§ 3. Nexum и сделка per aes et libram

В древности, как можно судить по словам Манилия (консул 149 г. до н.э,), всякая либральная сделка (per aes et libram) называлась «nexum» (Varro, de 1.1., 7, 105):

Nexum Manilius scribit omne Манилий пишет, что nexum —

.quod per libram et aes geritur, это все, что совершается по-

in quo sint mancipia...

чая манципацию...

В тексте употреблено древнее название манципации — «тапсі- рішп» — в форме множественного числа (что, очевидно, указывает на обобщающий смысл термина, охватывающий все функции манципации). Этому мнению следует и юрист I в. до н. э. Элнй Галл, автор «De verborum quae ad ius pertinent significatione» («0 значении юридических терминов») (Fest., p. 160 L):

«Nexum», как говорит Галл Элий, — это любое (действо), что совершается посредством меди и весов: то, о чем говорится «necti» (связываться, обязываться). Этот тип объединяет следующие (виды): оставление завещания, отдача в nexum, освобождение от nexum.

Nexum est, ut ait Gallus Aelius, quodcumque per aes et libram -geritur: id quod necti dicitur. -Quo in genere sunt haec: testa- menti factio, nexi datio, nexi li- beratio.

«Testamenti factio» — это знакомое нам testamentum per aes et libram, «nexi liberatio» — solutio per aes et libram. Gai., 3, 173:

Существует и другой вид воображаемого исполнения обязательства — посредством меди и весов. И сама эта схема принята как общая для определенных случаев, например если долг установлен из сделки, заключенной посредством меди и весов, или на основании присуждения. Дело ведется таким образом: требуется не менее пяти свидетелей и весо- держатель. Затем тот, кто освобождается, должен сказать так: «Раз я тебе присужден на столько-то тысяч, я по этому поводу развязываюсь и освобождаюсь от тебя посредством этой меди и медных весов. Я

Est autem alia species imagi- nariae solutionis per aes et H- Ъгат.

отвешиваю тебе этот фунт, первый и последний, согласно народному закону». Затем он ударяет медью по весам и дает ее тому, от кого освобождается, как бы в уплату.

hanc tibi libram primam post- remamque expendo < secun-

dum> legem publicam». Dein- de asse percutit libram eumque dat ei a quo liberatur, veluti solvendi causa.

По закону XII таблиц (III, 1) наложению руки подвергается iudicatus, т. е. лицо, присужденное к исполнению какого-либо обязательства, а также тот, кто признал (aeris confessus) за собой неуплаченный долг[207]. Таким образом, эффект предшествующего определения суда совпадает с эффектом признания и дает ход manus iniectio, которая ведет к addictio. Логично видеть в «aeris confessus» лицо, оформившее долг посредством сделки nexum. Это заключение тем более вероятно, что долг в законе обозначен словом «aes», в котором проступает аллюзия на процедуру per aes et libram (посредством меди и весов).

Констатация неуплаты равнозначна отрицанию на стороне должника юридически значимой личности, которая в отношении предмета обязательства уже рассматривается как поглощенная социально-юридической ролью кредитора. Iudicatus (damnatus) является должником настолько, насколько его persona в гражданском обороте ассоциируется в правосознании с persona кредитора[208]. Поэтому определение долга равносильно воплощению этой слитности социально-юридических ролей бывших контрагентов, подобно тому как признание неоплатного должника («aeris confessus»), подтверждая неисполнение обязательства, не создает саму его подверженность manus iniectio, но открывает фазу реализации этой потенциальной подвластности должника кредитору.

При nuncupatio «meum esse аІо» решение вопроса о реальном эффекте процедуры следует искать на пути сравнения in Іиге cessio и mancipatio (mancipium). Mancipatio в классическом праве, как и in iure cessio, приводит к приобретению dominium ex Іиге Quiritium, и обе эти процедуры взаимозаменяемы (Gai,, 2, 22; 25). Единство эффекта соответствует единству nuncupatio: «Hunc ego hominem ex іиге Quiritium meum esse аіо» (Gai., 1, 119; 2, 24). Ритуал стандартной манципации (символической продажи — «іша- ginaria venditio») отличается от mancipatio familiae, описанной выше, и от других сделок, заключавшихся в либральной (per aes et libram) форме (договор хранения, ссуды, установление реальной гарантии обязательства и др.), только текстом заявления «покупателя» (mancipio accipiens). Держа в руке (надо полагать, пра-

вой) медный брусок (aes)[209] [210], mancipio accipiens схватывал вещь другой рукой 47 и произносил слова nuncupatio (Gai., 1, 119):

«Заявляю, что этот раб является моим по праву Квиритов и пусть он будет куплен мною посредством этой меди и медных весов».

«Hunc ego hominem ex iure QuirUium meum esse aio isque mihi emptus esto hoc aere aene- aque libra».

В nuncupatio «покупателя» представлены два утверждения: «meum esse аіо», которое относится к реальному (вещноправовому) эффекту акта, и «mihi emptus esto», которое в классической системе понятий относилось бы к обязательственному эффекту сделки купли-продажи. Господствующий взгляд на mancipatio как на куплю- продажу за наличные с непосредственным реальным эффектом игнорирует это противоречие[211]. Между тем несогласованность двух фраз тем сильнее, что в древности смысл слова «етеге» относился к эффекту приобретения. Словарь Феста свидетельствует, что древним значением «етеге» было «ассіреге» (получать)[212], которое относится к приобретению с ограниченным реальным эффектом. D. 50, 16, 71 pr: Ulp., 79 ad ed.:

Aliud est «сареге» aliud «ассі- pere». capere cum effectu acci- pitur: accipere, et si quis non sic accepit, ut habeat[213].

Одно дело «овладеть», другое «взять». «Овладеть» имеется в виду с реальным эффектом; «взять» "Ив том случае, если кто-то приобретает не так, чтобы получить в собственность.

Текст Ульпиана взят из комментария к lex Falcidia 40 г. до н. э. (ср. D. 35, З, 1, 7—8) и обсуждает предклассическую терминологию.

Отсутствие реального эффекта у римской купли-продажи, как и обязанности dare (перенести собственность) у римского продавца (D. 19, 4, 1 рг; 19, 5, 5, 1; 18, 1, 25, 1; 12, 4, 16), также согласуется с прослеженным значением слова «етеге».

Итак, наряду с претензией на собственность заявление manci- pio accipiens содержит уточнение, отрицающее полноту его прав на вещь. Неудивительно, что последовательное развитие взгляда на манципацию как на абстрактную сделку по переносу собственности привело М, Сардженти к утверждению о вторичности фразы «mihi emptus esto» в nuncupatio приобретателя[214], С другой стороны, столь абсолютный реальный эффект сделки противоречит ответственности mancipino dans за возможную эвикцию (успешное отсуждение) вещи ее истинным собственником, которая, как мы вскоре увидим, автоматически наступает в силу этой сделки[215]. Считая ответственность mancipio dans первичной, швейцарский романист Ф. Мэйлан, чьи работы значительно углубили понимание римского консенсуального контракта купли-продажи, напротив, постулировал вторичность виндикационной формулы «meum esse аіо» в структуре заявления mancipio accipiens[216].

Оба решения признают невозможность согласовать две фазы в nuncupatio, так как исходят из того, что их значение эквивалентно классическому. Убедительно показав, что манципация с целью продажи (venditionis causa) первоначально была сделкой каузаль-

яой[217], Ф. Мэйлан не сделал отсюда вывода об относительности претензии приобретателя. Как и в 1. а. s. і. r.[218] [219], виндикационная формула здесь не может означать утверждение о dominium ex iure Quiritium, конструкция которого в то время была неизвестна. Результирующая правовая позиция mancipio accipiens по поводу вещи могла послужить основой для последующей разработки понятия и института dominium (как заставляет предполагать и формула претензии: «meum esse аіо»), но эффект mancipatio несомненно отличался от переноса права собственности.

То же нужно сказать и о фразе «rnihi emptus esto», смысл которой следует трактовать в свете устойчивой характеристики манци- пашін как символической продажи: «imaginaria venditio» (Gai., 1, 113; 119). Гай применяет эти слова к coemptio, либральной форме перехода супруги во власть мужа (conventio in manum mariti), и г манципацип свободного подвластного другому домовладыке, например для выдачи его в возмещение ущерба. В обоих случаях дибральный акт используется не в функции продажи. Гай имеет в виду абстрактный характер сделки, независимость ее реального эффекта от правового основания (causa), что н позволяло применят і манципацию для разных целей. Вторичность этого взгляда признается всеми, кто считает первоначальную манципацию куплей-продажей за наличные с реальным эффектом, а также теми немногими исследователями, которые усматривают в этом ритуале символическое исполнение договора о возмездном отчуждении веши.

Попытки согласования фразы «шіЬі emptus esto» с виндикаци- ofmofi формулой приводят при таком подходе к одинаково ошибочным решениям. Даже те, кто принимает за отправной пункт древнее значение слова «етеге» как «получать» (ассІреге) и акцентирует символику уплаты, считают функцией этой фразы обоснование правильности претензии «meum esse аІо». Так выявляется стройная параллель с логикой древнего процесса in remss, где вслед за виндикационной формулой выяснялось правовое основание (causa) претензии: «Qua ex causa vindicaveris?»[220] К. А. Каината, развивая понимание «ешеге» как соглашение сторон (с обязательственным эффектом), также относит эту фразу к характеристике causa перехода собственности. «Imaginaria venditio» получает более последовательную интерпретацию: сделка лишь имитирует продажу, поскольку само соглашение (emptio-venditio) отныне происходит вне рамок ритуала.

Однако и в этом рассуждении возникает порочный круг: если слово «етеге» относится к causa сделки, то манципация изначально была действительной, а не «символической продажей» и соответственно не могла иметь реального эффекта, подобно купле за наличные.

Слово «егпеге» в заявлении гпапсІріо accipiens несомненно отличалось по смыслу от классического «заключить договор купли». В словаре XII таблиц зафиксирован зеркальный эквивалент слова «егпеге» — «vendere» (продавать) в форме «venum dare» (в законе о троекратной манцилации подвластного сына — XII tab., 4, 2). Таким образом, «ешеге», как и «vendere», озЕіачало применение либральной процедуры с целью приобретения (или отчуждения) объекта распорядительных полномочий. Этот вывод подтверждают слова Помпония из комментария к «Ius civile» Кв. Муция-Понти- фнка. D. 40, 7, 29, I. Pomp., 18 ad Q. Мис.:

...lex duodecim tabularum emp- ...считается, что закон Двенад- tionis verbo omnem alienatio- цати таблиц обозначал словом nem complexa videretur... «купля» всякое отчуждение...

Итак, слова второй фразы в заявлении mancipio accipiens указывают на производный характер вещного права приобретателя, модифицируя слова первой: «гшЫ emptus esto» слово в слово соответствует «meum esse аіо». Подтверждая в социально значимом контексте ритуала претензию приобретателя своим молчанием в ответ на обе фразы, а также пантомимой, согласованной с действиями приобретателя, отчуждатель становится признанным гарантом его позиции по отношению к вещи.

Акт тапи сареге позволяет постороннему вторгнуться в интимный мир семейства, представленного в обороте отдельными вещами, слитыми в массовом сознании с личностью их распорядителя. Взяв такую вещь рукой, лицо, чуждое этому семейству, ставит себя в зависимость от распорядителя вещи, рискуя утратить собственную субъектность. Хозяин вещи, допуская этот жест, тем самым заставляет социум рассматривать вторжение как конституирование нового личного отношения по поводу вещи, нового субъекта — распорядителя вещи. Nuncupatio претендента в этом конктесте относится к модальности повой составной persona, которая отныне будет ассоциироваться в гражданском обороте с этой вещью. Взятый как самостоятельное лицо, претендент приобретает по отношению к вещи распорядительные полномочия, однопорядковые позиции предшественника («meum esse аіо») и производные от нее («mihi emptus esto»).

МапсірІо dans выступает в качестве источника этих полномочий — auctor, что проявляется, например, в защите mancipio ассі- piens в суде от возможных претензий со стороны третьих лиц. «Quando in iure te conspicuo, postulo, anne far[222] auctor» (когда я вижу тебя в суде, я вопрошаю, объявишь ли ты себя auctor), — гласит формула, донесенная Валерием Пробои (4,7). Ей вторят тексты Геллия[223] и Цицерона[224].

Отчуждатель ассистирует приобретателю в суде, поскольку проигрыш последним процесса выявит порочность исполнения[225]. Если истинный хозяин манципированной вещи (когда предметом сделки была чужая вещь) сумеет отсудить ее (evictio) у mancipio accipiens, обманутый в своих ожиданиях приобретатель обращает взыскание на mancipio dans посредством иска, основанного на auctoritas продавца (actio de auctoritate). Этот иск не упоминается в текстах Юстиниановской кодификации, поскольку классические тексты в этих местах содержат интерполяцию «actio de evictione» — «иск об эвикции», как называлось соответствующее процессуальное средство в эпоху позднего Рима. Первоначальный вид более 100 текстов в «Дигестах» на основе косвенных свидетельств реконструировал П. Ф. Жирар[226]. Изучение систематики преторского эдикта позволило точно определить, в каких разделах комментариев классических юристов «ad edictum» говорилось об этом иске и соответственно какие фрагменты подверглись интерполяции при составлении «Дигест»,

Ответственность продавца по auctoritas сама по себе предполагает, что перенос собственности не является нормальным эффектом передачи вещи (будь то посредством манципации или traditio) на основании договора купли-продажи. Это отношение (emere) оказывается вне плана собственности и сделок с реальным эффектом. Во второй фразе заявления шапсІріо accipiens, которая выражает производный характер титула приобретения, акцент сделан не на слове «emptus», а на словах «hoc a ere аепе- aque libra», где называются средства обретения этой позиции по отношению к вещи. Здесь действительно указывается основание для теит esse в полном соответствии с общепризнанной логикой nuncupatio приобретателя.

Роль медного бруска и весов прояснится, когда мы рассмотрим кульминационный момент ритуала. Весодержатель провозглашал: «Raudusculum libram ferrito» (ударь бруском по весам)[227],— и «покупатель», выполнив приказ, передавал aes «продавцу» (mancipio dans). Объясняя этот элемент процедуры, Гай (Gai., 1, 122) пишет:

Медный брусок же и весы употреблялись потому, что в старину медные бруски использовались подобно монетам, и были ассы двух-, полу-, четверть- фунтов ые, в ходу не было никаких золотых или серебряных монет, как мы можем узнать из законов XII таблиц; сила же и власть (действенность) этих монет заключались не в числе, а в весе... в старину тот, кто давал деньги, не отсчитывал их, но отвешивал...

Ideo autem aes et libra adhibe- tur, quia olim aeneis tantum nummis utebantur, et erant asses, dupundii, semisses, quad- rantes, nec ullus aureus vel ar- genteus nummus in usu erat, sicut ex lege XII tabularum intellegere possumus; eorumque nummorum vis et potestas non in numero erat sed in pondere... qui dabat olim pecuniam, non numerabat earn, sed appende- bat...

Информация о взвешивании меди как платежного средства достаточно устойчива: вспомним рассказ Ливия (Ідѵ., 4, 60, 6) о том, как римская знать, со всем гражданским рвением взявшись платить военный налог в 348 г. до н. э., везла в Город целые повозки с медью (aes grave). Однако само описание Гая (I, 119) показывает, что aes использовался лишь как символ платежа: здесь употреблена знакомая по описанию виндикации синтагма «quasi pretii loco» (как бы вместо цены). Цене, уплате за вещь, на которую претендует mancipio accipiens, нет места в этом обряде, как и копью в обряде l.a.s.i.r.; aes играет роль того, что могло бы быть ценой. В доказательство того, что никакого действительного взвешивания либральная процедура не знала[228], можно привести слова весодержателя, несомненно восходящие к древнейшей фазе в эво-

ЛЮЦИИ обряда. Восклицание содержит призыв ударить по весам* Н0 вовсе не взвесить медь, хотя это было бы уместно и даже необходимо, если бы эти элементы процедуры символизировали взве- ціивание. Согласованная апелляция mancipio accipiens и к медному бруску, и к медным весам («hoc aere aeneaque libra») также не стимулирует интерпретацию aes как средства (или символа) платежа. На то, что aes (raudusculum) не замещает цену, указывает и такой факт. С появлением монеты в Риме для исполнения дарения или фидеикоммисса развивается особая форма манципации, в которой в качестве символа цены использовалась одна монета (mancipatio nummo uno)[229]. Медный брусок как элемент процедуры при этом сохраняется[230].

...Ires] venditae vero et traditae non aliter emptori adquiruntur, quam si is venditori pretium solvent vel alio modo ei satisfe- cerit veluti expromissore aut pignori dato, quod cavetur qui- dem etiam lege duodecim tabu- larum: tamen recte dicitur et iure gentium, id est iure natura- П, id effici.

Ошибка Гая, спровоцировавшая его на сомнительный нумизматический экскурс, вполне закономерна, если принять во внимание типичную правовую функцию цены в представлении классического юриста — pretium (pretii solutio) как условия перехода собственности при исполнении сделки купли-продажи (traditio emptioni causa). J. 2, 1, 41:

...проданная же и переданная вешь приобретается покупателем только в том случае, если он уплатит продавцу цену или удовлетворит его каким-либо иным образом, например предоставив поручителя или залог. Это предусматривается даже законом XII таблиц, однако правильно говорится, что этого требует и всеобщее, т. е. естественное, право.

Текст декларирует принцип, общий как для ius civile, так и для ius gentium[231] (указывается даже, что это принцип ius naturale, естественного права), поэтому смысл закона XII таблиц здесь уже представлен во вторичной интерпретации. Эта расчлененная интерпретация допускает ретроспективную реконструкцию закона[232], предполагающую, что идея, которая в новых условиях ут-

верждающегося индивидуализма и частной собственности могла ассоциироваться с удовлетворением (satisfactio) отчуждающего вещь собственника, была выражена в тексте закона с помощью символа с обобщающим значением. Эта идея имплицирована и в словах Гая (1, 119) «quasi pretii loco», где «pretium» лишь указывает на необходимое условие сделки, символически изображаемой ритуалом манципации.

Принцип уплаты покупной цены как условия перехода собственности при traditio emptionis causa игнорируется многими классическими текстами (D. 18, I, 74; 21, 1, 43, 10; 27, 9, 1, 4; 41, 1,9, 3; 41, 1, 43, 2) и зачастую объявляется поздним, развившимся под влиянием эллинистических норм оборота, где купля имела реальный эффект[233]. Теоретически реальный эффект traditio как каузальной сделки должен выявляться независимо от каких-либо условий, кроме causa, т. е. самого контракта купли-продажи[234]. На этом основании текст J. 2, 1, 41 зачастую интерпретируется как содержащий более позднее правило, а ссылка на XII таблиц объявляется ложной[235]. Такой подход определил отказ в аутентичности целому ряду классических текстов, в которых переход собственности увяазн с уплатой цены (D. 7, 1, 12, 5; 25, 1; 14, 4, 5, 18; 18, 1, 53; 19, 1, 40). Не вдаваясь в детальное изучение вопроса[236], можно снять проблему, признав, что сама causa (контракт купли-продажи) не считалась верифицированной (emptio perfecta) до уплаты цены (D. 18, 1, 19; 19, 1, 6, 1; 19, 1, 11, 2; 27, 9, 1, 4; 40. 12, 38, 2; 49, 14, 5, 1). Существование lex commissoria — дополнительного соглашения при консенсуальном контракте купли-продажи, которое ставит эффект сделки в зависимость от уплаты цены, — не опровергает это положение[237], но, напротив, свидетельствует о наличии тесной связи между идеей уплаты и возникновением обязательства на стороне продавца в эпоху становления контракта[238].

В процедуре продажи скота, подробно излагаемой Варроном (Varro, de re rust., 2, 2, 5—6), необходимым условием перехода собственности служит гарантия уплаты покупной цены[239]: используя древнюю формулу {«antiqua fere formula utuntur»), покупатель говорил: «tanti sunt mi empiae» (мною куплено столько-то голов), на что продавец отвечал: «sunt» (куплены). Затем в тексте стоит: «[et] expromisit nummos» (торжественно пообещал покупателю уплатить цену)[240]. Эта процедура обмена запросами и конгруэнтными ответами (стипуляция) относится к купле-продаже овец — res пес тапсірі. Как видим, почти дословно воспроизводя текст nuncupatio при либральном акте, покупатель обосновывает causa (emptio) перехода собственности в результате traditio. Другое условие — гарантия уплаты цены в полном соответствии с законом XII таблиц.

Когда эти условия соблюдены, поголовная передача (traditio) купленных овец производит реальный эффект; стадо меняет собственника («dominum... mutavib) (Varro, de re rust., 2, 2, 6).

Если же продавались res шапсірі, для перехода собственности требовалась цивильная процедура («emi oporteat сІѵІІІ іиге»), т, е. манципация: стипуляции или уплаты цены для перехода собственности было недостаточно (см.: Ibid., 1, 1, 15: «...neque... satis est stipulatio aut solutio nummorum ad mutationem domini»). Здесь стипуляция (expromissio) приравнивается к уплате (solutio nummorum) .

Необходимость цивильного акта, предполагая особый режим отчуждения res тапсірі, в этом контексте относится не к модальности сделки купли-продажи, а к сделке с реальным эффектом, будто манципация, не сопровождаемая дополнительным элементом, свойственным ритуалу іиге сШІі (как и в отсутствие обещания или действительной уплаты цены), сама по себе не может перенести собственность (dominum mutari).

Текст Институций Юстиниана, в котором переход собственности при traditio venditionis causa ставился в зависимость от satisfactio продавца, после упоминания XII таблиц заканчивается следующей фразой (J. 2, 1, 41):

Sed si is qui vendidit fidem em- Но и если тот, кто продал, по-

ptoris secutus fuerit, dicendum ложится на fides покупателя,

est statim rem emptoris fieri. следует сказать, что вещь сра

зу же становится собственностью покупателя.

Выше нам встречалось значение выражения «fidem sequb (отдаться кому-либо под покровительство), которое было скорректировано в соответствии с пониманием fides как прочной личной связи, вплоть до слияния persona субъектов отношения. Известно, однако, и другое значение: «доверяться», «полагаться на чью-либо верность обязательству» (D. 12, 1, 1, 1; 36, 2, 26, 1; 45, 2, 9 pr; Gai., 4, 70). Сходный смысл имеет выражение «fidem habere» (D. 4, 4, 13 pr; 26, 7, 3, 8; 46, 3, 39), и иногда оно прямо противопоставляется satisfactio (D. 40, 5, 4, 8: sed et si fides habita fuerit promittendi sine satisdatione...).

При таком прочтении заключительная фраза отрицает все предшествующее рассуждение: продавец, доставивший товар до того, как уплата покупной цены была произведена или гарантирована, очевидно, «доверился» покупателю[241]. Неудивительно, что эта фраза была объявлена интерполированной (Enneccerus) и даже те исследователи, которые принимают ссылку на XII таблиц за достоверную, рассматривают ее как выражение смягчения древнего принципа, поскольку иначе у продавца оставалась бы возможность виндицировать вещь обратно в случае неисполнения покупателем своего обязательства[242]. Однако датировка этой перемены вызывает затруднения: конфликт между правом собственности продавца и обязанностью соблюдать договор, даже если покупатель отказывается платить цену, возможен только тогда, когда различие между контрактом и переходом собственности утрачено[243]. Такая слабость юридической мысли (и соответствующая потребность компенсировать ее позитивно-правовыми средствами) немыслима в классическую эпоху, когда только обыватель мог поставить перед юристом подобную проблему (например, перед Кв. Муцием-понтификом: D. 19, 1, 40: Pomp. 31 ad Q. Мис.). Ответ в таких случаях предельно ясен: одностороннее неисполнение не может считаться способом расторжения контракта, поэтому продавец может требовать только уплату цены по иску из договора купли. Например, в рескрипте Каракаллы проводится четкое различение между вещноправовым и обязательственным отношением

{С. 4, 49, I, а. 215):

Adversus еиш, cui agrum ven- didisti, venditi iudicio consiste: nec enim tibi in rem actio cum emptore, qui personaliter tibi sit obligatus, competit.

Против того, кому ты продал поле, судебное разбирательство имеет своим предметом договор продажи: ведь покупателю, который связан с тобой личным обязательством, ты не можешь вчинить иск о праве па вещь.

В этом смысле отвечала на запросы граждан еще в конце III в. канцелярия Диоклетиана {С. 3, 32, 12 а. 293; С. 4, 38, 8, а. 294), Поскольку известно, что выражение «fidem sequi (habere)» в юстиниановских и постклассических текстах практически не встречается («fidem sequi» — только в С. 7, 58, 3; 7, 72, 2 A. Sev. et Gord.; «fidem habere» — CTh. 10, 18, 1 a. 315 Const.; 11, 33, 3 a. 334 Const. = C. 4, 20, 9; C. 4, 22, 5 Diocl.), логично признать, что последняя фраза в J, 2, 1, 41 взята компиляторами из классического источника[244] [245]. Такой вывод подтверждает текст Помпония из комментария к Кв. Муцию, в котором воспроизводится тот же ряд условий перехода собственности при исполнении продавцом обязательства из купли-продажи (D. 18, 1, 19: Pomp 31 ad Q. Міс.):

To что я продал, становится собственностью получившего, не иначе как если нам уплачена покупная цена, или с его стороны дано удовлетворение, или даже если мы имеем доверие к покупателю без всякого удовлетворения.

Quod vendidi non aliter fit ac- cipientis, quam si aut pretium nobis solutum sit aut satis eo nomine factum vel etiam fidem habuerimus emptori sine ulla satisfactione.

Текст также считался интерполированным, чему способствовали стилистические погрешности (многократная перемена лица, «ѵеі» после «аиЬ и т. д.[246]). Однако, несмотря на переделку текста, в нем сохранена классическая терминология: «satisfacere», «fidem sequi (habere)»83, — что позволяет отнести указанный принцип к авторству самого Помпония[247] [248].

Известна солидарность юстиниановских юристов (С. 3, 2, 20; 4, 38; 49; J. 3, 23) с классическими по вопросу о недопустимости виндикации вещи продавцом в случае неуплаты цены. Так что критерий «fidem emptoris sequi» следует связать не с реакцией на постклассическое законодательство (CTh. 5, 10, I а. 319: Const; ср. VF., 34 а. 326; Paul., Sent., 2, 17, 13 и interpretatio 2, 18, 10), в котором переход собственности увязан с уплатой покупной цены, а с консенсуальным характером договора купли, который в предклассическую эпоху основывался на fides33. В тексте юриста I. в. до н. э. Алфена Вара в изложении (эпитоме) Павла вступление контракта купли в силу выражается словами «fidem solvere», (исполнять ЇІ- des) (D. 18, 1, 40 pr: «ut fides venditoris soluta esset»).

Ф. Мэйлан считал «fidem sequi (habere)» эквивалентом прежней expromissio nummorum (гарантии уплатить цену). Замена произошла после окончательного установления консенсуального характера контракта купли-продажи: особый источник обязательства давал в руки продавца дополнительное процессуальное средство — actio ex stupulatu (иск из стипуляции)86. Однако при такой реконструкции теряется связь с развитием купли-продажи как источника обязательства сторон, заявленным в качестве причины эволюции. Р. Фэнстра предпочел понимать «fidem sequi» как ситуацию, когда продавец даже не потребовал от покупателя стипуляции цены, ограничившись возможностями иска из договора купли (acio empti)87. Здесь семантика фразы лучше согласована со структурой договора, причем достигается полное соответствие с Gai., 2, 19, где сказано, что traditio переносит полную собственность («ріепо ішге») на res пес mancipi (так же, как манципация на res rnancipi — Gai., 2, 4І)[249], но остальные ограничения перехода собственности, указанные в J. 2, 1, 41, теряют смысл. Кроме того, наличие соглашения существенно лишь для traditio, тогда как при манципации в классическую эпоху собственность переходит независимо от causa.

«Fidem emptoris sequi» требует иной интерпретации, которая учитывала бы согласованность этого способа обеспечения позиции покупателя со всеми условиями перехода собственности при любой процедуре в соответствии с древним синкретизмом понятия «ѵепиш dare».

Г. фон Безелер[250] предположил, что это правило представляет собой искаженный древний принцип, согласно которому ответственность продавца по auctoritas при манципации (ко времени редакции текста — при Юстиниане — давно забытая) была обусловлена уплатой цены[251].

Paul., Sent., 2, 17, I:

Знаменитый текст постклассического автора, использовавшего сочинения Юлия Павла (III в.), устанавливает зависимость между получением цены и ответственностью продавца за эвикцию в соответствии с принципом, декларированным в J. 2, 1, 41.

Venditor si eius rei quam ven- didit dominus non sit, pretio ac- cepto auctoritatis manebit obno- xius...

Если продавец не является собственником вещи, которую он продал, то, получив цену, он останется ответственным по auctoritas...

В свете сохраненной терминологии республиканской эпохи — «obnoxius»[252] это правило может быть согласовано с принципом «fidem sequi fhabere)». Доказательством того, что ответственность по auctoritas была известна уже в республиканскую эпоху, является текст Цицерона (Cic., pro Mur., 2, 3):

Как в судебном процессе о тех вещах, которые являются mancipi, гарантировать от опасности суда должен тот, кто обязался посредством пехшп, тем более, конечно, на суде над назначенным консулом именно тот консул, который объявил своим преемником этого консула, должен стать гарантом креатуры Римского народа и защитником от опасности.

Quod si in eis rebus repetendis quae mancipi sunt is periculum iudicii praestare debet qui nexu se obligavit, profecto etiam re- ctius in iudicio consulis desig- nati is potissimum consul qui consulem declaravit auctor be- neficii populi Romani defensor- que periculi esse debebit.

Для подтверждения провозглашенного принципа ответственности консула за своего преемника Цицерон апеллирует к известному порядку, по которому mancipio dans («auctor») гарантирует «покупателя» от опасности судебных разбирательств по поводу вещи[253].

Раз установлена классичность обязательства mancipio dans перед mancipio accipiens, получают доверие и тексты «Pauli Sen- tentiae» об actio de auctoritate. Paul., Sent., 2, 17, 3:

Раз вещь куплена и совершена манципация и передача, то если ее отбирают по суду, покупатель обязывается по auctoritas в двойном размере.

Res empta mancipatione et tra- ditione perfects si evincatur, auctoritatis venditor duplo te- nus obligatur.

Ответственность в двойном размере полученной цены в случае эвикции вещи была бы невозможна, пока не произведена сама уплата. Такая картина согласуется с текстом Ульппана, который претерпел некоторые изменения от руки компиляторов, но легко поддается восстановлению (D. 19, 1, 11, 2: Ulp., 32 ed.):

Et in primis ipsam rem praes- tare venditorem oportet, id est '[traderel : quae res, si quidem dominus fuit ven- ditor, facit et emptorem domi- num, si non fuit, tantum [evic- tionis nomine] venditorem obligat, si modo pretium est numeratum aut eo nomine satisfactum.

И прежде всего продавец должен обеспечить переход самой вещи, т. е, совершить манци- пацию: это дело, если только продавец был собственником, делает собственником и покупателя; если не был, то лишь обязывает продавца к auctori- tas, если только уплачена цена или вместо нее дано удовлетворение.

Этот текст примечателен тем, что в нем satisfacere по функции приравнивается к уплате цены, как и в J. 2. 1. 41; D. 18, 1, 19 и 53, но относится к возникновению обязанности по auctoritas. Тогда «fidem sequi» также относится не к условию перехода собственности, а к ответственности (и соответствующей зависимости) продавца в отношении покупателя, которая исключает для него возможность виндицировать вещь.

С этих позиций Безелер и его последователи смогли оправдать подозреваемые Прингсхаймом тексты в том смысле, что в них речь шла не об условии перехода собственности, а об ответственности продавца по auctoritas. Такая «реабилитация», однако, граничит с отрицанием текстовой преемственности вообще, а в содержательном плане является подменой проблемы. Тем не менее наблюдение Безелера не может быть отброшено как неуместное и должно быть согласовано с теми текстами, которые оно призвано объяснить. Противоречие возникает лишь тогда, когда за основу принимают обязательственный эффект auctoritas как ответственности за эвикцию. Но эта функция auctoritas не единственная и не первичная. Необходимость содействовать покупателю в ходе судебного спора о вещи представляет собой процессуальное выражение того, что отчуждатель удерживает с вещью непосредственную правовую связь и в материальном плане. Но несомненно одним из проявлений ответственности продавца, его личной связи с покупателем («personaliter tibi sit obligatus») была также невозможность виндицировать вещь как свою после вступления контракта в силу. Это ограничение допускает интерпретацию в вещноправовом плане, которая и сказалась на появлении конструкции, представленной у классических юристов. Fides обеспечивает переходную ситуацию принадлежности, придавая особое качество лицу, связанному с вещью. Для древности следует предполагать специфический эффект манципационной процедуры, который будет рассмотрен ниже (usus auctoritas).

Слова «qui se nexu obligavit» прямо указывают на обряд per acs et Iibram как форму установления и источник обязательства продавца. Ответственность mancipio dans есть одно из проявлений органической связи личности хозяина с вещью, которая не уничтожается актом манципации, и его личной связи с (его зависимости от) mancipio accipiens, устанавливаемой либральным актом — пе- хшп.

Преобладающая роль покупателя в таком альянсе не позволяет интерпретировать пехшп как продажу в кредит — реконструируя отношение как установление личной зависимости кредитора (продавца) от должника (покупателя)[254], — поскольку она отнюдь не связана с отсрочкой платежа, а, напротив, обусловлена уплатой или satisfacere. Тот факт, что символизируемое передачек aes предоставление со стороны mancipium accipiens, которое обеспечивало ему преобладающее положение в отношении шапсІріо dans, было интерпретировано в классической терминологии как любое обеспечение исполнения обязательства (уплата цены, предоставление личной (expromissio) или реальной (pignori datio) гарантии)[255], может указывать на то, что в XII таблицах идея гарантии исполнения обязательства выражалась такими семиотическими средствами, которые ко времени интерпретации либо устарели, либо изменили значение (как пехшп aes).

Один из текстов 58-й книги «ad edictum» Ульпиана (D. 42, 1, 4, 3), комментирующий actio iudicati, сохранил сведения об интерпре- таторской работе Лабеона, который к словам эдикта «condemna- tus, ut pecuniam solvab (пусть осужденный по приговору суда уплатит следуемую сумму) добавил фразу о satisfacere. Во времена Августа восполнение такого пробела не было новаторством, а являлось лишь техническим усовершенствованием, которое выражало устойчивое представление об однопорядковости обсуждаемых деяний. D. 14, 4, 5, 18 Ulp,, 29 ed.:

Sed si dedi mercem meam ven- dendam et exstat, videamus, ne iniquum sit in tributum me vo- cari. Et si quidem in creditum ei abiiftl, triutum locum habebit: enimvero si non abiitt], quia res venditae non alias desinunt esse meae, quamvis vendidero, nisi aere soluto vel fideiussore dato vel alias satisfacto, dicen- dum erit vindicare me posse.

Если я дал мой товар, чтобы он был продан, и он остался, посмотрим, будет ли правильно считать его объектом иска о коммерческой деятельности по воле собственника. И если я вверился ему, иск имеет место; если же не вверился, поскольку проданные вещи не иначе перестают быть моей собственностью (хотя бы я их продал), как по уплате меди, или при наличии поручителя, или другого удовлетворения, следует сказать, что я могу виндицировать.

Обсуждается actio tributoria — один из исков (actiones adiecti- tiae qualitatis), даваемых претором против домовладыки по обязательствам подвластного (сына или раба). Отличие этого иска состоит в том, что при определении объема ответственности домовладыки обязательства подвластного в его пользу (obligaiiones natu- rales) не принимаются в расчет в отличие, например, от иска о пекулии (actio de peculio), когда домовладыка (или подвластный) отвечал лишь в размере пекулия за вычетом требований самого домовладыки к подвластному (D. 14, 4, 6). Иск мог быть вчинен и подвластному, тогда домовладыка не имел преимуществ перед остальными кредиторами и призывался в суд предъявить свое требование наряду с ними, что и выражалось словами «in tributum vo- сагі».

Товар, предназначенный к продаже, оставался в лавке управляющего («exstat»), несмотря на то что он был продан. Возник вопрос: может ли он быть включен в конкурсную массу вопреки намерению домовладыки избавиться от него? Дело сводится к тому, чтобы определить, перешла ли собственность на товар. При положительном решении домовладыка окажется собственником покупной цены, а товар в лавке будет при расчете с другими кредиторами изъят из состава имущества управляющего. Ульпиан рассматривает две гипотезы: либо домовладыка доверился покупателю («in creditum еі abii)[256], либо нет. Во втором случае считается, что собственность на товар не перешла и actio tributoria имеет место. Пояснение, из котрого следует, что покупатель не уплатил цену, не предоставил ни гаранта, ни satisfactio, оказывается в одном ряду с «creditum аЫге». Это выражение, известное уже Алфену Вару (D. 19, 2, 31), означает «дать взаймы» или вообще «установить обязательство»[257] (D. 14, 6, 3, 3: «...in creditum abii... ex causa emp- tionis» (дал в долг... на основании контракта купли — например, оставив покупную цену в качестве займа).

В нашем случае, однако, альтернатива не может относиться к кредитным операциям в их классическом понимании. Общей гипотезой является «si dedi mercem meam vendendam»: цель (causa) сделки указана предельно точно и не допускает таких модификаций, которые отрицали бы это правовое основание. Ряд условий перехода собственности, перечисленных в тексте, прямо относится к traditio emptionis causa, тогда как «Іп creditum зЬІге» предполагает дополнительное соглашение домовладыки с покупателем. Поскольку «credo» является глагольной формой «fides», выражение «in creditum abire» есть не что иное, как модернизированный эквивалент «fidem sequin. Фраза может просто указывать на манци- пацию, после которой собственность переходит, несмотря на отсутствие solutio или satisfactio.

Особого внимания заслуживает архаизирующее словоупотребление «аеге soluto» вместо обычного в классическом языке «pretio soluto». Даже если согласиться с теми, кто видит во фразе «quia... satisfacto» позднейшую глоссему, следует признать, что в ней использована традиционная терминология, отражающая зависимость идеи покупной цены от идеи aes. Термин «pretium» и в остальных текстах, называющих условия перехода собственности при исполнении контракта купли-продажи, может быть понят как указание на взятие aes, символизирующее принятие на себя продавцом ответственности за правовое положение покупателя.

Продажа в кредит не может рассматриваться как особая гипотеза манципации, поскольку уплата цены остается за рамками ритуала: сама суть сделки заключается в символическом удовлетворении отчуждателя приобретателем, когда реализация обязательства одного партнера (mancipio accipiens) ведет к установлению обязанности другого (mancipio dans). Допустить наличие предшествующего долга продавца покупателю логично в условиях, когда уплата цены является условием перехода собственности, однако в этом случае «отдача под покровительство» тождественна satisfactio: кредитор прощает долг (или часть долга) взамен уплаты (D. 20, 6, 5, 3; 46, 3, 49; 12, 2, 40; 13, 7, 11, 2), т. е. прекращает альянс, что противоречит смыслу «fidem sequi». Манципация создает обязательство продавца, и выражением этой зависимости является навязывание ему медного бруска.

Нетрудно показать, что ответственность по auctoritas возникает не в результате уплаты цены, а благодаря самому либраль- ному акту. Известно, что для исполнения дарения или фидеиком- мисса римляне прибегали к манципации за одну монету (mancipa- tio nummo uno), чтобы свести к минимуму размер ответственности отчуждателя по auctoritas. Эта уловка была бы не нужна, если бы манципация сама по себе не налагала на mancipio dans обязанности перед mancipio accipiens. Уплата (solutio) лишь определяет объем ответственности, которая иначе осталась бы строго личной.

Как и другие иски с ответственностью in duplum (например, actio depensi, которой предшествовала manus iniectio pro iudicato по закону Публилия Филона 369 г. до г. э. — Gaj., 3, 127; 4, 22; actio legatorum nomine об исполнении legatum per damnationem— Gai., 2, 282), actio auctoritatis также была суррогатом древней личной расправы посредством наложения руки. Уплата цены, таким образом, является не способом освобождения должгшка-покупа- теля от продавца-кредитора, но необходимым условием заключения сделки.

«Fidem sequi» соответствует подверженности manus iniectio. Различие состоит в том, что выражение «fidem sequi» акцентирует самостоятельность контрагента в установлении этой связи (пе- xum): кредитор воспринимает его как отдельное лицо, хотя бы по отношению к вещи они и составляли отныне одну persona. Сохранение дистанции между контрагентами (которое проявляется уже в том, что для полной элиминации значимой личности должника требуется особый акт наложения руки) открывает путь дальнейшему юридическому регулированию их отношений — в рамках контрактов bonae fidei.

Таким образом, передача aes пехшп — пехі datio, один из видов либеральной сделки в систематике Элия Галла, — соответствует обычной манципации. Сущность акта не в переходе собственности, а в установлении альянса (nexum) между контрагентами по поводу вещи. Только fides, компенсирующая слияние ролей контрагентов, определяет некоторую сферу свободы шапсіріо dans, которая необходима для прекращения nexum и впоследствии будет интерпретирована как обязанность продавца.

Это не означает, что все пехі, подверженные manus iniectio, представляли собой продавцов, ответственных по auctoritas, но следует исключить интерпретацию, согласно которой обязанным становился mancipo accipiens[258]. Напротив, тот факт, что ответственность по auctoritas наступает только в том случае, когда продавец не является собственником вещи, позволяет реконструировать либральную процедуру установления долга как пантомиму получения меди (aes), в которой будущий должник играет пассивную роль. Этот обряд отвечал бы и жесту возвращения aes должником при solutio per aes et libram no принципу зеркальности actus con- trarius.

Связь идеи возмездности и удовлетворения с поручительством и заступничеством, обычным в древности, когда нормальным элементом соглашения было вмешательство третьего лица на стороне должника[259], показывает, что aes был исключением, ставшим воз- ложным потому, что он символизировал личность контрагента".

Эта трактовка передачи aes согласуется с той, к которой пришла О. М. Фрейденберг, исходя из мифологического характера мышления в архаическую эпоху. Сопоставляя передачу металлического прута (бруска) при заключении договора с обычаем передавать ветвь или жезл при поочередном пении за пиршественным столом и с распространенным у многих народов вручением жезла судье и глашатаю как выражением права слова (гомеровские вожди также говорят держа в руке жезл), ученая указывает на идею взаимности как на основу договора: его образом оказывается разламываемая палка (разрубаемый металл), частями которой стороны обмениваются в знак дружбы или родства[260]. Договор есть результат и выражение установленного контакта (жезл в руках оратора, видимо, надо понимать как символ коммуникации, связи говорящего с аудиторией) между лицами из разных групп, когда чужак становится своим, пройдя через совместное разрывание или разламывание тотема (или вещи, отождествляемой с тотемом-зве- рем в силу самого ее разрывания или переламывания) и его совместное потребление-съедание[261]. Совместное потребление, или «взаимный обмен сущностями», превращает врага в друга[262], иными словами, позволяет преодолеть границу между микромирами, которые представляют контрагенты. Б русском языке слово «друг» также выражает идею преодоления первичной отчужденности между людьми и осознания самоценности отдельного, отличного от наблюдателя субъекта: «другой». Совместные усилия, необходимые для такого превращения, сказываются на прочности дальнейшей связи.

§ 4. Nexum и nexum aes

Общим названием актов per aes et libram, как следует из приведенного выше свидетельства Манилия, было «пехиш» (связь).

Мнению Манилия Варрон (Varro, de 1.1., 5, 107) противопоставляет мнение П. Муция Сцеволы (консула 133 г. до н. э.) — дру- того основателя ius civile[263]: «Mucius, quae per aes et libram fiant ut obligentur, praeter quae mancipio dentur» (Муций (пишет, что «nexum» называются) те (сделки), что заключают посредством меди и весов, чтобы обязаться, кроме тех, что (заключают) посредством маиципации, чтобы передать собственность).

Давно отмечено, что число слова «пехигп» различается в текстах Манилия и Муция: «Nexum... ошпе quod,..» и «...quae... fiant ut obligentur...»[264]. Отсюда видно, что Варрон механически соединяет две цитаты, к которым добавляет собственное мнение (Ѵагго* de 1.1., 5, 107) :

Что вернее последнее, показывает само слово, о котором идет речь: ведь тот асе, который обязывается посредством весов, становится не своим, отчего и называется «nexum». Свободный, который отдает в рабство свою рабочую силу до тех пор, пока не расплатится, называется «nexus», как от «aes» — «obaeratus» (обязанный).

Hoc verrius esse ipsum verbum ostendit, de quo quaerit: nam id test] [265] quod obligator per libram neque suum fit, inde nexum dictum, liber qui suas operas in servitutem pro pecunia quam debeat[266], dum solveret, nexus vocatur, ut ab aere obaeratus.

Варрон различает ритуальный aes и валюту обязательства: «aes quod obligaiur per libram» противопоставлен «pecunia quam debei». Напротив, у Феста (p. 162 L) они отождествлены: «Nezum aes apud antiquos dicebatur pecunia, qua per nexum obiigatur», — а вместо весов как инструмента установления обязательства («рег libram»), как у Баррона, говорится о процедуре («per nexum»)[267]. По конструкции Баррона, nexus предоставляет кредитору «saus operas» из-за «pecunia quam debet», т. e. принятие им aes выделяется в отдельную сделку с обязательством dare (перенести собственность). Сходное различение предполагают и слова П. Муция, который говорит о nexum не в единственном (как о сделке), а во множественном числе («пеха»), — это «aes nexum» и «liber nexus» (ритуальный aes и лицо, им «связанное»).

Эга дихотомия представлена и в сделке solutio per aes et lib- ram, которую Гай (3, 173) относит к «imaginariae solutiones» (символическим исполнениям)[268]. При сделке per aes et libram как установление обязательства, так и его прекращение осуществляется посредством передачи aes. Слова Гая «veluti solvendae causa» показывают, что исполнение осталось за кадром: обряд лишь имитирует реальную solutio. «Aes» и «pecunia qua debet» разделены. Недавно А. Магдлэн[269] высказался в поддержку идей А. Леви- Брюля и Ф. Лайфзра, показав, что «те a te solvo liberoque» в формуле solutio доказывает идентификацию медного бруска, висевшего на шее должника[270], с личностью кредитора, так как позже утвердится выражение «solvere pecuniam».

Установленное различие сродни различению pretium и aes в обряде обыкновенной манципации («quae mancipio dentur»). Гай поясняет, что объектом «solutio imaginaria per aes et libram» могут быть только вещи, определяемые числом, мерой и весом, т. е. genera (родовые вещи), тогда как res mancipi — это всегда species (вещи, определяемые индивидуальными признаками). Единственным манципируемым объектом в сделке является сам solvens, взятый в его оборотной ипостаси — «орегае» (рабочая сила). Этот аспект отношения также показывает, что долг (в том числе и присужденный на основе damnatio) служит лишь контекстом сделки, а ее предметом, которому в символическом плане соответствует aes. является личность должника.

С этой точки зрения получает объяснение и такая гипотеза таnus iniectio (и последующей личной расправы), как неисполненное судебное определение — iudicatio. Sacramentum, которым связывают себя тяжущиеся, — это не pecunia (Ѵагго, de 1.1., 5, 180), a aes. Fest., p. 468 L:

Sacramentum aes significat, «Sacramentum aes» (клятвен- quod poenae nomine penditur... ный асе) означает ту (медь),

что отвешивается в качестве штрафа.

Пр едоставление praedes sacramenti в процессе l.a.s.i.r., очевидно, тоже связано с утратой субъектом собственного социально релевантного лица в том объеме, который символизирует aes.

Женщина, совершая conventio in manum[271] в либралькой форме (coemptio — обряд, который обеспечивает выход невесты из ее familia и вступление в familia мужа), сама передает мужу aes

(Gai., 1, 113). Описание процедуры, сделанное Варроном, опровергает привычные представления. Цитата дошла до нас в словаре Нонния Марцелла (Non. More., р. 531 Merc.):

Обычно выходящая замуж женщина приносила мужу три асса: один, который держала в руке, она давала мужу как бы ради купли; другой, который был у нее в ногах, возлагала на очаг семейных Ларов; третий, что прятала в мешке, обычно вытряхивала на проселочной дороге, и считалось, что таким соглашением поступают во власть мужа.

Mulier nubens tres ad virum asses ferre solebat, atque unum quidem quem in maim tenebat, tamquam emendi causa marito dabat; alium, quem in pede ha- bebat, ponebat in foco Larium familiarum, tertium in saccipe- rio cum condidisset, compito vi- cinali solebat resignare, atque hoc pacto dicebatur in potesta- te mariti venire.

Понимание aes как средства платежа неизбежно ведет к неприемлемой интерпретации этого текста, вроде предложенной Э. Кан- тареллой, будто женщина покупает себе место в семье мужа[272] [273]. При нашей трактовке текст не только получает объяснение, но может служить дополнительным аргументом концепции, локазызая, насколько устойчива была связь в общественном сознании между жестом передачи aes и утратой в определенном отношении собственной субъектности. Конструкция единства persona лежит в основе римского брака (matrimonium)|13, поэтому использование aes в ритуале установления этого союза и само появление coemptio как формы conventio in manum было возможным, только если идея общности социальной роли находила в этой символике адекватное воплощение.

Дискуссия между Манилием и Квинтом Муцием имеет общее основание: оба юриста называют «пехот» сделку, эффект которой отличается от dare. На ранней стадии развития (отраженной в- мнении Манилия) акт per aes et libram (nexum) не приводил к переносу частной собственности. В отношении, установленном по поводу данной вещи, новый (со) хозяин утрачивал собственную социально-юридическую личность, так как ассоциировался социумом с тем лицом, которое прежде выступало в обороте в связи с этой, вещью.