Примириться с двойной логикой, идеологической и прагматической

Проследив адаптацию новых правителей к традиционным местам власти, попробуем посмотреть, каким образом они согласовывали свои привилегии с политикой централизованного распределения на уровне всей страны.

Принцип коммунистического равенства, широко пропагандируемый большевиками, быстро отошел на второй план после взятия власти. Уже 27 октября 1917г., вмешавшись в организацию продовольственного дела, они начали строить двойную систему распределения: одну, отмеченную заботой о равенстве, обещанном в программах и речах, и другую, в которой выражалась специально не афишируемая забота об упрочении власти путем привлечения сторонников за счет привилегий. Распределение денег, натуральных выплат и услуг с самого начала подчинялось двойной логике: идеологической и прагматической.

Если говорить о деньгах, при организации ВЦИКа (15 ноября н.с.) первая логика продиктовала уравнение заработной платы квалифицированного рабочего и ответственного работника Советов, рассматривая оплату в 400 руб. в месяц как партмаксимум30. Она же определила размеры вознаграждения народных комиссаров в 500 руб. (1 декабря) и «признала необходимым приступить к самым энергичным мерам в целях понижения жалованья высшим служащим и чиновникам»31. Продолжая в том же духе, в июне 1918 г. Совнарком установил шкалу зарплаты для четырех категорий служащих советских учреждений и создал комиссию по борьбе со злоупотреблениями в начислении зарплат32. Но уже в апреле 1920 г. на III съезде профсоюзов делегаты возмущались очень сильным расхождением в зарплате (1:8 между рабочими и специалистами). Меры против завышения зарплат или премий (1924 и 1926 гг.) не смогли изменить тенденцию, и в 1925 г. максимальная заработная плата ответственного партийного работника доходила до 175 рублей, в то время как средняя зарплата рабочего не превышала 50 рублей. И как бы М.П.Томский в 1928 г. на VIII-еъезде профсоюзов ни клеймил «недопустимый разрыв» в зарплатах рабочих, с одной стороны, инженеров и технического персонала — с другой, ничто не могло остановить дифференциацию доходов33.

Несмотря на это, видимость равенства считалась важной для коммунистического руководства. Оно постаралось уменьшить разрыв в зарплатах простого труженика и ответственного работника поддержанием партмаксимума. Ответственным работникам строго запрещалось иметь дополнительный доход. Если все же они имели таковой свыше партмаксимума, то обязаны были вернуть излишек в партийную кассу. Вопрос о заработной плате вызывал зависть и трения среди работников аппарата и в связи с этим решался с большими предосторожностями.

Вынужденное по идейным соображениям, и еще более под давлением рабочих, часто вносить поправки в политику заработной платы, партийно-правительственное руководство не забывало, тем не менее, прагматически дополнять свои собственные и более скромные оклады служащих привилегиями в сфере снабжения и обслуживания. В период гражданской войны и военного коммунизма, отличавшийся экономической разрухой и натуральной оплатой труда, эти привилегии касались, прежде всего, возможности нормально питаться. Высшее руководство позаботилось о себе в первую очередь, но постепенно и негласно в рамках общей системы «централизованного распределения» привилегии распространились на более широкий круг лиц. Под этой системой следует понимать меры по реализации ленинской идеи, изложенной в 1918 г. в «Очередных задачах советской власти». Она заключалась в том, чтобы объединить через отделы снабжения советов, кооперативы и коммуны «все население в единый всенародный кооператив»34. Программа, принятая в этом смысле на VIII съезде партии, предусматривала «организацию всего населения в единую сеть потребительских коммун, способных с наибольшей быстротой, планомерностью, экономией и с наименьшей затратой труда распределять все необходимые продукты, строго централизуя весь распределительный аппарат»35. Сеть кооперативов и государственных магазинов занималась распределением пайков, количество и качество которых зависели от общественного положения индивидуума и лиц, находившихся на его иждивении (классовый паек).

Введенный с 1 июля в Петрограде и с 1 сентября 1918 г. в Москве классовый паек разбил население на четыре категории в зависимости от рода деятельности. В первую категорию включили тех, кто был занят тяжелым физическим трудом. Во вторую — тех, чей физический труд был легче и у кого были больные дети. В третью попали служащие и люди свободных профессий. В четвертую мелкие ремесленники, предприниматели и торговцы. Для каждой категории были установлены нормы в пропорции 4:3:2:1 (Москва) и 8:4:2:1 (Петроград). Четвертая категория была столь малочис ленна (1,1% в Петрограде), что правительство не имело возможности превозносить свою классовую политику, которая позволяла якобы кормить рабочих за счет «буржуа»36.

В течение 1919 г. это первоначально упрощенное деление превратилось в сложную систему. Например, врачи и медработники получили надбавку к пайку за борьбу с эпидемиями. Военные получали разный красноармейский паек в зависимости от того, служили ли они на фронте или в тылу. Но и в том, и в другом случае получать их паек было выгодно, и уже вскоре работники агитационно-просветительных пунктов, слушатели-курсанты Центральной школы советских работников ВЦИК и школы агитаторов Союза коммунистической молодежи, рабочие и служащие военно-оперативного дорожного строительства, Московской радиотелеграфной станции, милиция, ЧК и другие добились для себя красноармейского пайка. Специалисты и ученые получали с декабря 1919 г. усиленный паек (академический).

Непрерывный поток постановлений и циркуляров изобретательно усиливал, дополнял или обосабливал пайки то для одних, то для других предприятий или учреждений внутри каждой из этих категорий (25 типов пайка, по утверждению А.Б.Халатова). Так что VII Всероссийский съезд советов принял 9 декабря 1919 г. резолюцию, осудившую неравенство и требующую учреждения «единого рабочего пайка»37.

Требование было нереализуемым. Не столько даже из-за нехватки продовольствия, сколько из-за траспортировки и ведомственных трудностей организации распределения на не поддающейся ни определению, ни контролю территории.

Специально заботясь об ответственных работниках, 14 июня 1920

г. СНК установил ежемесячные пайки для «особо ответственных и совершенно незаменимых работников» (так называемые «совнаркомовские пайки»). Имелись в виду сотрудники центральных комиссариатов, Чусоснабарма, ВСНХ, ВЦСПС и ЦСУ. В примечании добавлялось, что «окончательное установление круга учреждений, сотрудникам коих предоставляется паек, и распределение пайков по учреждениям возлагается на Комиссию по снабжению рабочих»41.

Во изменение и развитие этого положения постановление СНК от 30 ноября 1920 г.

Однако в связи с хищениями в органах снабжения, государственных магазинах, кооперативах и предприятиях, а также многочисленными и многообразными злоупотреблениями в распределении продуктов, руководство должно было прилагать усилия, чтобы хотя бы законодательно поддерживать порядок и справедливость. Официально оно упорядочило, в частности, выдачу красноармейского пайка, который часто выдавали людям, не имеющим отношения к армии44. Растянув на целый год после VII Всероссийского съезда советов введение единого рабочего пайка, оно 6 ноября 1920 г. на основе трудового продовольственного пайка все же заменило им множество других45. Наконец, при особом накале дискуссий об «ответственных пайках» среди рабочих Москвы и Петрограда в конце 1920 — начале 1921

г., Совнарком РСФСР их отменил 8 февраля, правда, к его решению не прислушивались и продолжали выдавать эти пайки46. И это несмотря на постановления СНК, обязующие Ко миссию по снабжению рабочих и РКИ следить за незаконной выдачей и в случае обнаружения привлекать к судебной ответственности47.

Таким образом, распределение продуктов и промтоваров в зависимости от социального положения, трудовой значимости и политической ориентации декретировалось чаще в духе уравнения, а в жизнь проводилось путем применения мер то эгалитарного, то прагматически привилегирующего характера. Порядок, желательный на бумаге, был малоприемлем в жизни и плохо соответствовал реальному состоянию распределения. Даже прибегая к насильственной продразверстке, государство не добилось полного изъятия всей сельхозпродукции.

Свободная торговля, запрещенная для некоторых продуктов (хлеб, чай, сахар) или строго контролируемая для остальных, кое- как все же сохранялась. Более 50% товаров развозили по стране мешочники. Часто ценой собственной жизни они преодолевали военные кордоны, и благодаря им тысячи семей сумели выжить48. Можно предполагать, что в Москве, где городские власти долго закрывали глаза на муравейник Сухаревского рынка, благодаря ему умирало меньше людей49.

Губернские власти не подчинялись невыполнимым директивам Народного комиссариата продовольствия, боясь вызвать ярость крестьян. Иногда они использовали свое право мобилизации людей в Красную армию, чтобы избавиться от слишком рьяных поборников продразверстки на своей территории. Другим средством, особенно в конце 1920 г., стали правдивые или клеветнические доносы на них в ЧК50.

В 1921 г. столь дорогое Ленину и его сторонникам в Нарком- проде централизованное распределение развалилось, так никогда и не став «единым всенародным кооперативом».

Можно ли объяснить выбор большевиков особыми обстоятельствами, порожденными разрушительной Первой мировой и гражданской войнами? Идеологи и советские историки отвечали на этот вопрос утвердительно, введя задним числом понятие «военного коммунизма», которое привязывало политику, проводимую в 1918—1921 гг., к конъюнктуре гражданской войны.

Сегодня мнения расходятся. Историкам, которые продолжают ставить на первый план принуждающие обстоятельства, многочисленные авторы отвечают, взвешивая и нюансируя все аргументы. Бесспорно, войны и революции принуждали ко многому, и русские, как царские администраторы, так и большевики, ответили на это принуждение, приняв с начала Первой мировой войны немецкую модель военной экономики. Однако при большевистском режиме эта модель соблюдалась все меньше и меньше51. Зимой 1920—1921 гг., когда гражданская война приостановилась, большевики вели политику, которую трудно квалифицировать иначе как коммунистический опыт: национализация вплоть до мелкой промышленности, закрытие банков, запрещение всякой торговли, бесплатные коммунальные услуги (столовые, жилье, вода, электричество и т.п.)52. Целью такой политики был отказ от денежной системы в пользу принудительной регламентации всех сфер жизни государством.

Лучшие экономисты, такие, как Чаянов или Базаров, проводили исследования и создавали проекты в соответствии с идеальным образцом национальной экономики, понимаемой как «единая фабрика», руководимая государством. Они защищали этот идеал в прессе, противопоставляя его хаосу капиталистического рынка. Поборники натуральной зарплаты, коллективного снабжения, научной организации потребления (АТольцман) активно вмешивались в руководство страной и влияли на принятие решений. Однако эйфория ученых и руководителей продлилась недолго. Они были вынуждены отказаться от попыток движения в футуристическом направлении в пользу НЭПа.

Провал централизованного распределения, освобождение рынка и оздоровление денежной системы вследствие НЭПа меняли ситуацию и со временем должны были изменить отношение и доступ к продуктам. Руководители страны должны были бы довериться рыночной экономике и полностью заменить натуральную оплату денежной. Или, выражаясь более образно, они должны были бы доверить деньги домработницам, распорядившись покупать продукты на рынке. Но этого не случилось, и если в конце 1922 г. бесплатные пайки и натуральная заработная плата были официально упразднены, то продукты и вещи по заниженным ценам, а то и бесплатно, продолжали распределяться благодаря вновь созданному Кремлевскому кооперативу через номенклатурные столовые и магазины. Опять-таки образно говоря, домработницы или привилегированные домохозяйки продолжали ходить в Кремль за пайками, которые полагались их семьям.

Были ли это всего лишь остатки коммунистической системы, которая потерпела крах и была заменена на другую? В свете вышеизложенного анализа жизни в Кремле и прагматических мер большевиков представляется более вероятным, что речь идет о легко усвоенной привычке и что именно благодаря ей новые места власти становились притягательными.