<<
>>

М. В. Рац «Искусственное» и «естественное»

«Естественное», которое даже еще в XIX веке отождествляли так часто с «разумным», оказалось до такой степени пронизано «неразумным» и в то же время бессильным в отношении задач духовной жизни, что былая вера в человека, былая идиллическая упоко- енность стала просто невозможной.

В. В. Зенъковский

Различение «искусственного» и «естественного», как оно проводится у Г. П., — на мой взгляд, одна из его наиболее глубоких и далеко идущих идей. Оно проходит красной нитью через все его творчество. Оно становится в высшей степени актуально сегодня и — я уверен — в последующие годы будет все более значимыми все более проблемным.

Б. Г. Юдин

Введение

В настоящей статье рассматривается категориальная пара искусственное — естественное, играющая

важнейшую роль в интеллектуальном наследии Г. П. Щедро- вицкого. Статья включает три раздела. В первом кратко излагается история представлений об искусственном и естественном в ММК: «малая» история. Я сознательно ограничиваю обсуждение малой историей, так как «большая» история этих представлений, берущая начало еще от софистов и Платона, слишком обширна и плохо проработана: это предмет огромной — и очень актуальной — историко-философской работы. Второй раздел посвящен современным представлениям, а третий — перспективам их приложения, которые кажутся мне наиболее актуальными в текущей культурно-исторической ситуации в России, а отчасти и во всем мире.

Но, даже не обращаясь к большой истории, нужно хотя бы обозначить контекст интересующей нас истории малой. Укажем на характерные для второй половины XX в. интеллектуальные ситуации, в которых старая как мир, тема искусственного и естественного встает, а иногда даже осознается именно в качестве проблемы, препятствующей движению мысли по каким-то актуальным направлениям.

Характерная ситуация связана с развитием кибернетики как «всеобщей науки об управлении».

Очень быстро выяснилось, что вопреки этой идее Н. Винера управление в деятельностных системах и регулирование с обратной связью в технических и биологических системах имеют между собой мало общего. При всех достижениях кибернетики при этом оставалось совершенно неясным, как квалифицировать управленческие системы. Их невозможно было считать естественными, т. е. живущими по своим имманентным законам, потому что в таком случае они оказывались принципиально неуправляемыми. Но точно так же нельзя было счесть их и искусственными: ведь искусственное по понятию строится нами, в нем реализуется наш проект, и при этом задача управления просто не возникает. Какое же онтологическое содержание скрывается за словами о системах управления?! Притом что XX век среди прочего не без оснований было предложено считать веком управления, значение этого вопроса трудно преувеличить.

Вот новая реинкарнация старой проблемы. В ходе мощного антипозитивистско го движения была на новом уровне (по сравнению с неокантианцами) предметно показана принципиальная несводимость методологии социогуманитарных наук к естественнонаучной. Говоря предельно схематично, первые имеют дело преимущественно с целенаправленной деятельностью людей, подчиняющейся телеологической логике, а естественные науки изучают природные процессы и явления, которые регулируются причинно-следственными связями. Так называемые фундаментальные естественные науки при этом никоим образом не могут служить основанием для наук социогуманитарных, имеющих принципиально иной фундамент, иную онтологию и логику [34]. В сущности, единство науки и научной картины мира оказывается разрушенным буквально до основания.

А вот пример совсем другого рода — из лингвистики, где издавна дебатируется вопрос о природе языка, актуализированный новым поворотом темы, связанным с искусственными языками, в частности языками программирования. В отличие от предыдущих примеров вопрос ставится здесь прямо в терминах искусственного и естественного. Но можно ли считать естественными языки, на которых мы говорим? И, с другой стороны, релевантно ли само наше различение и противопоставление понятий искусственного и естественного задаче сопоставления привычного языка нашей речи с формальными языками? Тот же вопрос можно отнести к ситуации различения и соотнесения искусственного и естественного интеллекта.

(Подчеркнем, что именно эта принадлежащая Г. П. Щедровицкому проблематизирующая постановка вопроса о релевантности существующих представлений об искусственном и естественном, породила всю ту череду смены представлений, которая рассматривается далее.)

Аналогичную ситуацию фиксирует Ф. А. фон Хайек применительно к культурной эволюции человечества, которую не удается квалифицировать и осмыслить в рамках понятий искусственного и естественного. Культурная эволюция лежит «...между “естественным” (т. е. инстинктивным) и “искусственным” (т. е. сознательными творениями разума). Замыкая жесткую дихотомию “естественного” и “искусственного”... на самое себя, мы не оставляем никакого зазора между данными понятиями, из-за чего эти дихотомии’ весьма способствуют игнорированию и непониманию... процесса культурной эволюции, который и породил традиции, определившие развитие нашей цивилизации. Фактически эти дихотомии отказывают подобному процессу в праве на существование...» [33. С. 244]. Как мы увидим далее, идея «зазора» между искусственным и [255] естественным (при означенном их понимании) является паллиативом и никак не решает проблему. К решению вел многолетний и многотрудный путь.

К истории представлений об «искусственном» и «естественном» в ММК*

Тема «искусственного» и «естественного», насколько я знаю, всплыла в ММК в начале 1960-х гг. в связи с обсуждением вопросов языкознания и затем проработкой вопросов проектирования и управления. В дальнейшем круг обсуждавшихся приложений расширялся, и Георгий Петрович регулярно возвращался к этой теме вплоть до конца 1980-х гг., когда мне довелось принять участие в семинарах и играх, где она обсуждалась". К сожалению, лишь живая память позволяет реконструировать взгляды основателя ММК этого последнего периода: он уже не успел придать им законченную форму, а сохранившиеся стенограммы обсуждений недоступны. Но, так или иначе, за прошедшие к тому времени тридцать лет представления об «искусственном» и «естественном» сильно изменились, причем ММК был единственным местом, где эта тема обсуждалась непосредственно и достаточно систематически, что, между прочим, свидетельствует о большом значении, которое придавал ей Георгий Петрович.

Он, впрочем, писал об этом и прямо, подчеркивая различие познавательных установок применительно к естественным и искусственным объектам: [256] [257] «...Оппозиция естественного и искусственного... становится важнейшей категорией научного мышления и должна регулировать всю нашу познавательную работу» [42. С. 295].

В связи с этим я хотел бы обратить внимание на два тесно взаимосвязанных момента в истории вопроса об «искусственном» и «естественном»: во-первых, это изменение содержания данных понятий и, во-вторых, их осознание именно как важнейших категорий («родовых понятий», по Канту), организующих наше мышление и мыследеятельность. В сущности, мы здесь имеем дело с замечательным примером живой истории понятий[258].

С современной точки зрения, история становления категориальной пары «искусственного» и «естественного» (И и Е)[259] в работе ММК представляла собой движение от господствовавших натуралистических представлений по этому поводу к деятельностным. Для натуралиста — и по сию пору — И и Е выступают прямо и непосредственно как характеристика интересующего его объекта, при этом речь идет о его (объекта) «физическом» происхождении, о «природе вещей». «То, что порождает природа, есть естественное или “натуральное”, а то, что порождает и создает деятельность (или то, что возникает в деятельности — в этом плане деятельность можно отождествить с социальным, человеческим), есть искусственное», — скажет об этом уже в 1972 г. Щедровиц- кий [44. С. 419]. Напротив, с деятельностной точки зрения, И и Е связаны не с характеристикой объекта как такового, а с различными способами его полагания, представления в мышлении и знаниях о нем. На передний план выдвигается «тип знания об объекте и соответствующие ему механизмы познания и представления. С этой точки зрения, естественным является то, что изображается нами как естественное, а искусственным то, что изображается нами как искусственное» [Ук. соч. С. 420]. Притом что звучит эта формула тавтологично, именно такое представление дает принципиально новые средства интеллектуальной деятельности, которые мы рассмотрим и проиллюстрируем примерами.

Если с учетом сказанного взглянуть на работы ММК 1960х гг., то можно заметить, что работа по теме искусственного и естественного начинается с освоения и фиксации господствующих представлений, согласно которым социальные объекты по их происхождению делятся на произведенные в процессах деятельности, которые «мы будем называть произведенными или искусственными объектами», и «другие, являющиеся продуктом естественных природных процессов», которые будут называться соответственно — «произошедшими или естественными» [32. С. 137, курсив авт.]. Как уже говорилось, подобное понимание предмета было и остается до сего времени практически повсеместным. Кажется, оно настолько укоренилось и прижилось («оестествилось») в человеческом сознании, настолько отвердело, что нет никакой возможности хоть как- то поколебать его. Ограничусь ссылками на двух нобелевских лауреатов, специально занимавшихся этой темой. Г. Саймон в 1969 г. пишет об искусственном, как о «сделанном человеком в противовес природному» [30. С. 12]. В конце 1980-х гг. уже цитировавшийся А. фон Хайек так же твердо называет естественным «все, что вырастает спонтанно» в отличие от искусственного, которое «создается в соответствии с чьим-то сознательным замыслом» [33. С. 243].

По поводу искусственного и естественного советская философия вопреки обыкновению солидарна с западными мыслителями. Так, Б. М. Кедров еще в 1958 г. писал [7]: «В области познания “естественное” означает соответствующее самой природе, носящее объективный характер; “искусственное” — не соответствующее ей, привнесенное нами, произвольное, субъективное. В области практической деятельности “естественное” совпадает со стихийным самопроизвольным, с тем, что дает одна природа, без участия человека; “искусственное” же есть нечто сознательно (технически) приготовленное человеком из “естественного” в своих интересах, применительно к своим потребностям. Поэтому “искусственное” не есть что-то сверхъестественное, оно есть то же самое “естественное”, но измененное согласно присущим ему законам, причем измененное не случайно, не бессознательно, а с заранее приготовленной человеком целью». Ко всему этому можно добавить характерное обстоятельство: значения слов И и Е поныне объясняются в толковых словарях означенным образом, но соответствующие термины обычно отсутствуют в словарях энциклопедических. Эта тема мало кого занимает.

Однако в ММК, двигавшемся в своем развитии по пути, намеченному немецкой классической философией, означенное понимание И и Е очень быстро проблематизируется. Собственно, для этого достаточно поставить вопрос о той или иной квалификации продуктов моей и чужой деятельности. Действительно, если делаемое мной всегда искусственно, то как мне следует квалифицировать продукты чужой деятельности? Очевидно, что ответ может быть разным и зависит от моей позиции и моего отношения к ним [42. С. 294]. Понятно, что то же относится и к квалификации другими сделанного мной. Щедро- вицкий прямо ссылается на работы Фихте, Шеллинга, Гегеля и Маркса, которые «поставили конструкции предметов и объектов знания в зависимость от теоретической и практической деятельности (сейчас мы могли бы заметить: в зависимость от социальных форм ее дифференциации и организации) и таким образом сделали специальное изучение деятельности условием [и] предпосылкой решения собственно предметных и объектноонтологических проблем» [44. С. 416], и пишет: «Сами по себе объекты ничем не являются (т. е. не являются ни естественными, ни искусственными. — М.Р.) Все зависит от того, что я делаю» [38. С. 443].

Противопоставляя теперь кратко обозначенные представления об И и Е, доминировавшие (и доминирующие по сию пору) в интеллектуальном мейнстриме, разворачивавшимся в ММК, я бы сказал, что первые были и остаются вполне характерными для ментальной ситуации в целом. На мой взгляд, она определялась и определяется, во-первых, господством натуралистического подхода и естественнонаучных представлений о мире, в рамках которого наш мир видится плоским, построенным, как из кирпичей, из объектов разного рода, в данном контексте всего двух типов — искусственных и естественных. Во-вторых, эти представления не рефлектируются и не продумываются последовательно до конца со всеми вытекающими последствиями, ибо в этом случае пришлось бы признать их внутреннюю противоречивость и логическую несостоятельность: ведь, в сущности, вся сфера социогуманитарной мысли несовместима с подобной картиной мира. Эта подлинно глобальная проблема была зафиксирована еще неокантианцами, но так и остается проблемой, отнюдь не занявшей должного центрального места даже в сфере мысли XX и начала XXI веков, — я уж не говорю о господствующих в обществе ментальных представлениях. По крайней мере, в России она всплывает лишь спорадически, преимущественно в дискуссиях о соотношении естественных и гуманитарных наук. Характерно, что при этом вопрос о соотношении искусственного и естественного впрямую вообще не затрагивается, как и тесно примыкающие к нему вопросы о типах знаний, о соотношении научного и проектного подходов, казуальной и телеологической логик и т. п. (все эти вопросы прорабатывались и решались в ММК). Участники дискуссий не видят их прямой связи с предметом обсуждения, а потому реального движения мысли в этом направлении не происходит.

В такой ситуации началось поистине героическое и по сию пору неоцененное должным образом движение мысли в ММК. Говоря так, я имею в виду героизм интеллектуальный: прокладывать собственный путь, невзирая на господствующие представления, несравненно труднее, чем спорить с ними в лоб, оставаясь тем самым в их колее. При этом последовательная смена представлений об искусственном и естественном в ММК может и должна квалифицироваться как развитие, потому что осуществлялось управляемое движение мысли, нацеленное на решение четко формулировавшихся проблем. В общем, это видно из опубликованных текстов, но вся эта история требует, конечно, тщательной и детальной реконструкции на основе упоминавшихся архивных материалов. (О понятиях управления и развития см. далее: они как раз формировались в русле обсуждений искусственного и естественного; мы рассмотрим также обобщенную схему «шага развития».)

Первый шаг переосмысления понятий искусственного и естественного в сторону от безраздельно господствовавших натуралистических представлений был сделан в контексте обсуждения искусственных и естественных языков в начале 1960-х гг. и зафиксирован в известной статье [12]. Он был непосредственно связан с идеями воспроизводства деятельности и строился на различении организованностей деятельности (тогда речь шла о «социально-производственных структурах»), имеющих либо не имеющих культурную норму. А именно, искусственными было предложено считать организованности, реализующие норму при изменении внешних условий, естественными же — не имеющие нормы и меняющиеся вместе с изменением условий. Здесь вполне прозрачна связь с традиционным противопоставлением культуры и природы. Оценивая впоследствии этот шаг, Г. П. Щедровицкий признавал частный и ограниченный характер введенных тогда представлений. Вместе с тем это был все же значительный шаг вперед, снимавший само противопоставление природного и деятельностного в понимании И и Е: в деятельности оказалось много природного [44. С. 420].

Второй и решительный шаг развития с переходом к более общим (указанным в начале настоящей статьи) деятельностным представлениям был совершен в первой половине 1960-х гг. Зафиксирован и датирован он был в выступлении Щедровицкого на конференции по естественным и искусственным языкам в Киеве 24 октября 1972 г. [44]. В принципе, это уже вполне современные представления, которым было суждено в дальнейшем еще развертываться, уточняться, дополняться и получать новые сферы приложений. Они будут охарактеризованы во втором разделе статьи.

Здесь же нужно упомянуть о трактовках И и Е, обсуждавшихся в упомянутом выступлении в качестве «частных определений», по выражению самого докладчика, к пониманию И и Е [44. С. 422—423]. Они связаны с отнесением искусственного к запланированным результатам деятельности, а естественного, наоборот, к побочным последствиям деятельности, не предусмотренным ее целями. В логике движения ММК по линии искусственного и естественного это действительно не более чем подробность, хотя за ней стоит совершенно фундаментальный факт. Существование побочных результатов деятельности, осознанное еще в XVIII в. и связанное с именами Б. Мандеви- ля и Д. Юма, смешивает карты традиционной трактовки И и Е настолько, что Ф. А. Хайек на этом основании говорит даже о «ложной дихотомии» И и Е [35. С. 39]. Действительно, множество явлений, которые, по выражению А. Фергюсона, суть «результат человеческих действий, но не человеческого замысла» [там же], в рамках натуралистической трактовки И и Е порождает необходимость вводить некий третий класс явлений: не искусственных и не естественных. Такое решение дает необходимые социальным наукам собственные, альтернативные естественнонаучным основания (их-то в ряде своих работ эксплицирует и обсуждает Хайек), но тем самым порождает проблему единства науки и научной картины мира, о которой говорилось в начале статьи[260].

Судя по доступным источникам, следует выделить отдельный (третий) шаг развития, относящийся к середине 1960-х гг., но фиксируемый публикациями середины 1970-х гг. и связанный с расширением контекста обсуждения И и Е, артикуляцией представлений о кентавр-системах вообще (искусственно- естественных, естественно-искусственных — первоначально они были выработаны применительно к языкам) и введением идеи социотехнической системы в особенности. Для понимания этого этапа очень важна статья О. И. Генисаретского, опубликованная, к сожалению, с тридцатилетним опозданием [3]. Если до сих пор обсуждение темы И и Е шло преимущественно на материале языкознания, то в маркирующем третий шаг докладе Г. П. Щедровицкого (в Институте проблем управления 26.3.1975 [37. С. 437—448]) эта проблематика вводится в контексте управления, инженерии и ее «стыка» с социогуманитарными знаниями, обсуждается в связи с темой искусственного интеллекта [42]. Делается важнейший вывод о том, что основной смысл различения И и Е объектов состоит вовсе не в фиксации особенностей их происхождения, а в том, что они «допускают и требуют в отношении себя разных вопросов и предполагают разные средства и методы анализа» [там же. С. 295]. Таким образом получает категориальное выражение граница между естественными и социогуманитарными науками, как ее намечали ранее неокантианцы и Ф. А. Хайек [34]. В первых, как подчеркивается в [44], объект всегда противопоставлен знанию о нем, во вторых знания входят в структуру объектов, которые меняются в соответствии с полученными о них знаниями. Мышление в категориях И и Е оказывается определяющим для широчайшего круга проблем, связанных с так называемой социальной инженерией и находящихся в центре внимания социальных наук.

На четвертом шаге (1980-е — начало 1990-х гг.) Георгий Петрович хотел, видимо, собрать вместе, систематизировать, переосмыслить И'представить как целое все выполненные ранее разработки, включая разнообразные приложения, но уже не успел этого сделать. Делать это, однако, необходимо и лучше поздно, чем никогда, потому что разработки ММК сложны и очень медленно входят в культуру; тем временем разнообразные прикладные проблемы, связанные с категориями искусственного и естественного, не решаются, а напротив, углубляются и приобретают витальный характер. Обо всем этом речь пойдет в третьем разделе статьи.

Современные представления об «искусственном» и «естественном»

Для введения указанных представлений можно воспользоваться одной из базовых методологических схем — схемой шага развития (Рис. 1), представляющей переход некоего объекта из состояния S0 в состояние Sr Одна из особенностей схемы состоит в том, что время в ней представлено не линейно. Как видно на рисунке, хотя время поделено традиционным образом на три части, или топа, нарисованы они непривычно. Прошлое и будущее — «как положено»: первое слева, второе — справа, но настоящее не просто разделяет их, а клином врезается между ними сверху. «Настоящее» время имеет здесь два значения: во-первых, это то время, когда актор (фигурка в верхней части схемы) только и может осуществить реальные воздействия на преобразуемую систему; во-вторых, это отрезок времени, заключенный между прошлым и будущим. Различные состояния S преобразуемой системы изображены кружками в нижней части схемы. Переход из прошлого в будущее на схеме возможен двумя путями. Один путь предполагает, что прошлое, ддясь, непосредственно перетекает в будущее, а настоящее — это всего лишь граница между ними. Происходящие при этом изменения в системе (их траектория изображается стрелкой Е) происходят естественным образом, сами собой и худо-бедно поддаются прогнозу. На другом пути будущее отделяется от прошлого настоящим, а изменения осуществляются искусственно (стрелка И) и в отличие от естественных требуют от нас не прогноза, а проектирования и реализации проектов.

Настоящее (продолженное) время, имеющее конечную длительность, существует в схеме только на траектории И-преобразований. На траектории Е-перемен настоящее время стягивается в точку, что вполне отвечает естественнонаучной картине мира. (Как заметил О. Розеншток-Хюсси, «нет в природе никакого настоящего. Прошлое отрезано от будущего моментом, острым, как лезвие бритвы. Настоящее — это творение человека...» [29. С. 57].) И-преобразования целесообразны, Е-перемены законосообразны. На траектории И-преобразований нужно работать с целевой (телеологической) логикой. На траектории Е-перемен действует более привычная для нас и безраздельно господствующая в естественной науке причинно-следственная (казуальная) логика.

Можно положить, что в прошлом интересующая нас система пришла в некоторое состояние S0, и, как свидетельствуют наши прогнозы, дальнейшая естественная эволюция (стрелка Е внизу) приведет ее в будущем в состояние Sr Если такой ход событий нас не устраивает, и вместо Sj мы хотели бы видеть задаваемое проектом состояние S2, потребуется некоторое искусственное вмешательство, которое обеспечит движение нашей системы по другой траектории. Но вовсе не факт, что в итоге получится желаемое нами состояние: в общем случае мы не можем ни отменить текущих в управляемой системе естественных процессов, ни точно их прогнозировать, а потому итоговое состояние S3 может оказаться совсем неожиданным (что в особенности характерно для общественных систем). При этом И и Е-компоненты в S3 смешаны, как обычно смешаны они и в реальных процессах перемен.

Введенные представления соответствуют нашему опыту, когда при анализе деятельностных процессов (не на схеме, а в жизни), нам приходится одновременно учитывать как причины и законы их Е течения, так и цели И преобразований. При этом нет, видимо, другого способа разделить И и Е составляющие реальных процессов, кроме мысленного представления их в качестве И или Е. Схема ничего не говорит нам о том, как «на самом деле» осуществляется переход системы из исходного состояния S0 в итоговое, а демонстрирует лишь, как мы можем этот переход представить, наши мысленные возможности. Таким образом, искусственное и естественное меняют способ своего существования: из имманентных характеристик самого объекта они превращаются в маркеры нашего подхода, отношения к нему, средства нашей работы с ним. Происхождение и «природа» объектов — это одно, их выяснение есть задача науки, требующая обращения к прошлому; категоризация объектов как искусственных или естественных — дело другое, относящееся к компетенции не науки, а методологии, и связано оно не столько с прошлым, сколько с будущим, сквозь которое, как мы увидим, лишь «просвечивает» прошлое.

В рамках традиционных представлений и понятий И и Е «бирка» Е обозначает природное происхождение объекта, а потому мыслится как неотделимая от него. Точно так же бирка И неотделима от объекта технического, созданного человеком согласно его замыслам и проектам. Природное — естественно, техническое, антропогенное — искусственно. Теперь получается, однако, что эти вещи следует разделить (вспомним еще и вопрос о квалификации продуктов чужой деятельности). Оставим наименования природных и технических для квалификации объектов, каковыми они являются «на самом деле», в рамках их естественной истории. Имена же И и Е можно тогда согласно сказанному выше отнести к нашим онтологическим и методологическим представлениям: представлять мы можем все, что угодно, сообразно своим деятельностным установкам — как И или как Е. Но не будем забывать и того, что за терминами стоят соответствующие понятия и категории, система которых перестраивается сообразно сказанному. Эту перестройку мы осуществляем здесь и теперь, а смена имен — лишь один из ее моментов. Но момент важный, поскольку наше онтологическое полагание может совпадать с «естеством» объекта, когда мы, например, полагаем естественным природный по происхождению объект, а может и не совпадать: тот же природный объект мы можем положить искусственным. Здесь начинается совсем другая история: как деятельность через посредство наших представлений влияет на сами объекты сперва на идеальные, а затем (в социогуманитарной сфере) и на реальные.

Как при этом интерпретируется работа сторонника натуралистического подхода? Ученый-натуралист считает, что объекты нам предзаданы и существуют как таковые независимо от нас. Мир заполняется знакомыми естественными и искусственными «объектами», сообразно этому устройству мира делятся науки: на естественные и технические. (Густая тень закрывает при этом вопрос о социогуманитарных науках, которым, по существу, нет места в подобном мире, но так пока и живем — «с тенью»: эту тему мы обсудим специально. Пока замечу только, что разговоры о смерти этих наук неслучайны.) Дальше все понятно: мотоцикл имеет техническое происхождение и объявляется И, божья коровка — природное, и объявляется Е. Как бы ни менялась наша деятельность с этими объектами, они уже навсегда останутся такими.

Но если отказаться от натуралистических представлений, использовать деятельностный подход и принять новую трактовку И и Е, то дальше придется разбираться с этими привычными нам «объектами». Здесь нужно еще раз подчеркнуть уже упоминавшееся фундаментальное обстоятельство. В натуралистическом подходе форма изображения или представления объекта в знании «относится только к самому знанию, а отнюдь не к объекту, т. е., по сути дела, никак не может влиять на сам объект и его природу и, следовательно, просто не должна учитываться при характеристике объекта». В деятельностном подходе, тем более применительно к объектам социального мира мы обязаны «исходить из координации знания и объекта, ибо во всех областях такого рода знание, благодаря механизмам деятельности, влияет на сам объект и определяет его строение и структуру» [44. С. 421, 422]’.

Оказывается, что новый подход имеет гораздо более широкое применение, чем традиционный: он применим с равным успехом как к вещам физического мира (где только мы и можем чувствовать себя уверенно, оставаясь в рамках традиции), так и к любым другим объектам, включая объекты социогуманитар- ной сферы. Что касается вещей, то, скажем, самолет для натуралиста — несомненно, технический объект, но для пассажира он выступает как естественное средство передвижения, а для самолетостроителя как искусственная конструкция. И наоборот: курица — существо природное, и для ученого зоолога она естественна, но для фермера — как продукт производства — она будет искусственной. А вот про язык или человека (если отличать его от биологического существа) трудно сказать, природные это объекты или технические”, но помыслить, представить их как И й/или как Е вполне можно и нужно. Мы и представляем их так или иначе в зависимости от контекста обсуждения и системы деятельности, в рамках которой разворачивается наш дискурс.

Итак, если нам теперь снова понадобится «самолет» или «животное», то их происхождение и соответствующие «старые» характеристики — как И и Е — нам придется учитывать. Но если характер нашей деятельности меняется? Например, «самолет»: представления о нем идут от авиаконструктора (для

* Впоследствии был отрефлектирован и описан очень поучительный пример эффективности такого подхода в финансовой деятельности: Дж. Сорос именно так и объяснял секреты «алхимии финансов».

** Собственно, от этой проблемы мы и уходим, традиционно рассуждая о них, как о результатах эволюции и развития. Конечно, это результаты, но все же какие?

которого самолет — И), а воспользоваться им хочет теперь пассажир (для которого самолет — такое же Е-средство передвижения, как поезд или такси)? Предметы деятельности у них разные, хотя относятся они к одному и тому же эмпирическому объекту, но «берут» его в разных срезах или проекциях. Итак, пассажир относится к самолету (который уже представлен как И) как к Е средству передвижения. Естественное ставится на первое место и как бы объемлет искусственное, получается: «самолет — Е/И» (естественно-искусственный). Точно так же «животное»: прежде работал с ним естествоиспытатель, а теперь будет работать дрессировщик. Искусственное выходит на первое место и объемлет естественное: получается «И/Е» (искусственно- естественное).

В итоге «появляется возможность говорить:

а) о естественных объектах, представленных в виде естественных объектов,

б) о естественных объектах, представленных в виде искусственных объектов,

в) об искусственных объектах, представленных в виде естественных объектов и, наконец,

г) об искусственных объектах, представленных в виде искусственных объектов».

Г П. Щедровицкий пишет это еще в 1971 г. [44. С. 421 ], ссылаясь на неопубликованные работы О. И. Генисаретского’. Тем самым закладываются основы современных представлений по обсуждаемой теме.

Итак, способ представления объекта меняется (или не меняется) при смене объемлющей его системыдеятельности, а вслед за тем меняется и сам идеальный объект, в этом суть дела: самолет для пассажира и самолет для авиаконструктора — совершенно разные объекты, хотя за ними стоит одна и та же организованность материала. Если меняется тип объемлющей деятельности, например, изучение объекта сменяется его преобразованием, перестройкой, то мы говорим соответственно об артификации (обыскусствлении) объекта, представляемого в простейшем случае как искусственно-естественный, И/Е. Наоборот, если сконструированный или перестроенный нами

* Из целого ряда работ в свое время была опубликована только одна [2], вторая (ив контексте нашей темы более важная) была напечатана только 30 (!) лет спустя [3].

объект начинает жить собственной жизнью, в которую мы уже не вмешиваемся, а только наблюдаем за ним и изучаем его, то речь пойдет об оестествлении объекта, в простейшем случае представляемого уже как Е/И. Если в отличие от этих случаев объемлющая система деятельности сменяется однотипной, то мы представляем наш объект как Е/Е или как И/И. Более сложные случаи рассматриваются далее. Понятия артифи- кации и оестествления суть, таким образом, важнейшие сопутствующие понятия, дополняющие категориальную пару И и Е.

Чтобы пояснить сказанное, можно привести пример из истории науки и техники, когда происходит чередование этих двух процедур — оестествления (ОЕ) и артификации (АР). Лучше об этом могут рассказать специалисты по истории науки, но я все же рискну [20]. Речь идет об электротехнике и — затем — теории информации, и если в начале картина несколько туманная, то к концу она делается вполне прозрачной, даже в грубой схеме. С точки зрения внешнего наблюдателя, оестест- вляющего картину в целом (в отличие от И-Е аналитика), дело выглядит так. На основе каких-то первоначальных физических представлений естественнонаучного толка об электричестве конструируются электрические цепи (АР), на базе которых начинается развитие электродинамики (ОЕ); изобретается электромотор и динамо-машина, а на боковой ветви — телеграфный аппарат и азбука Морзе (АР), порождающая впоследствии теорию информации (ОЕ). На основе достижений технических наук строятся первые компьютеры и возникают языки программирования (АР), порождающие теории алгоритмических языков, искусственного интеллекта (ОЕ) и т. д. Протянув такую цепочку, мы можем теперь даже прогнозировать дальнейший ход событий.

Сказанным, однако, вопрос об артификации и оестествлении не исчерпывается. Если артификация по понятным причинам не может происходить без нашего участия (пусть и не всегда осознаваемого ), то с оестествлением дело обстоит иначе. Мы можем осуществлять его искусственно (как в приведенных примерах из истории науки и техники: занятие понятное, хотя и парадоксальное), но оно может происходить и без нашего участия: помнится, Георгий Петрович пояснял идею оестествления на примере зарастающей ямы, вырытой когда-то в огороде. В этом примере речь идет о «естественном оестествлении» в результате выпадения объекта из деятельности. Здесь есть хорошая аналогия со вторым началом термодинамики: при отсутствии искусственного воздействия все сущее оестествляется в ходе эволюции само собой. Лишенный искусственного, рефлексивно-мыслительного начала, наш мир теряет свою живую душу, умирает и может существовать затем, как и положено трупу, подчиняясь только «законам природы» в данном случае законам разложения. Наступает «интеллектуальная смерть мира»[261].

С одной стороны, я отвечаю таким образом на вопрос о «природе» «объектов» вообще (но именно объектов в отличие от стоящих за ними организованностей материала) и, в частности, таких очень разных объектов социогуманитарной сферы, как понятия, речь-язык, общество или человек: все они, так или иначе, содержат в себе искусственное, мыслительное начало и не могут квалифицироваться как природные, естественные по своему происхождению. (Что, повторю для ясности, ничуть не мешает представлять их естественными или искусственными.) С другой стороны, важно зафиксировать тенденцию к спонтанному оестествлению всего и вся в нашем мире: вероятно с этим связан удивительный успех экспансии естественнонаучного подхода, энтузиасты которого берутся «научно» объяснить все сущее вплоть до самого мышления. С такого сциентистского энтузиазма начиналась когда-то и работа ММК, а рождение методологии в ее нынешнем виде, мягко говоря, далеком от подобного энтузиазма (если говорить о последних годах работы Г. П. Щедровицкого, то даже близким к энтузиазму противоположной направленности), связывается, таким образом, с разработкой представлений об И и Е.

Переосмысление понятий И и Е, введение понятий артифи- кации и оестествления позволяет, как мы увидим далее, по- новому взглянуть среди прочего на такие важнейшие формы организации мыследеятельности как проектирование и естественная наука, которые, будучи взяты в чистом виде, представляют собой, в сущности, развертывание интеллектуальной активности в указанных полярных направлениях. Вообще практическое значение анализа сложных процессов и явлений в категориях И и Е трудно переоценить, но, чтобы превратить идею в средство работы, нужно прежде всего построить исчисление И и Е, своего рода «математику». Казалось, первые шаги в этом направлении предпринял на организационнодеятельностных играх Г. П. Щедровицкого середины 1980-х гг. (см. вторую сноску на с. 322) А. Е. Левинтов. Впоследствии, правда, выяснилось, что эта работа была предвосхищена за двадцать лет до того О. И. Генисаретским [3].

Разделим прежде всего согласно уговору наш подход к объекту (определяющий способ его предметного представления в предстоящей деятельности) и ту его характеристику, которая уже заложена в культуру и является составной частью соответствующего понятия, онтологии, наличного знания об объекте. Записав возможные подходы в столбик слева, а характеристики — в строку, получим следующую таблицу исчисления символов:

Характеристика \ объекта

Способ \ представления^.

Е И И/Е Е/И
Е Е/Е Е/И Е(И/Е) Е(Е/И)
И И/Е И/И И(И/Е) И(Е/И)
И/Е И/Е(Е) И/Е(И) И/Е(И/Е) И/Е(Е/И)
Е/И Е/И(Е) Е/И(И) Е/И(И/Е) Е/И(Е/И)

Таблица открыта и может развертываться до бесконечности, но такое развертывание как минимум преждевременно, и мы ограничимся ее интерпретацией: посмотрим, что стоит за некоторыми ее клетками, строками и столбцами. Начнем с простейших. Первая клетка таблицы (Е/Е) фиксирует Е подход к Е объекту, в результате которого мы получаем, как указывалось, «естественно представленный естественный объект». За примерами ходить недалеко: их дает все классическое естествознание. Природа в ее господствующем поныне естественнонаучном толковании есть не что иное, как Е/Е объект. Принципиально другой случай демонстрируют технические науки, в рамках которых оестествляются искусственные объекты — это соседняя клетка таблицы (Е/И). (Подчеркнем, что оестествление И-объектов, представление их как естественных является необходимым условием научного исследования, без такой операции нельзя было бы говорить о законах их жизни: особенно наглядный пример дает в этом отношении «новая парадигма философии техники» — технетика, в рамках которой мир техники уподобляется животному миру [11].) В клетке И/Е находятся искусственно представленные Е объекты, отвечающие уже искусственному (искусственно-техническому) подходу. При всей принципиальной важности такого подхода возможности его довольно ограничены, что можно проиллюстрировать историческим лозунгом «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача». В клетке И/И находятся искусственно представляемые искусственные объекты, например продукты производства на промежуточных стадиях технологического передела.

Первые две строки таблицы посвящены базовым — И и Е — подходам, о которых уже достаточно сказано. Невероятно важна третья строка, фиксирующая более сложный искусственноестественный (И/Е) подход, в котором работают современные управленцы и инженеры. (Разница между ними состоит в том, что инженеры, по идее, имеют дело с косным материалом: с природными либо техническими объектами, а управленцы — с неизмеримо более сложными рефлектирующими социотехническими системами. О них мы еще поговорим.) Здесь искусственное, преобразовательное начало сорганизуется с естественной эволюцией объекта и специально ее учитывает, задавая тем самым как бы двойное существование объекта — в контексте Е-эволюции и И-преобразования одновременно.

И/Е подход не следует смешивать с И/Е объектами (пересечение второй строки с первым столбцом), применительно к которым упоминалось «покорение природы». Для определенности я буду говорить далее об искусственном, или искусственно-техническом (И) подходе в отличие от искусственно-естественного (И/Е) подхода (вторая и третья строки таблицы соответственно). И/Е подход, применимый к самым разнообразным объектам, как видно из таблицы, порождает более сложные представления. Чтобы в общем виде (не раскрывая скобок) отличать такие представления от И/Е объектов, соответствующих искусственно-техническому (И) подходу, договоримся обозначать первые как И/Е() в отличие от вторых — просто И/Е.

Не менее важен, чем И/Е(), Е/И() подход (4-я строка, смысл скобок тот же), в рамках которого происходит оестествление искусственных объектов, начинающих при этом жить своей собственной жизнью. Этот подход пока недостаточно осознан и осмыслен, с чем связаны проблемы инновационной деятельности, которые можно интерпретировать как создание условий для собственной жизни оестествляемого объекта.

Итак, еще раз: в столбцах таблицы даны различные исходные представления объектов. Один и тот же объект, который мы ранее квалифицировали как И, Е и т. д. может быть включен в разные предметные структуры деятельности и сообразно этому и используемому при этом подходу по-разному представлен: в каждой строке таблицы по-своему. Здесь уместно вспомнить К. Маркса: согласно его рекомендации предмет берется при этом не созерцательно, в форме объекта, но субъективно — как Е, как И и т. д. — сообразно объемлющей его деятельности, на которую и переносится наше внимание.

Если теперь с учетом всего сказанного окинуть взглядом множество объектов, с которыми нам приходится сталкиваться, придется признать, что в рефлексии нашей деятельности они предстают не как «натурально» естественные и искусственные, а как кентавр-объекты. Иными словами, повторю, они представляются как И/Е, Е/И и т. п. и, будучи включенными в нашу деятельность, живут одновременно как по законам своего материала, так и по законам объемлющей их деятельности.

Именно таковы, например, промышленные объекты — строительные, горнорудные и т. п. (это так называемые техноприродные, или деятельностно-природные системы [46]); упоминавшиеся выше многообразные социотехнические системы — управленческие, политические, предпринимательские; «население» попперовского «третьего мира» — языки, понятия, теории, знания. При этом изложенные представления об И и Е стыкуются с системным подходом и представлением объектов: процессы деятельности всегда протекают на том или ином материале, живущем по собственным законам, и любая деятельностная система оказывается кентавр- системой по определению. Имеет место глубокая внутренняя связь категорий И и Е, с одной стороны, и категорий системы — с другой. (Из сказанного, между прочим, следует, что как естественнонаучный, так и искусственно-технический, проектный в точном смысле слова подходы основаны на редукции, с чем и связаны их пока еще плохо осознаваемые нами ограничения.)

В итоге любая попытка приложения идей И и Е к тем или иным реалиям нашей жизни оказывается проблемой. Я бы вспомнил по этому поводу слова основателя ММК, сказанные в связи с методологизацией сферы языковедения, но имеющие более широкое значение. «Вообще деятельность, мышление — это И/Е системы. А тут традиционная логика просто не работает. Они парадоксальны по сути своей. Что бы мы ни сказали по поводу подобных объектов в привычной для нас логике, все будет либо бессмысленно, либо парадоксально. В частности, здесь перестают работать все привычные нам категории: часть — целое, внешнее — внутреннее, субъективное — объективное». Но все равно нам приходится работать с этими категориями, «хотя ничего этого нет» [45. С. 122]. Приведенные слова можно рассматривать как эпиграф к следующему разделу статьи. Я бы добавил к ним только, что категории И и Е, как и привычные для нас часть — целое и др., тоже не панацея: у них тоже выявятся свои особенности использования и границы эффективности, но это дело будущего.

Перспективы приложений

Где, когда и зачем

Если, как мы говорили выше, считать искусственное и естественное категориальной парой, то эта пара должна — по понятию категории — особым образом организовывать наше мышление, причем совершенно независимо от его предмета и направленности. Для меня из этого следует, что первые шаги на пути практического приложения обсуждаемых идей целесообразно направить на переосмысление наших понятий и представлений. Если угодно, можно объединить их рассмотрение под именем И-Е анализа.

Такой анализ особенно важен в перспективе намечаемых преобразований любого рода, но прежде всего, конечно, наиболее сложных и ответственных — социальных, ибо позволяет лучше понять ситуацию (в т. ч., особенности самих преобразуемых объектов) и наметить наиболее подходящие подходы к планируемым, если воспользоваться терминологией М. Вебера, «социальным действиям». Я бы даже рискнул сказать, что за знаменитым mot Черномырдина («Хотели как лучше, а получилось как всегда») стоит именно непроработанность осуществляемых действий с точки зрения искусственного и естественного и неразвитость соответствующих методов и техник.

Из этого следует, что вторым очень важным направлением может стать анализ опыта уже осуществлявшейся — успешно или нет — преобразовательной деятельности. Думается, что переосмысление прошедших реформ и революций на основе использования категорий И и Е могло бы стать очень полезным и предохранить нас от повторения многих ошибок. Особенно полезным кажется анализ истории СССР: ведь это государство строилось в целом искусственно-технически (в чем пока и видится причина провала ленинского проекта, содержание которого не предполагало иных, более сложных подходов). По этому поводу можно сослаться на продуктивный опыт исторической реконструкции М. Мееровича [13].

Понятно, что у нас нет достаточного опыта мышления с использованием категорий искусственного и естественного, иначе говоря, как таковой И-Е анализ находится в стадии разработки и становления. Конечно, как и любой специальный вид анализа, данный его вид не дает и не может дать полной картины рассматриваемых явлений. Тем не менее «главный конструктор» категорий И и Е Г П. Щедровицкий недаром считал связь И и Е «основным принципом исследования интеллектуальной деятельности» [42] и утверждал, что «понятия и категории естественного и искусственного являются важнейшими для XX в. (тем более для XXI в., добавил бы я, поскольку сделано пока в этом направлении непростительно мало. — М. Р.). Они и раньше были очень значимыми, но сегодня масса сложнейших переворотов строится на этих понятиях» [39. С. 95]. Как и следовало ожидать, в ряде случаев даже постановка вопроса в категориях И и Е оказывается продуктивной, а давно известные вещи часто предстают при этом в новом и неожиданном обличье.

Ввиду абстрактности изложенных представлений об И и Е практическое их использование в конкретных деятельностных ситуациях затруднено непроработанностью соответствующих понятий среднего уровня. Наверное, прежде, чем предметно обсуждать те или иные конкретные инновации, ресурсное обеспечение развития или задачи обеспечения безопасности, стоит задуматься о новом содержании понятий инновационной деятельности [24, 26], ресурсов [4, 27] или опасностей [25][262]. Этим определяется тип (или уровень) вопросов, рассмотрение которых следовало бы включить в программу дальнейшей проработки нашей темы. Программа такая — дело будущего, вообще следует оговориться, что за каждым из такого рода вопросов стоит особая тема исследований и разработок, которые пока в лучшем случае только намечены в указанных статьях. Как говорил в таких случаях Г. П. Щедровицкий, здесь открывается перспектива работы лет на триста. Вспоминая проблемы, упомянутые во введении к данной статье, я ограничусь тремя вопросами. Это вопросы о системах управления, единстве науки и научной картины мира, а также о нашей культурной эволюции/развитии.

Во избежание недоразумений еще раз подчеркну, что не касаюсь вопроса о природе обсуждаемых процессов и явлений: изучение природы — дело науки. Здесь же нас интересует только и исключительно влияние способов полагания, или представления объектов на организацию нашей работы с ними.

Но в свете сказанного во втором разделе статьи последняя фраза звучит странно. Действительно, фактически наша деятельность объемлет свои объекты и тем самым определяет способ их полагания и представления. Здесь же все, кажется, перевернуто с ног на голову! Но дело в том, что мы находимся в очень странной культурно-исторической ситуации, когда на протяжении столетий Нового времени наши системы деятельности складывались квазиестественным образом, а мы были поглощены завоеванием власти над природой, борьбой за власть друг с другом и иными столь же увлекательными вещами, очень мало зная при этом о мире собственной деятельности и почти не задумываясь о ней. Естественно, мы не располагали и необходимыми инструментами, чтобы аккуратно и эффективно вносить в процессы формирования систем деятельности должное искусственное, интеллектуальное начало[263] [264]. Теперь, когда у нас появился целый арсенал средств, предлагаемых СМД-методологией, и в частности категории искусственного и естественного, именно способ полагания объектов оказывается архимедовой точкой, позволяющей начать переосмысление нашего мира (конечно, если и кому это надо). Подчеркнем: речь идет о сложнейшей работе переосмысления, а не привычных для нас революции, перестройке и внедрении новшеств; переосмысления, с которым связаны совсем другие (чем революции ит. п.) преобразовательные стратегии, такие как инновации, выращивание, культивирование нового, с одной стороны, и захоронение старого, отжившего — с другой. Ничто не гарантирует нам успеха, но это и есть та деятельность (как я попытаюсь показать далее, обеспечивающая развитие), в контексте которой новые подходы и представления должны получить свое законное место.

Проблемы применил И-Е анализа к системам управления

Обратимся ксхеме социотехнической системы, на мой взгляд, схватывающей квинтэссенцию идеи социального действия. После знакомства со схемой шага развития (которая хронологически была разработана позже) смысл схемы социотехнической системы (Рис. 2)

Рис. 2

должен быть понятен: речь идет о «деятельности (а) над деятельностью (Ь)», важнейшая особенность которой состоит в рефлексивном охвате деятельности b деятельностью а. При этом из рефлексивной позиции «нижняя» деятельность трактуется как естественная, а «верхняя» — как искусственная; «верхняя» деятельность осуществляется в И/Е() подходе, и в игру вступают процессы артификации и оестествления. Важнейшими сферами применения/интерпретации этой схемы служат, как уже говорилось, управление, предпринимательство, а в некотором смысле и политика[265]. В сущности, по схеме такого типа должны были бы развертываться любые социальные действия, включая более, чем актуальные для современной России реформы и инновации. В более общем смысле, как подчеркивал Г. П. Щедровицкий, необходимо понимать, что эта схема лишь во вторую очередь изображает определенные отношения такого рода, а прежде всего она выражает суть деятельностного подхода и технического отношения к системам мыследеятельности в принципе. Более того, применительно к социальной жизни в рамках деятельностного подхода эта схема оказывается схемой субъект-объектных отношений.

Возникающие здесь трудности практически связаны с превратными трактовками управления, бытующими в нашем обществе. Две такие полярные трактовки просто опасны; они, в частности, исключают деятельностный подход в указанном его понимании. Наиболее распространено пока понимание управления, имеющее кибернетические, т. е. уже полувековой давности корни и относящее его равным образом к системам различной природы: биологическим, техническим и социальным. Согласно многочисленным словарям и учебникам управление при этом мыслится как функция системы, ответственная за сохранение ее структуры, поддержание режима функционирования [ 15 и мн. др.][266]. Цели в нем отсутствуют или (что то же самое) раз и навсегда фиксированы в виде функции «сохранения структуры» и «поддержания режима». По существу, управление представляется при этом как происходящее «само», естественным образом — по типу работы простейшего автоматического регулятора.

В противоположность такой кибернетически-энциклопедической, якобы научной (да и на самом деле научной, если ограничивать науку работой с Е представляемыми объектами: об этом далее) трактовке управление не столько мыслится, сколько практикуется в России средствами власти, толкуемой согласно классической концепции М. Вебера как возможности заставить других действовать согласно нашим желаниям. При этом законы и тенденции собственной жизни управляемой системы часто попросту игнорируются, а нередко «ломаются через колено». То, что именуется управлением, при этом осуществляется в искусственном подходе (о соотношении власти и управления с точки зрения И и Е см. [22]).

Обе эти крайности имеют и существенный момент сходства: в обоих случаях речь идет о двух связанных между собой рядопо- ложных системах (или подсистемах): управляющей и управляемой. Как мы уже знаем, между этими крайностями нет никакой «середины», но есть возможность прибегнуть к другому представлению, задаваемому идеей рефлексивного охвата, выраженной в оргтехнической схеме. Вот простейший пример, допустим, заводоуправление: морфологически оно может находиться на территории завода, но функционально его деятельность, конечно, охватывает и объемлет все заводское производство и хозяйство в целом. Для понимания сути дела важно именно функциональное отношение. Таким образом, говоря об управлении, следует представлять не две рядоположных подсистемы, а ту самую структуру «матрешки», которая изображена на схеме рис. 2.

Соответственно в отличие от охарактеризованных крайних случаев в ММК управление мыслится ближе к традициям менеджмента (см., например, [5]): как деятельность, осуществляемая в искусственно/естественном подходе, связанная с выбором направления движения и ответственная за следование по нему с достижением поставленных целей. Важнейшей особенностью управления при этом оказывается обязательный учет законов и тенденций собственной жизни управляемой системы. Будут ли при этом выбраны цели сохранения структуры системы и поддержания режима ее функционирования, либо, напротив, перестройки и/или смены режима — зависит от интересов, установок, ценностей «лиц, принимающих решение», и от ситуации [39, 40]. Как видно из сказанного, разработанная и представленная в указанных книгах концепция управления в корне отличается от пока господствующих у нас идей.

Надо специально подчеркнуть, что специфика деятельностных объектов, на изменение которых направлены усилия политиков и управленцев, делает крайне опасными широко бытующие аналогии с инженерией, закрепленные даже в языке, где все это привычно именуется «социальной инженерией» и «социальным проектированием». Точно так же техническое начало в социотехнике следует понимать в смысле древнегреческого «техне», искусства в отличие от привычной для нас техники с ее искусственным подходом к своим «железкам». Такая интенция прослеживается во множестве работ последних десятилетий, начиная с Г. Райла, М. Полани или М. Оукшотта, вплоть до нашумевшей монографии Д. Скотта [31] и целого направления мысли, получившего наименование «теории практик», связанного с так называемым прагматическим поворотом в социальных науках.

В работах указанного типа основной упор делается на изучение факторов, существенно влияющих на преобразовательные процессы, но плохо поддающихся теоретическому описанию и учету со стороны управленцев и политиков. Таковы знания «как» (в отличие от знаний «что») Г. Райла, «личностные знания» М. Полани или «метис» (одиссеевское хитроумие) Д. Скотта. Речь, однако, идет о необходимости учета этих факторов при сохранении старой, обеспечиваемой научными знаниями инженерной схемы преобразовательной деятельности, либо об отказе от самой идеи преобразований. Иной, принципиально новый подход, на мой взгляд, более перспективный, был предложен Г. П. Щедровицким, который без малого тридцать лет назад писал, что здесь уже не работают слишком бедные для этих целей средства традиционного научного мышления: «Как управление, так и социотехническое действие [вообще] требуют создания совершенно новых типов мышления, которые мы называем методологическими» [37. С. 444][267].

И-Е анализ как раз и является одним из важнейших специфических средств методологического мышления, в корне отличающем его как от научного, так и от чисто проектного. Сообразно сказанному переходя к теме науки, можно считать, что, как это и представляется традиционно, инженерия обеспечивается научными знаниями; применительно же к управлению и другим «деятельностям над деятельностями» — вопреки бытующим представлениям — место науки занимает методология.

Категории искусственного и естественного и проблемы современной науки

Рассмотрим хотя бы в самом общем виде, что дает применение к науке И-Е анализа. Не будем говорить о собственных законах эволюции науки и внешнем влиянии на нее общества: это тема достаточно известная и легко переосмысливаемая в терминах И и Е. Другое дело, что любая естественная наука (или даже наука вообще — это зависит от принятой нами трактовки), если и поскольку мы считаем ее направленной на познание законов жизни изучаемых объектов, с необходимостью основывается на естественном представлении своих объектов: в противном случае, повторю, не могло бы быть и речи о каких-то имманентных законах их жизни. В этом смысле любая как минимум естественная наука сродни анатомии: она изучает только естествленные, «мертвые» объекты. Поскольку, однако, научные знания или, скажем осторожнее, знания, претендующие на статус научных, так или иначе используются в практической деятельности применительно к вполне «живым», деятельностным объектам, широко распространенная экспансия естественнонаучного подхода в социогуманитарную сферу, в особенности лишенная рефлексивного контроля, опасна и даже вредна, в чем мы могли убедиться на примере «научного коммунизма». Сходным образом дело обстоит и с проектным (искусственно-техническим в точном смысле) подходом, в рамках которого можно в лучшем случае — опять же при наличии соответствующего рефлексивного контроля — учесть лишь известные нам законы жизни материала. Неизвестные же', или неучтенные будут неизбежно вызывать непредсказуемые, в т. ч. негативные последствия.

Таким образом, в социальном мире как естественнонаучный, так и искусственно-технический подходы, взятые в чистом виде, связаны с непредсказуемыми последствиями, которые с точки зрения как конкретного, так и обобщенного пользователя («человечества») с равным успехом могут оказаться и позитивными, и негативными. На практике это обычно плохо осознаваемое обстоятельство породило особый комплекс так называемых проектноизыскательских работ, а затем и более мощный программный подход*, но, поскольку проблема таким образом решается лишь ча- стично, применительно к наиболее наглядному случаю упоминавшихся «кентавр-систем» (техноприродных, или деятельностно- природных) все это оборачивается стихийным экологическим движением, связанным с совсем иными проблемами, чем кажется его участникам и которое поэтому в своем существующем виде может вызвать у методолога и логика только смех [8].

В данном контексте особый интерес приобретает ситуация с социогуманитарными науками. Здесь следует учитывать как минимум две их тесно взаимосвязанные особенности, в корне отличающие их от наук естественного цикла.

Во-первых, в большинстве случаев (в психологии, социологии, политологии) место объектов исследования занимают субъекты: люди или коллективы, группы, рефлектирующие и мыслящие, действующие не столько законосообразно, сколько целесообразно. Необходимая для включения естественнонаучных методов объективация и оестествление этих организованностей, т. е. в теории лишение возможности целеполагания, в сущности равносильна убийству. Наука, конечно, может изучать их post factum, но не с большим успехом, чем человеческий организм изучает анатомия. Во-вторых, как уже говорилось, объекты такого рода не могут мыслиться отдельно от знаний о них: вырабатываемые нами знания входят в структуру «объектов» и меняют ее. Нужно добавить, что в отличие от мира техники, здесь такого рода изменения могут происходить неподконтрольным нам образом, в том числе в рамках чужой деятельности.

Но отсюда следует, что естественнонаучный подход в принципе неприменим к такого рода объектам, а это порождает переворот, «по своему значению не уступающий галилеевскому перевороту в естественных науках» [42. С. 311]. Собственно, все последние десятилетия такой переворот и происходит, но происходит он как «ползучий», квазиестественно, без должного осознания и учета изложенных соображений, а в России — под сурдинку упоминавшихся разговоров о возможностях интеграции естественных и гуманитарных наук[268] [269].

Учитывая радикальные последствия сказанного, необходимо уточнить, что граница области мыследеятельностных систем и области «обычных», эффективно оестествляемых объектов не совпадает с границей между предметными полями социогуманитарных наук, с одной стороны, и естественных и технических — с другой. А именно, к первой области относятся деятельностные системы, наделенные способностью к рефлексии и мышлению, а к привычным объектам — не только природные и технические системы (в традиционном смысле «камни» или «железки»), но и все прочие отчужденные от человека и «превращенные» формы — продукты мышления и деятельности. С последними, например, готовыми знаниями или финансами имеет дело, например, инженерия знаний или финансовая инженерия. Так что, с этой точки зрения, точнее говорить о различении не социогуманитарных и естественных (в данном контексте вместе с техническими) наук, а о деятельностно и объектно ориентированных науках [18]. При этом первые могут рассматриваться как различные приложения методологии.

Обратимся к проблеме единства науки и научной картины мира, о которой говорилось в начале статьи. Если относить к компетенции науки новые представления об искусственном и естественном (вместе со всем, что из них вытекает), то единство это, в принципе, можно считать восстановленным. Интеграция естественных и социогуманитарных наук, насколько она возможна, осуществляется в рамках и посредством новых представлений об искусственном и естественном. За это, правда, приходится платить сменой привычного натуралистического подхода деятельностным и соответствующей сменой картины мира [36], да и отнесение названных представлений к науке проблематично. Возникает совсем новая проблема демаркации науки и методологии [21]. Иными словами, приходится заново переосмыслить нашу мировоззренческую ситуацию, и процесс этот только развертывается.

Намеченное решение (с отнесением к компетенции науки развертываемых здесь и теперь представлений об И и Е) оказывается при этом лишь одним из возможных. Альтернативное решение предполагает ограничение науки исследованием естественно полагаемых (Е, Е/И) объектов. (Наука ограничивается при этом средствами естественнонаучного подхода и занимается, если говорить языком системного подхода, только изучением естественных законов жизни материала.) Такое решение кажется традиционным, но приводит к более революционным последствиям. А именно, относя работу с И (И/Е и т. д.) объ- ектами и всю обсуждаемую здесь и теперь проблематику И и Е к компетенции методологии в отличие от науки мы тем самым изымаем из ведения науки деятельностно ориентированные (т. е. почти все социогуманитарные) дисциплины, которые квалифицируются тогда не как науки, а как различные приложения методологии: к жизни общества, к политике, к искусству и т. д.

Я бы считал разумным оставить проработку и решение этой дилеммы, равно как и возможные иные ходы мысли, связанные с использованием обсуждаемых категорий, соответствующим профессиональным сообществам. Мне лично кажется, что принимать одно из двух указанных решений вовсе не обязательно: сама постановка вопроса задает более широкий взгляд на вещи и оставляет нам больше свободы, чем принятие того или иного «ведомственного» решения. Связано все это и с упоминавшимся прагматическим поворотом, и с так называемой «неклассической эпистемологией», центральную идею которой я вижу в переходе науки от классической ориентации на истину к ориентации на практическое применение и эффективность новых знаний. Такой переход в точности отвечает новой, деятельностной картине мира [36], но требует еще углубленной проработки.

Эволюция, прогресс, модернизация, развитие

В духе всего сказанного И-Е анализ позволяет разграничить и уточнить такие наши понятия, как эволюция и развитие. Предварительно заметим, что как эволюция, так и развитие предполагают определенность (эволюционирующего или развивающегося) объекта, а поскольку любой объект имеет свой жизненный цикл, приходится вводить дополнительно представления о его рождении, жизни и смерти, причем эти слова надо понимать в расширительном, отчасти метафорическом значении.

Различая системы, живущие по собственным «естественным» законам, с одной стороны, и по законам деятельности — с другой, мы вынуждены volens nolens говорить о соответствующих и принципиально разных типах эволюции: понятно, что, скажем, геологическая эволюция Земли и эволюция человеческого общества (культурная эволюция) происходят совершенно по-разному[270]. Я бы говорил соответственно об эволюции-1 и эволюции-2. Первая выступает как Е/Е, вторая — как Е/И: искусственное рефлексивно-мыслительное начало (попросту отсутствующее в случае эволюции-1) оестествляется в ней, а рациональная, т. е. мыслительно обеспеченная человеческая активность, регулируемая целями и ценностями, переинтерпретируется в терминах причинно-следственной логики. Для систем, живущих по «естественным законам жизни», представления об эволюции-1 достаточно (другой вопрос, какое содержание мы с ним связываем), в то время как для деятельностных систем даже неизмеримо более сложное представление об эволюции-2 дает заведомо одностороннюю картину происходящего.

Действительно, если мы сменим позицию внешнего наблюдателя, фиксирующего события эволюции, на позицию действующего субъекта, актора, нам придется одновременно перейти к телеологической логике, и картина происходящего предстанет перед нами уже не как Е/И эволюция как И/Е... развитие?

В этом вопросе выявляется дефициентность нашей системы понятий: действительно, Е/Е-эволюции (-1), превращениям противостоят И-преобразования (творение/уничтожение, строительство в расширительном, метафорическом понимании и т. п.), но у нас нет соответствующего парного к эволюции-2 (Е/И) общего понятия, несущего на себе артифицирующее начало, — (И/Е). Помещать на это место «развитие» вроде бы нельзя: ведь субъекты действия вовсе не обязательно ориентированы на развитие, они могут работать и на консервацию существующего положения вещей, и на движение в любую другую сторону («вбок») помимо поступательного развития. Для обозначения и описания всех этих многообразных возможностей есть лишь группа локальных и по большей части недостаточно проработанных понятий, объединяемых идеей И/Е подхода, таких как выращивание, культивирование, модернизация (и другие ...ации).

В традиции ММК развитие относится к этому ряду, хотя и занимает в нем совершенно особое место. Тем самым накладывается запрет на его оестествление, а равно и расширенную трактовку, при которой оно выступает едва ли не как синоним изменения вообще (включая, в частности, и эволюцию, причем как E/Е, так и Е/И). При этом понятие развития развертывается и специфицируется, и ему придается особая ценностная нагрузка (об этом далее). В частности, важно различать понятия развития, с одной стороны, модернизации и прогресса — с другой.

При всей запутанности вопроса о модернизации, его нельзя обойти стороной просто в силу практической важности: ведь модернизация написана на флаге государства российского вместе с развитием (или социальным развитием, что дела не меняет). Между тем это совершенно разные вещи, совмещение которых требует как минимум полной ясности в их понимании. Модернизация, или так называемое «догоняющее развитие», предполагает следование готовым образцам, движение за лидером, а развитие мыслится как движение «на основе собственной идентичности» (В. Федотова), движение «по первопутку», соединение поиска пути в отсутствие дороги и движения по нему. Соответственно для модернизации характерно хорошо знакомое нам «внедрение» (чужих) «достижений науки и техники», а развитие предполагает особую инновационную деятельность, имеющую, как уже говорилось, мало общего с «внедрением» [24, 26]. Если модернизация приводит всех участников движения к однотипному результату («современной» организации общества, что бы под этим не подразумевалось), то развитие ведет к разным и притом непредсказуемым в своей конкретике результатам[271].

Тактически на каком-то историческом этапе идеологии модернизации и развития совместимы, но стратегически, как следует из сказанного, это совершенно разные способы самоорганизации и движения, и, если Россия хочет быть лидером (одним из лидеров) современного мира, ей придется отказаться от гарантирующей вечное отставание идеи модернизации и перейти к идеологии и политике развития [23].

Что касается прогресса, то в господствующем понимании этой идеи, артикулированном А. Лавджоем и Р. Нисбетом, она представляет собой «оценку как исторического процесса в целом, так и доминирующей тенденции, которая проявляется в нем». При этом речь идет о «естественности и даже неизбежности» последовательных стадий развития. «Продвижение от низшего к высшему должно считаться таким же реальным и определенным, как и все остальное в царстве законов природы» [ 14. С. 35. Курсив мой. — М. Р.]. Таким образом, в рамках выстраиваемой конструкции понятия прогресса и развития оказываются как бы симметричными, можно считать, что они различаются «знаками»: прогресс (как особая форма эволюции-2) — Е/И, развитие — И/Е, но различие это оказывается, что называется, судьбоносным.

Полное игнорирование И составляющей прогресса в приведенных формулировках есть, на мой взгляд, натуралистический перегиб, но перегиб характерный. Вообще приведенная интерпретация идеи прогресса методологически несостоятельна (см. об этом [37. С. 446; 41 ]), однако в данном случае это неважно, речь идет не о том, как устроен мир «на самом деле», а о господствующих взглядах на сей счет.

Что же касается нашего мира, то, как указывалось выше, он обустраивается в известной мере вопреки этим взглядам[272]. Идея прогресса прекрасна, и я вполне солидарен с Нисбетом, считающим, что на протяжении многих веков ценность прогресса во многом определяла ход истории западного (а вслед за ним и всего остального) мира. Но с развитием человеческого интеллекта ценность этой идеи сошла на нет: кого ныне может вдохновить прогресс, идущий «естественно и неизбежно», т. е. независимо от наших усилий? Если он идет таким образом, то и слава богу, а мы тогда займемся более приятными (увлекательными, «прикольными» и т. п.')делами. Даже у самых прекрасных идей есть свой жизненный цикл: понимаемый означенным образом прогресс как руководящая идея человечества попросту отслужил свой срок и давно уже требует замены.

В противоположность прогрессу развитие в традиции ММК мыслится как процесс, конституируемый прежде всего искусственным, рефлексивно-мыслителным началом. (Причем именно в работе ММК идея развития впервые приобретает более или менее определенные контуры и содержание.) Хотя может показаться, что такой поворот сюжета выходит за рамки темы И и Е, нужно сказать, что речь при этом идет о развитии мышления и деятельности как первоисточнике любого другого развития, будь то развитие ребенка или экономическое развитие страны. Развитие представляется как процесс обогащения арсенала методов и средств мыследеятельности, влекущее за собой умножение числа степеней свободы причастного к ним субъекта, диверсификацию деятельности и, соответственно, «умножение» ее ресурсов.

При этом развитие мыслится только и исключительно как управляемый локальный процесс. Толкуемое как тотальное, оно превращается в насильственно насаждаемую идеологию. Толкуемое как «естественное» оно теряет право именоваться развитием и обращается в прогресс. И наоборот, доискиваясь до истоков всеобщего «прогресса человечества», мы сталкиваемся с феноменом локального, дискретного (идущего как бы толчками) развития мышления и деятельности. Принципиально важно, что при этом развитие приходится мыслить не как некую данность, очередной «объект», а как ценность и рамку [47, 48].

Во избежание распространенных недоразумений необходимо еще и еще раз подчеркнуть, что такое понимание развития не имеет ничего общего с проанализированной Хайеком «пагубной самонадеянностью», тщащейся заменить все спонтанные социальные процессы искусственными. Речь идет о деятельностном подходе, но приобретшем ситуативную гибкость и располагающим теперь целым арсеналом разнообразных форм реализации (см. табл. И-Е) и богатым набором способов действия, лишь для некоторых из которых мы имеем устоявшиеся наименования вроде революций и строительства или, наоборот, выращивания и культивирования. Здесь еще море вопросов и нерешенных или даже не поставленных, как следует, проблем, тем более что речь идет о задействовании — наряду с категориями И и Е — целой системы новых понятий и представлений, которым посвящены другие статьи настоящего сборника. Соответственно наше внимание фокусируется не на революционных действиях, а на мыследеятельности и разнообразных формах организации интеллектуальной жизни.

В результате мыследеятельность как бы выворачивается через фокус рефлексии, что, собственно, и создает возможность искусственного подхода к собственной интеллектуальной жизни, прежде всего к своему мышлению. При этом возникает желание еще уточнить понятие развития. Сказанное о нем выше парадоксально: действительно, до ММК никто не мыслил развитие именно как обогащение арсенала средств мышления и деятельности, тем более как ценность и рамку (понятие рамки мышления вообще было отрефлектировано и эксплицировано совсем недавно [48][273]), но развитие все же происходило?! В свете сказанного я бы решился дать отрицательный ответ на этот вопрос: обогащение арсенала происходило квазиестественно (Е/И) и рефлектировалось в форме прогресса. Иначе говоря, механизм развития работал как таковой подспудно, незаметно и независимо от нас, как гегелевский (но не марксистский!) крот истории. Развитие же в обсуждаемом здесь значении мыслится как процесс исторический, оно начинается с того времени, когда мы рефлектируем процесс обогащения арсенала средств мыследеятельности, выделяем соответствующий механизм и берем в свои руки управление им.

Обобщим сказанное. Первоисточник всех наших ресурсов и перводвигатель человеческой активности испокон веку связывается с нашей неудовлетворенностью существующим порядком вещей и состоянием дел (наиболее отчетливо эту мысль выразил R Акофф). То ли эта неудовлетворенность запускает рефлексивно-мыслительные процессы, ведущие к непрерывной артификации нашего мира то ли, напротив, она ими порождается, но, обращаясь к этим процессам в рамках И-Е анализа, мы сталкиваемся со старой оппозицией формально-логического и культурно-исторического подходов к мышлению. С одной стороны, без оестествления мышления вовсе нельзя было бы говорить, например', о законах формальной логики: напомню, что законы жизни объекта как таковые только и имеют право на существование, если и когда мы полагаем объект естественным. Но, с другой стороны, особенно на фоне бесконечных разговоров о кризисе цивилизации естественно озаботиться нашим интеллектуальным развитием: искусственным обогащением арсенала средств и форм организации мышления и деятельности. Именно из такой установки следует разработка содержательно- генетической логики (СГЛ), категорий искусственного и естественного или идеи и схемы мыследеятельности В ММК.

Вопреки бытующим представлениям аналогичным образом дело обстоит и с пониманием. Неявным образом оно обычно трактуется как естественное, «нормальное» состояние человека в коммуникации. Однако при этом понимание смешивается с опознанием, идентификацией с уже известным. (А это все равно, что не различать встречу с новым, дотоле неизвестным человеком и встречу со старым приятелем.) Стремясь их различить и развести, мы получаем основания считать естественным состояние непонимания, осознание которого только и позволяет начать специальную работу понимания. В некотором смысле сказанное можно отнести к понятиям: одно дело считать, что они естественно формируются в истории мысли и существуют независимо от нас, нам же остается — пусть искусственно, — но только «определять» их; совсем другое строить их в рамках И/Е подхода сообразно текущей культурно-исторической ситуации, как это всегда делалось в практике ММК. Приведу четкую формулировку далекого отММК Н. Колосова, согласно которому понятия только, с одной стороны, обобщают наличный опыт, а с другой — «предполагают некоторую нормативность, своего рода проект будущего», причем в новейшее время роль этой нормативной составляющей заметно выросла [9. С. 17—18].

Не имея возможности обсуждать здесь эти темы сколько- нибудь подробно, сошлюсь для разнообразия на Ортегу-и-Гас- сета, давшего классическую формулу культурно-исторического подхода к мышлению: «Мышление создавалось постепенно, мало-помалу, формировалось благодаря воспитанию, культуре, упорным упражнениям, дисциплине, одним словом, ценой неимоверных усилий, проделанных на протяжении тысячелетий. Больше того, ни в коем случае нельзя считать эту созидательную работу законченной» [16. С. 490]. С этой точки зрения, мышление, да и вся система интеллектуальных функций, включая, как минимум еще рефлексию и понимание, находятся в стадии становления и развития. В качестве вклада в это развитие следует рассматривать не только указанные примеры (разработки категорий И и Е, СГЛ, схемы МД), но и методологию Г. П. Щедровицкого в целом.

Как заметил А. Эйнштейн, «без изменения способа мышления мы не в состоянии решить проблемы, созданные современным образом мышления». Изменения эти происходят не только на наших глазах, но и с нами самими. Естественно, что рефлек- тируются и понимаются они с трудом и очень по-разному. Надо надеяться, что мы преодолеем нынешнюю постмодернистскую сумятицу, которая наводит на грустные мысли если не о конце истории, то о конце прогресса [14. С. 475 и далее]. Однако конец прогресса в его охарактеризованном выше понимании вовсе не означает конца поступательного движения человече- ской мысли и человеческого рода. Просто на смену истории, понимавшейся как история прогресса, идущего как бы поверх нашей деятельности по плану Творца или «в царстве законов природы» (и обладающей собственными «железными законами»), приходит история, за движение которой все мы вместе и каждый в отдельности будем нести свою долю ответственности. Так реализуется тезис Георгия Петровича о том, что методология «есть мыслительный или знаниевый слой будущего самоуправления человечества» [45. С. 123].

Для полноты картины можно напомнить, что развитие — дело рискованное, а потому, принимая его в качестве основной рамки и ценности, приходится думать также о другой рамке — обеспечении безопасности.

В заключение благодарю В. Л. Данилову и Б. Г. Слепцова, чьи замечания по статье сильно помогли мне в работе.

Литература

1.Гайденко П. П. Научная рациональность и философский разум. М., 2003.

2. Генисаретский О. И. Опыт методологического конструирования общественных систем // Моделирование социальных процессов. М., 1970.

3. Генисаретский О. И. «Искусственные» и «естественные» системы. Вопр. методологии. 1995. № 1—2.

4. Друкер П. Рынок: как выйти в лидеры. М., 1992.

5. Друкер П. Практика менеджмента. М.; СПб.; Киев, 2000.

6.Капустин Б. Г. Современность как предмет политической теории. М., 1998.

7.Кедров Б. М. Естественное и искусственное в познании и в деятельности человека// ВФ. 1958. № 11.

8. Комментарий ЧиП: человек и недра. Интервью Г. П. Ще- дровицкого И. Шевелеву. «Человек и природа», ежемесячник общества «Знание». 1989. № 2.

9. Колосов Н. Е. История понятий вчера и сегодня // Исторические понятия и политические идеи в России XVI—XX века. СПб., 2006.

10. Кроче Б. Теория и история историографии. М., 1998.

11. Кудрин Б. И. Технетика: Новая парадигма философии техники (третья научная картина мира). Препринт. Томск, 1998.

12. Лефевр В. А., Щедровицкий Г. П., Юдин Э. Г. «Естественное» и «искусственное» в семиотических системах // Щедровицкий Г. П. Избр. труды. М., 1995.

13. Меерович М. СССР как мегапроект. http://www.poHt. ш/analytics/2009/06/03/sssr.html

14. Нисбет Р. Прогресс: история идеи. М., 2007.

15. Новая философская энциклопедия. М., 2001.

16. Ортега-и-Гассет X. Избранные труды. М., 1997.

17. Оукшотт М. Рационализм в политике. М., 2002.

18. Поливанова С. Б., Щедровицкий Г. П. Методологическая организация мышления и деятельности как условие и средство комплексной организации НИР // Комплексный подход к научному поиску: проблемы и перспективы. Ч. 2. Свердловск, 1978.

19. Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993.

20. Рац М. В. «Искусственное» и «естественное» в работе инженера // Проблемы организации и развития инженерной деятельности. Вып. 1. Обнинск, 1990. С. 88—114.

21. Рац М. В. Методология — младшая сестра науки или ее мать? НГ-Наука. 2004.11.2.

22. РацМ. В. Управление и власть: «искусственное» и «естественное». Кентавр, 2006. № 38.

23. РацМ. В. Политика развития: новый взгляд. «Кентавр», сетевой журнал: http://www.circleplus.ru/content/summa/l5

24. Рац М. В. Инновационная политика и наука // Независимая газета. 2008.11.6.

25. Рац М. В., Копылов Г. Г, Слепцов Б. Г. Концепция обеспечения безопасности. М., 1995.

26. РацМ. В. и Ойзерман М. Т. Размышления об инновациях// Вопр. методологии. 1991. № 1.

27. Рац М. В., Ойзерман М.Т., Слепцов Б. Г. Ресурсы и ресурсная политика // Вопр. методологии. 1996. № 1—2. 1997. № 1-2.

28. РацМ. В., Хромченко М. С. О методологии Г. П. Щедро- вицкого и «прогрессорстве» А. и Б. Стругацких. НЛО. 2008. №90.

29. Розеншток-Хюсси О. Речь и действительность. М.,

1994. •

30. Саймон Г. Науки об искусственном. М., 1972.

31. Скотт Дж. Благими намерениями государства. М., 2005.

32. Теоретические и методологические исследования в дизайне. Избранные материалы. Ч. 1. М., 1990.

33. Хайек Ф. А. Пагубная самонадеянность. М., 1992.

34. Хайек Ф. А. Контрреволюция науки. Этюды о злоупотреблении разумом. М., 2003.

35. Хайек Ф. А. Право, законодательство и свобода. М., 2006.

36.Щедровицкий Г. П. Методологический смысл оппозиции натуралистического и системодеятельностного подходов // Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М., 1995.

37. Щедровицкий Г. П. «Естественное» и «искусственное» в социотехнических системах // Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М., 1995.

38. Щедровицкий Г. П. Программирование научных исследований и разработок. М., 1999.

39. Щедровицкий Г. П. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. М., 2000.

40. Щедровицкий Г. П. Методология и философия оргуправленческой деятельности. М., 2003.

41.Щедровицкий Г. П. Проблема исторического развития мышления // Щедровицкий Г. П. Мышление. Понимание. Рефлексия. М., 2005.

42. Щедровицкий Г. П. Связь естественного и искусственного как основной принцип исследования интеллектуальной деятельности // Щедровицкий Г. П. Мышление. Понимание. Рефлексия. М., 2005.

43. Щедровицкий Г. П. Методологические замечания к проблеме существования термина // Щедровицкий Г. П. Знак и деятельность. Кн. 1. М., 2005.

44. Щедровицкий Г. П. «Естественное» и «искусственное» в развитии и функционировании знаковых систем // Щедровицкий Г П. Знак и деятельность. Кн. 1. М., 2005.

45. Щедровицкий Г П. Методологическая организация и деятельностный подход в языковедении // Щедровицкий Г П. Знак и деятельность. Кн. 3. М., 2007.

46. Щедровицкий П. Г Деятельностно-природная система. Человек и природа. Ежемесячник общества «Знание». 1987. № 12.

47. Щедровицкий П. Г Лекции о развитии. http://www. fondgp.ru/lib/mmk/18/1 .doc

48. Щедровицкий П. Г Изменения в мышлении на рубеже XXI столетия: социокультурные вызовы и последствия использования рамочных техник, http://www.fondgp.ru/lib/chteniya/ xiii/texts/3

49. Этюды по социальной инженерии / Ред. В. М. Розин. М.,

2002.

50. Юдин Б. Г Точка зрения искусственного // Познающее мышление и социальное действие. М., 2004. С. 307—336.

<< | >>
Источник: П.Г. Щедровицкий, В.Л. Данилова. Георгий Петрович Щедровицкий. [под ред. П. Г. Щедровицкого, В. Л. Даниловой]. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),2010. — 600 с.: ил. — (Философия России второй половины XX в.). 2010

Еще по теме М. В. Рац «Искусственное» и «естественное»:

  1. ВОПРОС 196: Какой искусственно вызванный аборт считается незаконным и может ли за его производство, выполненное бескорыстно, врач привлекаться к уголовной ответственности при отсутствии неблагоприятных последствий?
  2. § 4. Идеи прав человека в Новое и Новейшее время
  3. § 2. Государственное регулирование, контроль и юридическая ответственность в сферах естественных монополий
  4. XXI. Юридическая природа акционерных компаний
  5. 1.1. Естественно-правовые и этические учения о праве как основания психологической теории
  6. Консервативный идеал и «естественное право >>
  7. Естественно правовая традиция правопонимания
  8. Понятие о передаче имущества, как необходимом условии приобретения, не есть какое-либо искусственное понятие, соединенное с той или другой формой приобретения, свойственное тому или другому местному племенному воззрению
  9. Естественное право. Право, которое рождено Историей
  10. 5. частНое право и естествеННое право
  11. ЕСТЕСТВЕННЫЕ ОБЯЗАННОСТИ ЧЕЛОВЕКА И ГРАЖДАНИНА В СИСТЕМЕ ОБЕСПЕЧЕНИЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ
  12. М. В. Рац «Искусственное» и «естественное»
  13. Слово Г. П. Щедровицкому
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -