее—в духе ранее сформулированных норм, ни, следовательно, в том, что субъективная сторона этих и других преступлений была описана в Особенной части не в тех терминах, которые были использованы законодателем в общем определении умысла.

Возникает вопрос, оправдано ли это исторически объяснимое положение с юридической и криминологической точек зрения в настоящее время? Не пора ли с обеих этих точек зрения начать постепенно переходить к описанию субъективной стороны отдельных преступлений в терминах общего определения субъективной стороны п ст.ст. 8 и 9 Основ? Не проигрываем ли мы больше, чем выигрываем, когда вместо того, чтобы говорить в определениях отдельных преступлений, например, о «сознании», «предвидении», «желании», используем в них всевозможные другие термины, не включенные законодателем в общее определение умысла, или вообще не раскрываем субъективную сторону преступления?

Быть может, было бы полезно привести несколько примеров перестройки, которую мы считаем желательной в этом плане. «Умышленное убийство... из корыстных побуждений» (п. «а» ст. .102 УК РСФСР) могло бы быть сформулировано: «Умышленное убийство, если виновный предвидел, что в результате совершения преступления он получит материальную выгоду, и желал получить ее». К словам: «Умышленное убийство... совершенное с особой жестокостью» (п. «г» ст. 102) можно было бы добавить:

«если виновный сознавал особую жестокость способа». Доведение до самоубийства (ст. 107) можно было бы определить как жестокое обращение с лицом, находящимся в материальной или иной зависимости от виновного, или

' Стр. 28.

57

систематическое унижение егй личного достоинства, приведшие потерпевшего к самоубийству или к покушению на него, если виновный желал этого результата, сознательно допускал его или относился к нему неосторожно»'.

В определениях незаконной охоты,незаконной порубки леса и других преступлений, выражающихся в нарушении всякого рода правил, можно было бы указать, что виновный сознавал (и в зависимости от точки зрения на возможность неосторожности при совершении формальных преступлений должен был и мог сознавать незаконность своих действий), а в тех составах этой группы, которые включают наступление определенных последствий (например, при нарушении правил безопасности—ст. ст. 211—217 УК РСФСР), сверх того, что виновный сознательно допускал указанные последствия или относился к ним неосторожно. После такой перестройки ч. 1 ст. 214 УК РСФСР, например, выглядела бы как «нарушение правил безопасности горных работ, причинившее вред здоровью людей, если виновный сознавал (или должен был и мог сознавать) незаконность своих действий и сознательно допускал их результат или причинил его по неосторожности».

Предложенные формулировки не претендуют на бесспорность. Именно потому, что они направлены к достижению большей точности определений, они должны быть тщательно обсуждены в процессе подготовки законодательства. Представляется, однако, несомненным, что формулировки такого типа, не угрожая никакими потерями в криминологическом плане, сузили бы возможность произвольных толкований закона и неоправданные противоречия и колебания судебной практики, подобные указанным выше. А это само по себе означало бы большой правовой и криминологический выигрыш.

Наряду и параллельно с этим процессом—с процессом приведения определений Особенной части в более близкое соответствие с положениями Общей части — мыслим и целесообразен и другой процесс—процесс приведения общего определения субъективной стороны в более близкое соответствие с материалом Особенной части.

• «Научно-практический комментарий Уголовного кодекса РСФСР», М., 1964, стр. 261.

58

Этот последний процесс предполагает, с одной стороны, включение в Общую часть определений таких терминов, как «цель», «заведомость» и т. п., которые в настоящее время, не имея общего определения, широко употребляются в Особенной части.

С другой стороны, этот процесс может предполагать и более полное и содержательное отражение в общем определении субъективной стороны материала Особенной части — приведение этого общего определения в соответствие с указанным материалом. В качестве возможного примера можно привести такую перестройку определения неосторожности, которая имела бы своим результатом включение формальных преступлений в ее орбиту.

<< | >>
Источник: Злобин Г. А., Никифоров Б. С.. Умысел и его формы, М., «Юридическая литература». 264 с.. 1972

Еще по теме Определение границ умысла в Общей и Особенной частях:

  1. Глава 3. Уголовно-правовое понятие шантажа и проблемы ответственности за его совершение
  2. 2.3. Проблемные вопросы разграничения вымогательства с другими корыстно-насильственными преступлениями
  3. 4. Преступления, нарушающие общие правила безопасности. Характеристика отдельных видов преступлений против общественной безопасности
  4. 5. Должностные преступления по уголовному праву США, Франции и ФРГ
  5. §2. Отдельные вопросы квалификации преступлений против военной службы
  6. §4. Проблема взаимосвязи соучастников с исполнителем, как элементом состава преступления
  7. §1. Признак группы в преступлениях со специальным составом
  8. Введение
  9. Определение умысла в У К РСФСР 1922 года
  10. Юридическое определение границ
  11. Определение границ умысла в Общей и Особенной частях
  12. Юридическое значение классификации видов умысла и некоторые вопросы совершенствования уголовного законодательства и судебной практики
  13. Преследование нарушений лесоохранного законодательства до судебной реформы 1864 г.
  14. § 1. Ответственность за публичное неуважение к религии
  15. Квалификация легализации (отмывания) денежных средств или иного имущества, приобретенных другими лицами преступным путем (ст. 174 УК РФ)
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -