Глава тринадцатая НА ПУТИ К «НОВОМУ СРЕДНЕВЕКОВЬЮ»

Только в XX столетии было замечено такое явление, как тота-* литаризм. Историческая ретроспектива, включающая в себя фено^ мены восточной деспотии, римского цезаризма и папской власти^ оказалась не в состоянии подобрать этому явлению соответствую--» іцие аналоги.

эпох, либо он не существовал как факт, не выяснен до конца. Однако является очевидным, что проблема имеет как субъективные, так и обт^ктивные аспекты. Тоталитаризм обнаруживается, когда в человеческом сознании происходит смешение внутренних пределов, сдерживающих натиск власти. Будучи внешними по отношению К внутренней сущности человеческой личности, властные структуры стремятся детерминировать социальное поведение человека. Достигается это различными способами, однако конечной целью власти является полное поглощение человеческой личности, ^включение его в систему, т. е. тенденция к тотальности. Эти устремления имеют свой предел внутри самого человека: власть распространяется до той черты, до которой ее допускает индивидуальное (и коллективное) сознание. Но степень вторжения внешнего <власти) во внутреннюю среду обусловлена также множеством факторов — социально-экономических, политических, психологических, культурных. Разные типы и формы властвования претендуют на разную степень вторжения, но тоталитаризм претендует на человеческое существо полностью — в его физической, психической и интеллектуальных ипостасях.

Экспансия тоталитаризма питается его внутренней энергией, которая в геополитическом плане может быть направлена как вовне, так и внутрь данного пространства. Имманентно присущее тоталитаризму качество — стремление охватить все сферы человеческого существования, как внутри контролируемых им территорий, так и за их пределами, поэтому пространственная ориентация системы может быть выделена только на конкретно-историческом, но не на ^сущностном уровне.

Н. Бердяев, одним из первых попытавшийся выявить онтологические основы тоталитаризма, подчеркнул, что именно претензии частичного и раздельного (отдельной идеи, группы, нации) на всеобщность порождают тоталитаризм. Разумеется, геополитические устремления являются характерным признаком и одновременно стимулом-тоталитарности, но только тогда, когда они становятся ндеей-фикс системы, определяющим началом тотальности.

Объективным признаком тоталитаризма являются всепоглощающие структуры властвования, принимающие самые различные внешние модификации — от демонстративной тирании до «демократического» камуфляжа; массовидность системы, избегающей акцентирования межличностных и интимных отношений и настаивающей на коллективистских формах. Исследователи тоталитаризма (Н. Бердяев, Ортега-и-Гассет) уже давно отметили, что эти признаки непосредственно связаны с вторжением в общественную и личную жизнь такого фактора, как техника. В широком смысле тоталитаризм и есть власть техники, механизация социальных от/ ношений, технизация стиля мышления, «машинизация» человека. , Небезосновательны интуиции, связывающие рождение тотали- ! «тарных систем с некоторыми идеями Нового времени и эпохи Просвещения; «человек-машина» — символ, который с готовностью будет воспринят в XX в.* Но важнее другое — н/ исходе XVII в. меняется представление о человеческом существе и его соподчинен нии в системе институтов властвования: в значительной мере тех- ницизированная классификация подразделяет людей по ранее не^ известным категориям и возникают структуры, комбинирующие! индивидов по разрядам: солдаты, преступники, больные, чиновники... Соответствующие структуры складываются в матрицу, претендующую быть законченной, исчерпывающей и до конца рацио-287 j нализированной. В абсолютизме XVII—XVIII вв. уже появились важные симптомы тоталитаризма: ведь техника — это не только* машина, это особый способ управления людьми, регламентации^ ] подсчета и прогнозирования, т. е. особый способ властвования.

Машинизация определила еще одно обстоятельство — утрату; духовности: в тоталитарных системах объединение осуществляется внешним и механическим способом.

Тоталитаризм возникает, когда утрачивается религиозное, во всяком случае, сакральное, обоснование идеологии. Русской политической истории неизвестны системы, аналогичные средневековой, теократии с ее претензиями на сакрализацию мира, хотя элементы: такой идеологии были свойственны национальному общественному сознанию на протяжении нескольких веков (от Ивана IV и Раскола, и вплоть до рафинированного учения В. Соловьева), и питательной почвой тоталитаризма здесь стала та особая форма сознания, которая определена нами как консервативная утопия: утрати* в конце XIX—начале XX в. свои религиозные и традиционные основы, но сохранив утопическую оболочку и тщательно отработанный механизм мировосприятия, эта форма мышления породила неожиданные последствия. Разумеется, факторы массовости, бездуховности и машинизации сыграли здесь свою важную роль. |

Одной из важнейших тем русской политической философии, конца XIX—начала XX в. оставалась проблема социального идеала. Две тенденции, наметившиеся в европейской культуре этого периода (одна — к неогуманизму, другая — к тоталитаризму), формировали свойственное им представление об общественном идеале. Гуманистическая линия, намеченная еще Ренессансом и идеями Нового времени, замыкалась на идеале «земного рая», достижение которого представлялось возможным в пределах исторического времени. Эта тенденция была пронизана формализмом и внешней символикой, и ее политическими лозунгами стали демократия А либерализм.

Аскетические и эсхатологические мотивы, уходившие корнями в средневековье, питали другую линию интеллектуального и духовного развития, срздавшую идею о «двух градах» и о недостижимости благоденствия на этой земле.

Консервативная утопия, сформировавшаяся на фоне этой борь-, бы, настаивала на всеобщем, т. е. тоталитарном преобразования, мира, но отодвигала его за грань исторического времени. Ее не ус- - траивали ни частичные социальные и политические изменения, ни, построение «земного рая». В принципе принимая существующий: порядок вещей, она мечтала о его внутреннем преображении, про- І тивопоставляя, однако, реально существующим индивидуализму ис коллективизму идею «соборности» как особой формы единства. В этой форме как бы сливаются «я» и «ты», превращаясь в «мы», в которое входят не только все живущие поколения, но также ушедшие и будущие. Вновь возникала тема всеединства, утраченного в Расколе. Теперь же делалась попытка возродить его в форме Нового средневековья (термин, упроченный Н. Бердяевым). И тут-то вырастала угроза тоталитариз*ма, который, обнаруживая религиозные инстинкты человека и его потребность в целостном отношений * к жизни, подменял целое частью, претендующей на тотальность, утрата духовного центра делала возможным и такие претензии со стороны экономики, политики, идеологии. Общее положение от этого не менялось — тотальность подменяла всеединство.

Тоталитаризм, как всякое идейно-политическое явление, нераз- рывно*связан с национальными корнями. Можно проводить аналогий и сравнения, можно выявлять общие черты и устанавливать модификации явления, но его конкретно-исторические черты все же неизбежно проявятся. Шок тоталитаризма, поразивший современное мышление, естественно заставлял считать этот феномен наиболее актуальным, необычным и неповторимым. Однако научная трезвость и правила исторического анализа заставляли исследователей обращаться к выяснению важнейших альтернативных: поворотов в линии его развития. Тоталитаризм, несмотря на свои экспансионистские амбиции, система закрытая. Он стремится во всех направлениях дойти до конца, закончить все начинания и построить тысячелетний рейх или «земной рай». Тоталитаризм в идее (а если мы хотим выяснить его общие черты, то иного способа нет) всегда самодостаточен и конечен, в этом* его главная опасность для жизни, которую он подсознательно стремится прекратить, сделав ее навека совершенной. Как утопия тоталитарное мышление эсхатологично, оно стре-> мится за пределы реальной истины как потока жизни, і Консервативная утопия продемонстрировала свою значитель-*' ' ную устойчивость в общественном сознании, поочередно возрождаясь в неославянофильстве, «почвенничестве», праворадикальных течениях начала XX в., в евразийстве. Кажется, что это интеллек- туальное течение питало не только различные политические образования и формы, оно консервировалось где-то/в глубинах национального самосознания, находя там опору в архетипических структурах, и за изменениями ее символики всегд^ сохранялись некоторые устойчивые черты и тенденции.