Определение умысла в У К РСФСР 1922 года

Изложенные материалы дают возможность попытаться ответить на вопросы, поставленные в начале главы.

Эти материалы, как нам представляется, свидетельствуют о том, что определение умысла в ст.

* СЗ СССР 1935 г. № 19, ст. 155. ' Статья 219 действующего УК РСФСР.

28

отчетливо видно стремление законодателя выявить и подчеркнуть «криминологическую сторону» субъективной стороны, дать не только юридическую, но и социологическую ее характеристику; это стремление также не получило отражения в общем определении умысла в ст. 11 УК РСФСР 1922 года.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что определение умысла в УК РСФСР 1922 года не оказало заметного влияния и на определение субъективной стороны преступлений в самом Кодексе. Мы видели на ряде примеров, что определения многих преступлений в этом Кодексе, в частности определение субъективной стороны этих преступлений, развились «на своей собственной основе»—на основе того, что было сформулировано в декретах, изданных до принятия Кодекса. Мы увидим также, что дальнейшее развитие Особенной части в этом отношении происходило—и по сей день происходит— по тому же пути'. Общее определение умысла в УК РСФСР 1922 года положило, таким образом, начало своего рода параллельному развитию понимания и определения умысла в двух основных разделах советского уголовного законодательства—в Общей и Особенной частях.

Характерно, что и в посвященной УК РСФСР 1922 года литературе мы не находим убедительных попыток связать определение умысла в ст. 11 с предшествующим развитием законодательства.

Н. Д. Дурманов, указывая, с одной стороны, что основными источниками УК РСФСР 1922 года были советское уголовное законодательство и судебная практика революционных трибуналов и народных судов 1917— 1921гг. и, с другой—характеризуя определение умысла в ст. 11 как «превосходное», никак не связывает это определение с тем, что происходило в законодательстве предшествующего периода2. Этого не делает и Б. С. Утевс. кий, ограничивающийся применительно к определению умысла в ст. 6 Основных начал 1924 года3 указанием на то, что уже к 1924 году советское уголовное право «выработало свое собственное понятие умысла» и что соот-

' См. стр. 46.

2 Н. Д. Дурманов, Первый советский уголовный кодекс, «Советское государство и право» 1947 г. № 9, стр. 29—35. * См. стр. 34.

29

ветствующая формулировка является окончательной, четкой и ясной и не нуждается «ни в каких дополнениях и изменениях»'.

В тех редких случаях, когда исследователи затрагивают интересующую нас сторону дела, они приходят к выводу, что такой связи и в самом деле не было.

Так, А. Эстрин подчеркивает, что положения ст. 11 УК РСФСР 1922 года неизвестны Руководящим началам по уголовному праву РСФСР 1919 года. Указывая, что ст. 11 не делает различия между умыслом и неосторожностью по наказуемости и что такое различие проводится лишь кое-где в Особенной части кодекса, А. Эстрин «для параллели» напоминает, что по Уложению 1903 года одинаковая наказуемость неосторожных и умышленных деяний устанавливалась лишь в отношении проступков, тогда как преступления, совершенные по неосторожности, подлежали наказанию в особо указанных законом случаях'.

Предположение об отсутствии прямой связи между определением умысла в УК РСФСР 1922 года и его пониманием в предшествующем законодательстве подтверждается также тем, что предпринимавшиеся в первые годы революции попытки кодифицировать законодательство приводили не к тому решению, которое давала ст.

' Б. С. Утевскии, Вкна в советском уголовном праве, М., 1950. стр. 183.

2 А. Эстрин, Уголовный кодекс и Руководящие начала по уголовному праву РСФСР, сЕженедельник советской юстиции» 1922 г. № 21—22, стр. 6.

30

бранных средств»'. Поэтому общих положений об умысле и неосторожности, общих определенн.'; этих понятий в

проекте не было.

На какой же основе возникло все же общее определение умысла в ст. 11 У К РСФСР 1922 года?

Представляется, что этой основой была ст. 48 Уголовного уложения 1903 года, которая почитала преступное деяние умышленным «не только, когда виновный желал его учинения, но также, когда он сознательно допускал наступление последствия, обусловливающего преступность сего деяния». Ссылка на Уложение 1903 года, которую А. Эстрин привел «для параллели» при анализе ст. 11 УК РСФСР 1922 года, не была случайной.

Спору нет, между определениями умысла в двух этих документах 'имелись существенные различия. Так, УК РСФСР делил умысел на виды в зависимости от отношения к последствиям и ничего не говорил об умысле при совершении формальных преступлений. Уложение же, как мы видели, выделяло «сознательное допущение» только применительно к последствиям, объявляя предметом желания самоучинение преступного деяния. Поясняя эту особенность, редакционная комиссия в объяснительной записке подчеркивала,что «там,где преступность заключается в самом действии или в самом бездействии, виновный, сознавая, что он делает или не делает что-либо преступное, тем самым уже и желает преступного деяния; для него психологически невозможно отделить сознательно учиняемое или неучиняемое от нарушения запрета или веления закона; он может определяться п своей деятельности различными побуждениями, может преследовать различные цели, но он всегда с прямым намерением нарушает закон.

Иначе ставится вопрос в тех случаях, когда действие или бездействие лица сами по себе безразличны; когда преступность обусловливается наступлением известного последствия, когда, следовательно, предполагается присоединение к действию виновного каких-либо иных посторонних сил или наступление условий, благодаря которым выполнится законный состав. В подобных случаях отношение воли лица, сознающего возможность или большую или меньшую вероятность возникновения по-

' «Материалы НКЮ», вып. VII, М., 1920, стр. 42.

31

добного последствия, к такому последствию может быть л различно: оно может надеяться избежать это последст-вие благодаря своему умению, ловкости или счастливому случаю (преступная самонадеянность), или может безразлично относиться к наступлению такого последствия (непрямой умысел), или может желать его наступления (прямой умысел)'.

Наряду с этим наличие важного сходства между двумя определениями очевидно. Оба они делят умысел на два вида. Оба они не связывают сэтим делением какого-либо различия в квалификации или наказуемости преступлений, а скорее проводят таким путем внешние границы этого понятия (по формуле: «умысел—это не только.., но и...»). Деление умысла на виды проводится в УК РСФСР, как и в ст. 48 Уложения, с помощью терминов «желание» и «сознательное допущение», которые не встречались в советском уголовном законодательстве до 1922 года. В результате, как мы видели из Объяснительной записки, граница между умыслом и неосторожностью проводилась обоими определениями более или менее одинаково. Как было отчасти указано выше, обращает на себя внимание преимущественно психологический характер обоих определений, который в ст. 11 УК РСФСР выражен даже сильнее, ибо в ней нет указания на «преступность деяния». Это объяснялось, по-видимому, тем, что в УК РСФСР само преступление не определялось как деяние, 'предусмотренное уголовным законом2; до включения же в определение умысла указания на отношение деятеля к общественно опасному характеру деяния дело еще не дошло.

В такого рода заимствовании технико-юридических достижений прежнего законодательства нет ничего ни неожиданного, ни «зазорного». Было бы наивным и опасным «левачеством» полагать, что определения «общеуголовных» понятий, вырабатывавшихся правосознанием в течение веков, таких, как кража, грабеж, разбой3 либо

* «Объяснительная записка редакционной комиссии Уголовного уложения», т. 1, 1897, стр. 399—400.

2 «Преступлением признается всякое общественно опасное действие или бездействие, угрожающее...» (ст. 6).

3 «Разбоем признается всякое... для похищения... имущества... нападение, когда оное учинено открытой силой... хотя без оружия, но сопровождалось... убийством... или же нанесением... телесных

32

умысел или неосторожность, в советском законодательстве должны были быть непременно другими, чем раньше, «ни на что не похожими». Само собой разумеется, при составлении первого советского кодекса не могло быть •и речи о том, чтобы, как предлагали некоторые, «старый кодекс (Уголовное уложение 1903 года) почистить и ос тавить в силе». «...В этом высказывании о характере заимствований из Уложения 1903 года,—пишут авторы учебника Общей части советского уголовного права,— смешивались две различные проблемы: проблема классового содержания уголовноправовых норм, их направленности, с одной стороны, и проблема форм и конструкций уголовноправовых норм — с другой. Принципиально ошибочно, фактически неверно утверждение о том, что сохранились прежние общественные отношения. Заимствование же из Уголовного уложения 1903 г. форм и конструкций отдельных норм не могло быть категорически исключено, тем более, что Уложение 1903 г. в смысле технико-юридической разработки представляло собою в то время известное достижение законодательной техники»'.

Это последнее положение относится, в частности, а может быть даже в особенности, к определению умысла. В период, когда разрабатывалось Уголовное уложение, в уголовном законодательстве различных государств общие определения умысла и неосторожности, как правило, вообще отсутствовали.

истязаний, или такого рода угрозами или иными действиями, от которых представлялась явная опасность для жизн.и, здоровья или свободы... лиц, подвергавшихся нападению» (ст. 1627 Уложения о наказаниях). «Грабежом признается... всякое... отнятие... имущества, с насилием или даже с угрозами, но такого рода, что сии угрозы и самое насильственное действие не представляли опасности для жич-ни, нл для здра&ия или свободы..; хотя без угроз и насилия, но открытое похищение... имущества...» (ст. 1637 Уложения). «Кражей признается всякое... в тайне... без принадлежащих к свойству разбоя или грабежа обстоятельств похищение чужих вещей... или иного движимого имущества» (от. 1644 Уложения).

' «Советское уголовное право. Часть Общая», Л., 1960, стр. 79.

3 Заказ 5&12 33

считал не только целесообразной, но и необходимой. «Наука и судебная практика,— писал Лист,— могут и даже должны из закона развивать содержащиеся в нем... юридические понятия; но они не' могут и не должны самостоятельно изобретать эти понятия, если им не даны в законе те элементы, из коих они должны сделать отвлечение»'.

Таким образом, при подготовке первого советского уголовного кодекса задача заключалась не в том, чтобы «отмахиваться» от технико-юридических достижений Уложения, а в том, чтобы использовать их, когда это было целесообразно, уточняя используемые формулировки таким образом, чтобы они соответствовали особенностям советского законодательства того периода. Одним из таких уточнений было, как мы видели, невключение в определение косвенного умысла указания на отношение к последствию, определяющему «преступность деяния».

Дальнейшее развитие определения умысла в Общей части также шло по линии все большего его уточнения в указанном направлении. Уже Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик 1924 года сделали в этом отношении значительный шаг вперед, сблизив определение умысла с материальным определением преступления как действия общественно опасного и таким путем придав определению умысла социальное содержание. «Меры социальной защиты судебно-испра-вительного характера,—гласила ст. 6,—применяются лишь в отношении лиц, которые: а) действуя умышленно, предвидели общественно опасный характер последствий своих действий, желали этих последствий или сознательно допускали их наступление...».

Статья 10 У1<^ РСФСР 1926 года воспроизвела эту формулировку, внеся в нее важное редакционное уточнение: «действовали умышленно, т. е. предвидели...». Как видно, и в том, и в другом документах умысел и неосторожность рассматривались, однако, не в качестве субъективного основания уголовной ответственности, а

' «Свод замечаний», т. III, стр. 265. Цит. по книге Н. С. Таган-цева «Русское уголовное право. Лекция. Часть общая», т. 1, СПб, 1902, стр. 577. Н. С. Тагадщев отмечает, что данное в Уложензди определение умысла и неосторожности в дальнейшем было буквально воспроизведено в Болгарском уложении.

34 С

«всего лишь» как своего рода условие наказуемости преступлений. В этом нельзя не видеть отдаленного отзвука настроений, отчетливо выраженных за четыре года до этого в проекте Общей части Комиссии общеконсультативного отдела НКЮ'.

По мере развития событий эти настроения все более выветривались. Поначалу эта эволюция, как это часто бывает, выразилась в том, что формулировке ст. 10 УК РСФСР стали придавать смысл не сущий, а должный. В изданном в 1952 году учебнике Общей части тотчас же вслед за констатацией того, что «лишь при наличии умысла или неосторожности к лицу, совершившему общественно опасное действие, может быть применено наказание», подчеркивалось: «Установление субъективной стороны состава преступления... является необходимым условием правильной квалификации... и правильного осуществления задач социалистического правосудия»2. Примерно в это же время А. Н. Трайнин, делая дальнейший шаг в том же направлении, предложил рассматривать вину В) качестве не только элемента состава преступления, но и субъективного основания уголовной ответственности3.

Последовавшие изменения законодательства свидетельствовали о том, что законодатель был склонен признать за субъективной стороной более фундаментальное, чем прежде, значение.

С одной стороны, в определении оснований уголовной ответственности, ранее отсутствовавшем в законодательстве, умысел и неосторожность были охарактеризованы как необходимая составная часть этих оснований. «Уголовной ответственности и наказанию,—устанавливает ст. 3 Основ 1958 г.,—подлежит только лицо, виновное в совершении'преступления, то есть умышленно или по неосторожности совершившее предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние».

С другой—законодатель уделил большее, чем до этого, внимание разработке самого определения умысла. Наиболее важным событием в этом отношении явилось

' См. стр. 30.

2 «Советское уголовное право. Часть Общая», М., 1952, стр. 223.

3 А. Н. Т р а и я и н, Состав преступления по советскому уголовному праву, М., 1951, стр. 93—94, 125.

З* 35

включение в это определение (в ст. 8 Основ 1958 года) указания на сознание лицом общественно опасного характера своего действия «ли бездействия. В результате определение умысла включило, наконец, в свою орбиту формальные преступления.

Эти .изменения отнюдь не исчерпывают возможностей совершенствования законодательного определения умысла и далеко не удовлетворяют необходимости в этом. Однако этот вопрос выходит за рамки настоящей главы. Он будет подвергнут рассмотрению позднее*.

' См. гл. гл. 2 и 3 настоящей работы.