4. ПРЕДЕЛЫ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ УПРАВОМОЧЕННЫМ ЛИЦОМ ТРЕБОВАНИЯ О ЗАЩИТЕ ПРАВА, ОБРАЩЕННОГО К КОМПЕТЕНТНЫМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ИЛИ ОБЩЕСТВЕННЫМ ОРГАНАМ

Возможность обратиться к компетентным государственным или об­щественным органам за защитой материального субъективного права яв­ляется важнейшей в содержании принадлежащего управомоченному лицу права на защиту.

Чем же определяются пределы осуществления требования о защите права?

Следует прежде всего иметь в виду, что требование защиты права имеет две стороны: процессуально-правовую, связанную с порядком за - явления и рассмотрения требования, и материально-правовую, связанную с его удовлетворением. Поэтому вопрос о пределах осуществления на­званного требования следует рассматривать с позиций как материально­правовых, так и процессуально-правовых. Проблемы процессуально-пра­вовых границ осуществления требования защиты права выходят за рамки настоящей работы. Поэтому здесь будут рассмотрены лишь те вопросы, которые в значительной мере связаны с проблемами материально-пра­вового характера.

Рассматривая с этой точки зрения действующее гражданско-пра­вовое законодательство, можно констатировать, что советское граждан­

ское право определяет границы осуществления требования защиты субъ­ективных гражданских прав посредством определения в законе субъек­тов, сроков защиты права и назначения права на защиту в социалистиче­ском обществе. В связи с этим особенно важное значение приобретают три проблемы: во-первых, вопрос о пределах осуществления управомо­ченным лицом требования защиты права в связи с установлением опреде­ленной подведомственности гражданско-правовых споров; во-вторых, вопрос о пределах осуществления названного права во времени; в-третьих, вопрос об осуществлении требования защиты права в соответствии с его назначением в социалистическом обществе.

1. Пределы осуществления требования защиты права и некото­рые вопросы подведомственности гражданско-правовых споров. Во­прос о подведомственности - это прежде всего вопрос о том, какой госу­дарственный или общественный орган правомочен рассматривать тот или иной гражданско-правовой спор, на ком именно лежит обязанность защи­тить нарушенное субъективное гражданское право заявителя. От пра­вильного решения вопроса о подведомственности споров зависит обеспе­чение реальности и гарантированности прав граждан и организаций.

В настоящее время вопросы подведомственности исследуются, как правило, лишь представителями науки советского гражданского процессу­ального права. И это естественно. Решение вопроса о том, относится ли рассмотрение данного конкретного дела к ведению данного органа или не относится, - это вопрос, связанный с заявлением требования о защите пра­ва, но не с его удовлетворением. И с этой точки зрения проблема подве­домственности есть, несомненно, прежде всего проблема процессуальная.

Но вместе с тем проблема эта непосредственно связана также и с ма­териальным правом, так как целый ряд вопросов подведомственности разрешен не процессуальным, а материальным законом. Так, Основы гражданского законодательства в ст. 6 установили общее правило о том, какие именно органы правомочны рассматривать гражданские дела, осу­ществлять защиту гражданских прав. Согласно этой статье защита граж­данских прав осуществляется судом, арбитражем, третейским судом, профсоюзными или иными общественными организациями, а в особо предусмотренных случаях также и в административном порядке.

Соответственно этому отдельные статьи Основ и гражданских ко­дексов республик определяют, какому органу подведомственно решение того или иного спора (см. ст. ст. 7, 10, 34 (ч. 3), 59, 61 - 63 и др. Основ; ст. ст. 7, 13, 15, 16, 18 - 22 и многие другие статьи ГК РСФСР).

Установление в законе определенной подведомственности граждан­ских споров имеет двоякое значение: с одной стороны, такой порядок

разграничивает юрисдикционную компетенцию различных государствен­ных и общественных органов по рассмотрению гражданских дел и тем самым определяет известные границы осуществления управомоченным лицом требования защиты права, поскольку с таким требованием управо­моченный вправе обратиться только к определенному органу; а с другой стороны, установленный законом порядок подведомственности споров призван обеспечить надлежащую защиту прав и интересов граждан и организаций.

Особенно важное значение проблема подведомственности граждан­ско-правовых споров приобретает в связи с рассмотрением гражданских дел в административном порядке. Это объясняется прежде всего тем, что административный порядок рассмотрения споров, обладая некоторыми достоинствами, в частности возможностью значительно сократить сроки рассмотрения споров, тем не менее не обладает необходимым количест­вом правовых средств, обеспечивающих максимальную гарантию пра­вильного разрешения дела. Как правильно отмечал С. В. Курылев, «раз­решение гражданских споров в административном порядке характеризу­ется минимумом определенной законом процессуальной формы»^[273], хотя и в этом случае защита права осуществляется в установленном законом порядке, с соблюдением определенных правил и предоставлением сторо­нам известных правовых гарантий^[274].

Согласно ст. 6 Основ административный порядок защиты граждан­ских прав применяется лишь в случаях, «особо предусмотренных зако­ном». Это значит, что административное разрешение гражданских дел имеет исключительный характер.

И это не случайно. Одной из тенденций развития права, закономер­ностью его развития является соответствие материаль -

ному праву процессуальных форм его защиты Эта закономерность была установлена К. Марксом, который в статье: «Дебаты по поводу закона о краже леса» (статья третья) писал, что «м а - териальное прав о... имеет свои необходимые, при - сущие ему процессуальные форм ы»^[275][276].

Соответствие процессуальной формы характеру материального пра­ва находит свое выражение прежде всего в том, что как материальное право, так и процессуальные формы его осуществления и защиты имеют в своей основе единую экономическую, политическую и идеологическую базу, вследствие чего, как говорит К. Маркс, единый дух должен прони­зывать как материальное, так и процессуальное законодательство. Прак­тически это означает, что как материальное право, так и процессуальная форма его защиты должны базироваться на одних и тех же основопола­гающих принципах.

Соответствие процессуальной формы характеру материального пра­ва обнаруживается также в том, что характер материального права опре­деляет основную сферу приложения данной процессуальной формы его осуществления и защиты. Как правильно отмечает В. Д. Сорокин, «если мы признаем, что служебное назначение процессуальных норм состоит в обес­печении реализации норм материальных, то неизбежным следствием этого должно быть признание существования определенных групп процессуаль­ных норм, обслуживающих каждую отрасль материального права»^[277].

Это соответствие находит, далее, свое выражение в том, что сам ха­рактер процессуальной формы осуществления и защиты в значительной мере определяется специфическими особенностями материального права, особенностями складывающихся между участниками материально-пра­

вовых отношений. Как известно, советское гражданское право регулирует имущественные отношения, обусловленные использованием товарно-де­нежной формы в коммунистическом строительстве, и связанные с ними личные неимущественные отношения. Особенность этих отношений за­ключается прежде всего в равном положении их участников, в их незави­симом (в административном или имущественном отношении) положении по отношению друг к другу. Из этого следует, что процессуальная форма защиты гражданских прав должна отвечать по крайней мере следующим требованиям: во-первых, ее применение должно быть рассчитано на воз­никновение спора между сторонами; во-вторых, она должна использовать­ся по общему правилу при возбуждении дела самими сторонами, а в случа­ях, установленных законом, также и при возбуждении дела лицами, при­званными действовать таким образом в интересах одной из сторон, либо в интересах общественных; в-третьих, она должна обеспечить равное поло­жение сторон при рассмотрении спора; в-четвертых, разбирательство должно носить, если так можно сказать, третейский характер, т. е. орган, рассматривающий спор, не должен находиться в особых отношениях с од­ной из сторон и не должен быть заинтересован в разрешении дела в пользу одной из сторон; в-пятых, она должна обеспечить максимум гарантий пра­вильного разрешения спора, что может быть достигнуто лишь при строгой законодательной регламентации самого порядка рассмотрения спора.

Всем этим требованиям в полной мере отвечает лишь исковая форма защиты гражданских прав, которая поэтому и является основной формой их защиты.

Административный порядок защиты гражданских прав этим требова­ниям в значительной мере не отвечает. По своему характеру он соответст­вует таким отношениям, которые основаны на подчинении одного субъекта другому. Поэтому основная сфера его применения - это рассмотрение спо­ров, возникающих из административно-правовых отношений.

В советском гражданском праве административная форма защиты права применяется в исключительных случаях, когда специфические осо­бенности конкретного случая допускают ее применение. Такими особен­ностями являются: малозначительность гражданско-правового спора (на­пример, рассмотрение в административном порядке споров между социа­листическими организациями на сумму до 100 руб.), необходимость бы­строго рассмотрения дела (например, выселение нанимателя из дома, гро­зящего обвалом, в административном порядке с санкции прокурора), бес­спорность заявленного одной из сторон требования (например, реализа­ция бесспорного права на основе нотариальной надписи) и др.

Соответствие материальному праву процессуальной формы его за­щиты - объективная закономерность, получившая свое дальнейшее раз­витие в новом советском гражданском законодательстве.

Это нашло свое выражение прежде всего в дальнейшем расширении исковой формы защиты граждан - ских прав. Наглядным примером этого является существенное изме­нение законодательства о защите жилищных прав советских граждан. Как известно, Постановлением ЦИК и СНК СССР от 17 октября 1937 г. «О со­хранении жилищного фонда и улучшении жилищного хозяйства в горо- дах»^[278] был предусмотрен довольно широкий круг случаев административ­ного выселения граждан из занимаемых ими жилых помещений в ведом­ственном жилом фонде.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 сентября 1953 г. «Об отмене административного выселения из домов государственных предприятий, учреждений и организаций рабочих и служащих, прекра­тивших трудовые отношения»^[279] этот порядок был коренным образом из­менен.

Основы гражданского законодательства пошли в этом отношении еще дальше. Статей 62 Основ было установлено, что выселение рабочих и служащих, прекративших трудовые отношения с организацией, может быть произведено только в судебном порядке. Статья 63 Основ преду­смотрела недопустимость административного выселения вообще, за ис­ключением случаев выселения лиц, самоуправно занявших жилое поме­щение, а также нанимателей из домов, грозящих обвалом. Основы пре­доставили право республикам предусмотреть выселение в администра­тивном порядке также в случаях выселения из служебных помещений, общежитий и гостиниц. Таким образом, процессуальная форма защиты жилищных прав была приведена, за очень небольшим исключением, в соответствие с характером материально-правовых отношений.

Другой пример. Основными условиями поставки промышленных то­варов народного потребления, утвержденных Советом Министров СССР в 1954 г., предусматривалось, что споры по установлению ассортимента между предприятиями-поставщиками и базами-покупателями рассматри­ваются главными производственными управлениями министерств, произ­водящих товары народного потребления, совместно с всесоюзной конто­рой оптовой торговли Министерства торговли СССР. При недостижении соглашения в этой инстанции спор передавался на решение руководите­лей министерств. Согласно основным условиям поставки продовольст­венных товаров указанные споры разрешались министерствами торговли союзной, автономной республики, обл(край)торготделами. При неудовле­творительном решении дела спор мог быть перенесен поставщиком на рассмотрение органов арбитража.

Как видно из этого, особые условия предусматривали администра­тивный порядок рассмотрения споров чисто гражданско-правового харак­тера. И только по товарам продовольственного назначения был установ­лен контроль арбитража за правильностью решения таких споров. Такое несоответствие процессуальной формы характеру материально-правовых отношений между поставщиками и потребителями возникло в результате некритического заимствования старого порядка рассмотрения споров при фактическом изменении характера взаимоотношений между сторонами. Дело в том, что такой порядок был установлен ранее, когда органы опто­вой торговли находились в ведении промышленных министерств. В этих условиях решение вопросов об ассортименте доставляемой продукции, например Главлегсбытом совместно с главными производственными управлениями того же министерства, было в какой-то мере обосновано. Однако с передачей в 1953 г. органов оптовой торговли в ведение Мини­стерства торговли СССР существенно изменился характер взаимоотно­шений, превратив их из отношений внутриведомственных в отношения междуведомственные, которые могли строиться только на базе договор­ных оснований.

Практика очень быстро показала несостоятельность такого порядка рассмотрения споров. Поэтому утвержденные Советом Министров СССР в 1959 г. Положения о поставках продукции изменили этот порядок, пре­дусмотрев арбитражный порядок разрешения указанной категории спо­ров. Таким образом, и в данном случае законодательство пошло по пути дальнейшего приведения в соответствие процессуальных форм с характе­ром материально-правовых отношений.

Несмотря на это, в литературе последнего времени ряд практических работников органов арбитража вновь ставят вопрос о передаче споров по

ассортименту на решение вышестоящих органов контрагентов по догово­ру. В обоснование этого предложения ссылаются на то, что во многих случаях арбитражи не располагают всеми необходимыми данными для решения спора^[280]; что установление ассортимента связано с материально­техническим обеспечением поставщика, с его производственными воз­можностями, т. е. с проблемами, решение которых относится к компетен­ции планово-регулирующих органов^[281]; что споры по ассортименту вообще ще не являются правовыми, а техническими или планово-организацион­ными^[282].

Едва ли эти доводы можно признать убедительными.

Слов нет, решение споров по ассортименту дело нелегкое. Однако арбитражи, как показывает практика, достаточно успешно с ними справ­ляются. При этом органы арбитража имеют возможность в случае надоб­ности запросить все необходимые данные, в том числе и мнение планово- регулирующих органов, и с учетом их решить спор. Следует, однако, в положении о государственном арбитраже более четко определить обязан­ности всех органов предоставлять органам арбитража необходимые дан­ные и сроки их представления.

Нельзя согласиться и с тем, что споры по ассортименту не являются правовыми спорами. Ведь и при рассмотрении споров по исполнению договора органам арбитража очень часто приходится сталкиваться с ре­шением проблем технических и планово-организационных, однако это обстоятельство само по себе не делает эти споры неправовыми. Ассорти­мент есть существенное условие договора поставки. И спор об ассорти­менте есть спор об установлении прав и обязанностей сторон, и уже по этой причине указанный спор следует считать спором о праве граждан­ском. Вместе с тем следует учитывать, что в подавляющем большинстве случаев договоры поставки заключаются на основе планового задания, которое устанавливает обязательство сторон заключить договор. Это об­стоятельство гражданско-правовое, и спор по его выполнению, в том чис­ле и спор об ассортименте, есть спор о праве гражданском, которому объективно соответствует исковая, а не административная форма его разрешения.

Но дело не только в этом. Пунктом 24 Положения о поставках това­ров народного потребления покупателю предоставлено право при согла­совании ассортимента отказаться от товаров, не пользующихся спросом населения, и в этом случае [Положение] освобождает покупателя от от­ветственности. При этом поставщики обязываются законом в целях вы­полнения плана заменить такие товары другими видами соответствующей ассортиментной группы, на которые имеется опрос.

Это правило находится в соответствии с требованиями проводимой экономической реформы, которая предусматривает в качестве одного из важнейших показателей деятельности предприятия реализацию продукции. Несомненно, что требование выполнения плана по реализации продукции относится не только к поставщику, но и к покупателю, к торгующей орга­низации. А из этого следует, что вопрос об установлении ассортимента в договоре приобретает еще большее значение. Практика показывает, что при этом, как правило, необходимо определенное воздействие на постав­щиков, которые не всегда охотно идут навстречу требованиям покупателей.

Но такое воздействие не может быть обеспечено при рассмотрении споров по ассортименту вышестоящими органами поставщика и покупате­ля. Согласовывая ассортимент, эти органы выступают как равноправные партнеры. При таком положении одинаково трудно как самому поставщи­ку, так и его вышестоящему органу добиться нужного ассортимента по­ставляемой продукции. С этой точки зрения рассмотрение споров по ассор­тименту органами государственного арбитража представляется более пред­почтительным, так как арбитраж - орган междуведомственный, имеющий все возможности более активно решить дело с учетом как интересов сто­рон, так и интересов общегосударственных^[283]. На наш взгляд, задача состоит не в том, чтобы избавить арбитраж от трудностей, связанных с рассмотре­нием данной категории дел, как это по существу предлагают некоторые работники арбитража, а в том, чтобы поднять работу арбитража на уровень требований, предъявляемых новой экономической формой.

Приведение процессуальной формы защиты права в соответствие с характером материального права нашло свое выражение также в даль - нейшей дифференциации самой исковой фор - мы защиты права.

Несмотря на то что Основы гражданского законодательства в регу­лировании имущественных отношений граждан и организаций исходят из принципа единства имущественного оборота и регулируют как отноше­ния с участием граждан, так и отношения между социалистическими ор­ганизациями, все же между отношениями с участием граждан и отноше­ниями между социалистическими организациями есть известное различие в рамках этого единства. Если единство правового регулирования опреде­ляется тем, что как одни, так и другие отношения - это отношения иму­щественного характера, отношения социалистического типа, связанные с использованием товарно-денежной формы в коммунистическом строи­тельстве, то различие в рамках этого единства определяется тем, что от­ношения между социалистическими организациями в значительно боль­шей мере подвержены началам планирования, что это прежде всего от­ношения между государственными хозяйственными организациями, складывающиеся в рамках единой государственной социалистической собственности, что сама по себе хозяйственная деятельность социалисти­ческих организаций настолько сложна и разнообразна, что объективно требует специальной правовой регламентации.

Это обстоятельство определяет собой также единство и дифферен­циацию самой исковой формы защиты гражданских прав: защита прав граждан, а также прав социалистических организаций, где одной из сто­рон правоотношения является гражданин, осуществляется судом, тогда как защита прав социалистических организаций (кроме колхозов) осуще­ствляется органами государственного и ведомственного арбитража.

Как судебная, так и арбитражная форма защиты права представляют собой исковую форму защиты. Однако они имеют весьма существенные особенности, которые определяются кругом и характером подлежащих защите субъективных гражданских прав, особенностями органов, осуще­ствляющих эту защиту^[284], а также особым характером самого производства по делу, регламентированного различными нормативными актами^[285].

Приведение исковой формы защиты права в соответствие с характе­ром защищаемых субъективных гражданских прав находит свое выраже­ние также в дальнейшей демократизации исковой формы защиты права. Особенно важное значение с этой точки зрения имеют: расширение участия общественности в рас­смотрении гражданских дел в суде, допущение третейского разбиратель­ства споров как с участием граждан^[286], так и споров между социалистиче­скими организациями^[287], введение для социалистических организаций обя­зательного доарбитражного порядка урегулирования споров, постепенное введение в жизнь принципа добровольного исполнения решений юрис­дикционных органов сторонами по делу, передача ряда вопросов граж­данско-правового характера на решение общественных организаций и товарищеских судов.

Требование соответствия характеру материального права процессу­альных форм его защиты должно быть руководящим принципом как при законодательном решении вопросов подведомственности, так и при прак­тическом разрешении тех или иных споров.

Из этого, конечно, не следует, что от этого требования не может быть никаких отступлений. Действующее законодательство показывает, что такие отступления имеют место. Однако такие отступления могут носить только законодательный характер и должны быть обоснованы серьезными причинами. Причем действующее гражданское законодатель­ство предусматривает в ряде случаев судебный контроль за правильно­стью решения дел административными органами или общественностью. Так, например, отказ нанимателю в обмене жилого помещения может быть обжалован в судебном порядке (ст. 325 ГК); при несогласии рабоче­го или служащего с решением администрации или профсоюзного комите­та о возмещении причиненного ему вреда он вправе обратиться за разре­шением этого вопроса в народный суд и др.

Представляется целесообразным использовать аналогичную форму судебного или арбитражного контроля за решением гражданских дел ад­министративными органами также и в ряде других случаев.

Как известно, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 марта 1955 г.^[288] было установлено, что споры между социалистическими организациями на сумму до 100 руб. (в действующем масштабе цен) должны разрешаться в административном порядке вышестоящими по отношению к должнику органами. Несмотря на то что такое решение проблемы подведомственности находится в противоречии с требованием соответствия материальному праву процессуальной формы его защиты, решение это в целом следует признать правильным. Основными причи­нами такого решения вопроса явились: во-первых, малозначительность спора и, во-вторых, дальнейшее развитие отношений товарищеского со­трудничества между социалистическими организациями, которые опре­деляют высокую степень объективности в решении таких споров.

Однако в литературе последнего времени неоднократно высказыва­лись предложения о передаче всех указанных споров на рассмотрение органов государственного арбитража.

Чтобы выяснить, насколько убедительны такие предложения, необ­ходимо проследить, каковы в этом отношении тенденции арбитражной практики.

Нельзя не отметить, что, несмотря на изъятие указанной категории дел из подведомственности органов государственного арбитража, по­следнему постоянно приходится сталкиваться с такого рода делами. Уже Инструктивными указаниями Госарбитража при Совете Министров СССР от 11 апреля 1955 г.^[289] предусматривались некоторые отступления от уста­новленного порядка подведомственности. Впоследствии Инструктивным письмом от 30 июня 1956 г.^[290] был установлен ряд случаев, когда допуска­лось объединение нескольких требований на сумму до 100 руб. и обраще­ние с иском в органы государственного арбитража. В дальнейшем круг случаев, когда допускается объединение требований и предъявление ис­ков в арбитраж, постепенно расширялся^[291] и, наконец, нашел свое наиболее полное выражение в Инструктивном письме от 5 июля 1963 г.^[292]

Можно таким образом констатировать, что на практике тенденция приведения процессуальной формы защиты права в соответствии с харак­тером самого материального права проявляет себя применительно к ука­занной категории дел достаточно ярко, результатом чего по существу яв­ляется изъятие значительного количества споров на сумму до 100 руб. из установленной законом административной подведомственности и приме­нение к ним исковой формы защиты.

Вместе с тем практика показывает, что недостатки в рассмотрении споров указанной категории вышестоящими органами должника все же имеют место.

Наиболее часто встречающимися недостатками указанного порядка рассмотрения споров являются: во-первых, несоблюдение установленно­го законом порядка доарбитражного урегулирования споров и недоста­точная требовательность в этом отношении органов, рассматривающих споры; во-вторых, сравнительно высокий процент отказов в иске по срав­нению с обычным арбитражным и судебным порядком рассмотрения дел.

Однако, как нам представляется, такое положение все же не дает ос­нований для коренного изменения законодательства о подведомственно­сти, т. е. для передачи всех без исключения споров на сумму до 100 руб. на рассмотрение органов государственного арбитража. Приведение про­цессуальной формы защиты права в соответствие с характером матери­ального права может быть достигнуто в данном случае посредством пре­доставления права заявителю (кредитору), которому отказано в удовле­творении требования в административном порядке и который не согласен с таким решением, обратиться с иском в арбитраж. При этом следует пре­дусмотреть, что такое обращение с иском в арбитраж допустимо лишь в случаях соблюдения заявителем претензионных сроков еще до заявления требования административным органам.

Такое решение имеет то преимущество, что оно, с одной стороны, не создаст серьезных обременений для органов арбитража, а с другой сторо­ны, оно будет больше дисциплинировать как стороны, так и органы, рас­сматривающие споры, и вместе с тем обеспечит надлежащий контроль арбитража за законностью решений, выносимых административными органами.

Основания для установления судебного контроля за разрешением дел административными органами имеются, на наш взгляд, также и в случае возникновения споров между собственником строения и исполко­мом местного Совета об оценке строений и насаждений, сносимых в свя­зи с отводом земельного участка для государственных и общественных надобностей.

Постановлением Совета Министров СССР от 15 декабря 1961 г.^[293] ус­тановлено, что при сносе строения в связи с отводом земельного участка для государственных или общественных надобностей собственникам сно­симых строений выплачивается стоимость сносимых строений, уст­ройств, плодово-ягодных насаждений и посевов или по желанию собст­венника ему и членам его семьи предоставляется квартира по сущест­вующим нормам.

Решение об оценке строения выносится назначаемой исполкомом комиссией при участии собственника сносимого строения и утверждается исполкомом. Постановление предусматривает административный поря­док обжалования такого решения. И хотя в данном случае отношения возникли из административно-правового акта отвода земельного участка для государственных и общественных надобностей, тем не менее вопрос об оценке строения - это вопрос гражданско-правового характера, вопрос о возмещении убытков, которые понес собственник в связи со сносом строения.

Поскольку в данном случае идет речь о защите субъективного граж­данского права, то при наличии спора между собственником и соответст­вующим органом о размере компенсации, исковой порядок рассмотрения такого рода споров представляется более соответствующим характеру возникших отношений. Поэтому следует согласиться с высказанными в литературе предложениями о передаче такого рода споров из админист­ративной подведомственности в подведомственность судебных органов^[294].

Требование соответствия материальному праву процессуальной формы его защиты должно соблюдаться также и при практическом раз­решении тех или иных споров. Особенно важно иметь в виду указанное требование в случаях: а) когда закон вообще не определяет подведомст­венность того или иного спора; б) когда имеет место объединение связан­ных между собой нескольких требований, каждое из которых в соответ­ствии с законом подчинено своим правилам о подведомственности; в) когда имеет место объединение нескольких требований, но закон уста­навливает правила о подведомственности лишь для одного из них.

Относительно просто решается вопрос, когда закон не предусматри­вает подведомственности данного спора. В этом случае субъективные гражданские права подлежат защите в исковой форме, т. е. в зависимости от участников спора в суде или в арбитраже.

Значительно сложнее второй случай. Если закон определяет различ­ную подведомственность нескольких объединенных в одном деле требо­ваний, то очевидно, что в целях более объективного и всестороннего его рассмотрения следует отдать предпочтение одной из указанных в законе форм защиты. На вопрос о том, какой именно форме защиты следует от­дать предпочтение, действующее гражданское процессуальное законода­тельство дает ответ лишь применительно к одному конкретному случаю. Согласно ст. 27 ГПК при объединении нескольких связанных между со­бой требований, из которых одни подведомственны суду, а другие - орга­нам арбитража, все требования подлежат рассмотрению в суде.

Однако это не единственный случай, когда коллизии подведомст­венности спора могут возникнуть. Во всех такого рода случаях предпоч­тение должно быть отдано судебному порядку рассмотрения дела как более соответствующему гражданско-правовому характеру возникших отношений. Нельзя при этом не учесть, что исковая форма защиты права в сравнении с административным порядком является более универсаль­ной, более демократичной формой, обеспечивающей максимум гарантий правильного и объективного разрешения дела.

Наиболее трудными с практической точки зрения являются те слу­чаи, когда закон, несмотря на возможность объединения нескольких тре­бований, определяет подведомственность лишь одного из них. Такое по­ложение возникает, например, при применении ст. 337 ГК, которая пре­дусматривает выселение граждан из домов, грозящих обвалом, но с пре­доставлением выселяемым другого жилого помещения.

В практике рассмотрения этой категории дел вопрос о подведомст­венности требования о предоставлении жилой площади при выселении по основаниям ст. 337 ГК получил разноречивые толкования. Наиболее ярко эти разноречия нашли свое выражение при разрешении известного дела Рябининых. Семья Рябининых из пяти человек проживала в доме барач­ного типа в комнате размером 12 кв. м. В связи с аварийным состоянием дома им была предоставлена другая площадь - комната в 14 кв. м и кухня 7 кв. м. В связи с отказом Рябининых добровольно переселиться на эту площадь было произведено их административное выселение с санкции прокурора района. Однако впоследствии это постановление было отмене­но прокуратурой Ярославской области по тем основаниям, что предос­тавленная Рябининым площадь не соответствует требованиям закона по размеру и благоустроенности. Поскольку дом, в котором проживали Ря­бинины, к этому моменту уже был снесен, последние обратились в суд с иском о предоставлении им другого, благоустроенного жилого помеще­ния.

Народный суд удовлетворил иск, обязав завод предоставить семье Рябининых жилую площадь в благоустроенном доме капитального типа размером не менее 25 кв. м. Интересно, что в кассационном порядке завод не обжаловал это решение, но и в исполнение оно приведено не было.

Постановлением президиума Ярославского областного суда от 28 де­кабря 1966 г. указанное решение было отменено и дело прекращено за неподведомственностью. Судебная коллегия по гражданским делам Вер­ховного суда РСФСР определением от 10 февраля 1967 г. оставила без удовлетворения протест заместителя прокурора РСФСР, отметив, что «разрешение данного вопроса в силу закона не входит в компетенцию судебных органов».

Президиум Верховного суда РСФСР, рассматривая дело по протесту заместителя прокурора РСФСР, не согласился с такой позицией. Прези­диум отметил в своем постановлении, что «в данном случае спор возник не о соблюдении установленного ст. 337, ч. 2 ГК РСФСР порядка выселе­ния из аварийного дома, так как выселение семьи Рябининых уже произ­ведено, а о защите нарушенных жилищных прав и о возложении обязан­ности на завод по предоставлению им жилой площади в соответствии с требованиями ст. 331 ГК РСФСР»^[295].

На этом основании Президиум пришел к выводу, что «вопрос о восстановлении нарушенных прав должен быть разрешен в судебном порядке»^[296].

По протесту Председателя Верховного Суда СССР это дело было рассмотрено Пленумом Верховного Суда СССР. В своем Постановлении Пленум прежде всего обращает внимание на то, что ст. 63 Основ преду­сматривает в случае угрозы обвала дома административное выселение «при условии предоставления выселяемому другого благоустроенного жилого помещения». «Административное выселение из домов, грозящих обвалом... - говорится в постановлении, - своей обязательной составной

частью предполагает предоставление выселяемому благоустроенного жи­лого помещения, и поэтому разделение этих двух положений не может быть признано обоснованным».

То обстоятельство, что выселение Рябининых уже произведено, а постановление прокурора о даче санкции на выселение отменено, по мнению Пленума не меняет положения о неподведомственности данно­го спора суду, поскольку правовое основание для выселения с предос­тавлением другого помещения остается прежним - аварийное состояние дома.

Таким образом, Пленум признал, что данный спор не подведомствен судебным органам. Такое решение вопроса о подведомственности данно­го спора Пленумом Верховного Суда СССР представляется весьма спорным.

1. Прежде всего необходимо констатировать, что при применении ст. 337 ГК РСФСР (ст. 62 Основ) мы имеем дело с двумя требованиями встречного характера: а) с требованием наймодателя об административ­ном выселении нанимателя и б) с требованием нанимателя о предостав­лении ему другой благоустроенной жилой площади. При этом ст. 337 ГК во второй части говорит, что «выселение граждан из домов, грозящих обвалом, производится в административном порядке с санкции прокуро­ра». Следовательно, в отношении подведомственности первого требова­ния закон устанавливает административный порядок, а подведомствен­ность второго требования не определяет.

Вместе с тем ст. 6 Основ допускает применение административного порядка рассмотрения гражданских дел только в случаях, «особо преду­смотренных законом». А из этого следует, что недопустимо расширение сферы применения административного порядка рассмотрения граждан­ских дел за рамки, установленные законом. В данном случае, на наш взгляд, вступает в действие принцип соответствия материальному праву процессуальных форм его защиты, согласно которому право требовать предоставления другого благоустроенного жилого помещения должно защищаться в судебном, а не в административном порядке.

2. Распространяя сферу действия административного порядка и на это второе требование, Пленум исходит из неразрывной связанности двух указанных требований во всех без исключения случаях.

Действительно, такая связанность названных требований для неко­торых случаев прямо предусмотрена законом. Согласно ст. 331, ч. 3 ГК РСФСР «помещение, предоставляемое выселяемому, должно быть указа­но в решении суда о расторжении договора найма и выселении нанимате­ля». Как видно из этого, связанность названных требований предусмотре­

на законом лишь для случаев, когда договор найма расторгается в судеб­ном порядке с предоставлением выселяемому другого жилого помеще­ния.

Но применим ли указанный принцип при выселении нанимателя в административном порядке в связи с угрозой обвала дома? Решение этого вопроса зависит от того, что именно следует понимать под угрозой обва­ла дома? Под угрозой обвала дома, на наш взгляд, следует понимать такое состояние строения, когда налицо реальная возможность его разрушения, если не в данный момент, то в самом ближайшем будущем, например, с наступлением сезона дождей, сильных ветров, снегопадов и т. п. При та­ком положении создается реальная угроза жизни и здоровью граждан, их имуществу, и поэтому применение административного порядка их выселения, дающего возможность оперативно решить вопрос, вполне оправдано.

Но как быть в случае, когда такая реальная угроза существует, а у организации, которая обязана по закону обеспечить выселяемого жилой площадью, в настоящий момент нет жилого помещения, удовлетворяю­щего требованиям закона? Следует ли принять немедленные меры к вы­селению нанимателя с обязательством в будущем предоставить ему соот­ветствующую жилую площадь, либо надо ждать, когда такая площадь появится у организации, не считаясь с реальной угрозой обвала дома? Думается, что при таких обстоятельствах выдвинутый Пленумом прин­цип неразрывной связанности названных требований не применим. Не применим указанный принцип также и в тех случаях, когда сами факти­ческие обстоятельства дела по существу свидетельствуют о разделении этих требований, как это, например, имело место в деле Рябининых, где первое требование уже не существует, а осталось лишь требование нани­мателя о предоставлении ему другой благоустроенной жилой площади, для удовлетворения которого административный порядок законом не предусмотрен.

3. Обосновывая связанность требований и применение на этом ос­новании административного порядка, Пленум по существу исходит из отождествления понятий «угрозы обвала дома» и «аварийности строе­ний». Между тем на практике к аварийным относятся не только строе­ния, грозящие обвалом, что, как известно, встречается чрезвычайно ред­ко, но и иные маломерные, главным образом деревянные строения, от­служившие свой срок и предназначенные к сносу, т. е. так называемые «планово-аварийные строения», где ни о какой угрозе обвала нет и речи. В последнем случае вообще нет никаких оснований для применения ст. 337 ГК, так как фактически речь идет о сносе строения по иным ос­

нованиям. В данном случае правильнее, на наш взгляд, применять ст. 332 ГК, предусматривающую расторжение договора найма в судеб­ном порядке в связи с отводом участка для государственных или обще­ственных надобностей.

В связи с этим, на наш взгляд, коренного изменения требует и прак­тика прокуратуры о даче санкции на административное выселение по мо­тиву угрозы обвала дома. Применение закона не может быть основано на суждениях приблизительного характера об «аварийности строений». Ду­мается, что такая санкция может быть дана лишь в случае, когда в акте прямо указано на угрозу обвала дома и указаны те причины, по которым комиссия, производившая обследование строения, пришла к таким выво­дам. Только при наличии действительной угрозы обвала дома прокурату­ра вправе принять дело к своему производству и вынести решение о даче санкции на административное выселение.

2. Пределы осуществления требования защиты права во време­ни. Как уже отмечалось, основной процессуальной формой защиты граж­данских прав является исковая форма их защиты. Однако требование за­щиты права в исковой форме, обращенное к суду или арбитражу, не мо­жет быть безграничным во времени. Это обусловлено, во-первых, уста­новлением в законе или договоре сроков существования самого субъек­тивного права, с прекращением которого естественно отпадает и надоб­ность в его защите; во-вторых, недопустимостью продолжительной неоп­ределенности в существовании самой возможности применения мер при­нудительного воздействия к правонарушителю, действия которого, со­вершенные в прошлом, по истечении значительного времени могут утра­тить свой общественно опасный характер, и применение к нему мер при­нудительного воздействия может оказаться не только не нужным, но и противоречащим целям правового принуждения в социалистическом об­ществе; в-третьих, необходимостью выяснения объективной истины при рассмотрении каждого гражданского дела, так как со временем могут быть утрачены или обесценены доказательства, без которых правильное решение дела станет невозможным; в-четвертых, необходимостью устра­нения медлительности и волокиты при защите прав социалистических организаций и граждан и укрепления государственной дисциплины в на­родном хозяйстве.

Осуществление управомоченным лицом требования защиты права, обращенного к суду или арбитражу, ограничено сроками исковой давно­сти. Статья 16 Основ гражданского законодательства определяет исковую давность как срок для защиты права по иску лица, право которого нарушено.

Это значит, что правовым последствием истечения срока исковой давности является утрата управомоченным лицом возможности осуще­ствить принадлежащее ему материальное право в принудительном по­рядке. В настоящее время в советской гражданско-правовой литературе господствует мнение, что с истечением срока исковой давности не по­гашается право на предъявление иска, так как согласно ст. 16 Основ требование о защите нарушенного права принимается к рассмотрению судом, арбитражем или третейским судом независимо от истечения ис­ковой давности^[297].

Значительно более сложным и спорным является вопрос, связанный с применением ч. 1 ст. 89 ГК РСФСР после истечения срока исковой дав­ности. Статья 89, ч. 1 гласит: «В случае исполнения обязанности должни­ком по истечении срока исковой давности он не вправе требовать испол­ненное обратно, хотя бы в момент исполнения он и не знал об истечении давности». Основной вопрос, который в связи с этим возник в граждан­ско-правовой литературе, состоит в том, прекращает ли свое существова­ние с истечением срока исковой давности само субъективное гражданское право, либо с истечением давности погашается лишь возможность его принудительного осуществления, тогда как само субъективное граждан­ское право продолжает существовать?

Опираясь на буквальный текст ст. ст. 47 и 401 ГК 1922 г., И. Б. Но­вицкий высказал мысль о том, что, «когда мы имеем обязательство, по которому пропущен срок исковой давности, мы все-таки имеем перед собой обязательство. Так его называет закон (ст. 47 ГК)...»^[298]. Объясняя далее свою позицию, И. Б. Новицкий исходит из значения исковой давно­сти в гражданском праве и указывает, что «установлением сроков иско­вой давности вовсе не имеется в виду освобождать обязанное лицо (физи­ческое или юридическое) от лежащей на нем обязанности и этим как бы

поощрять неисполнение обязанности в расчете на возможность пропуска управомоченным лицом срока на предъявление иска. Поэтому, отказывая управомоченному лицу в активной защите его права исковым порядком, советский закон все же считается с самим (материальным) его правом и соответствующей обязанностью на другой стороне, и в случае добро­вольного исполнения этой обязанности по истечении срока давности - такое исполнение признается имеющим юридическую силу»^[299].

По мнению И. Б. Новицкого, санкция в форме иска не единственный способ осуществления и защиты субъективных гражданских прав, что возможна и более слабая форма санкции, в частности - признание юри­дической силы за произведенным по данному долгу исполнением^[300].

По существу так же был решен этот вопрос Д. М. Генкиным. «Мо­жет ли существовать субъективное право, не опирающееся на принуди­тельную санкцию со стороны органов государства?» - ставит вопрос Д. М. Генкин. И отвечает: «Нет, не может. Но принудительное осущест­вление права может осуществляться не только путем предъявления ис­ка, но и путем возражения противопоставляемого предъявленному иску. В случае, если должник, добровольно исполнивший обязательство, по которому истек срок исковой давности, предъявит иск о возврате ис­полненного, то его иск будет обессилен возражением в силу ст. ст. 47 и 401 ГК РСФСР. Поэтому, как общее правило, истечение срока исковой давности погашает право на иск в материальном смысле, но еще не по­гашает само субъективное право»^[301].

Аналогичного мнения придерживается М. Я. Лапиров-Скобло, кото­рый считает, что если бы наш Гражданский кодекс стоял на точке зрения погашения давностью самого субъективного гражданского права, в зако­не не было бы предусмотрено восстановление судом права, которое пре­кратилось уже за истечением времени, установленного законом^[302].

По мнению проф. Б. Б. Черепахина, по истечении срока исковой дав­ности на истребование имущества из чужого незаконного владения у соб­ственника все же сохраняется субъективное право собственности, хотя утрачивается возможность его принудительного осуществления^[303].

В подтверждение этого Б. Б. Черепахин приводит еще один весьма существенный довод. «Надлежит признать, - пишет он, - что субъектив­ное право не перестает существовать только из-за того, что оно потеряло свою принудительность. Необходимым условием такого бытия субъек­тивного права при отпадении возможности принудительного осуществле­ния является продолжающееся признание его существования государст­вом, которое само по себе имеет первостепенное практическое значение (например, ст. 47 и 401 ГК)»^[304]. При этом он приводит ряд конкретных слу­чаев, когда признаваемые государством права и обязанности не снабжены соответствующей гражданско-правовой санкцией.

В противоположность высказанному выше мнению ряд советских цивилистов и процессуалистов считают, что с истечением срока исковой давности управомоченный утрачивает не только возможность принуди­тельного осуществления права, но и само субъективное право^[305]. Основной довод сторонников этой точки зрения состоит в том, что поскольку праву как особому общественному явлению присуща специфическая особен­ность, заключающаяся в возможности его принудительного осуществле­ния, ибо, по выражению В. И. Ленина, «право есть ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права»^[306], постольку истече­ние срока исковой давности, погашая возможность принудительного осуществления субъективного права, погашает тем самым и само это пра­во. Такова основная методологическая предпосылка рассматриваемой позиции.

Если сторонники первой точки зрения встретились с трудностью при доказательстве сохранения субъективного гражданского права после ис­течения срока исковой давности, то сторонники второго мнения испытали достаточно затруднений при объяснении тех оснований, по которым

субъективное право вновь возникает у бывшего управомоченного лица, при исполнении обязательства или при возврате ему вещи должником после истечения срока исковой давности. Не случайно поэтому различ­ные авторы, придерживающиеся в принципе одного мнения, дают на этот вопрос различные ответы.

Так, по мнению Ю. К. Толстого, «право на стороне лица, пропус­тившего исковую давность, возникает благодаря сложному юридическо­му составу, элементами которого являются: истечение установленного в законе срока исковой давности, открывающее перед лицом, утратившим субъективное право, возможность вновь приобрести его; совершение дру­гим лицом, обязанность которого перед бывшим управомоченным пога­шена давностью, дозволенного законом действия»^[307]. Из сказанного выте­кает, что с истечением исковой давности управомоченный утратил субъ­ективное право, но приобрел возможность вновь стать его обладателем, но какова природа этой возможности - этого автор не разъясняет.

Обратив внимание на эту нечеткость конструкции Ю. К. Толстого, Г. Ф. Деревянко отвечает на этот вопрос так: «Право лица, пропустивше­го давность, на имущество, полученное от бывшего должника, возникает в силу одного факта получения имущества»^[308].

Но при этом сразу же встает вопрос, а почему же получение недолж­ного в силу одного факта получения имущества не влечет за собой воз­никновение у получившего права на имущество? Ответ на это может быть только один: по-видимому, в первом случае, кроме самого факта получе­ния имущества, есть что-то такое, чего нет во втором случае.

Г. Ф. Деревянко не дает на этот вопрос четкого ответа, а лишь уточ­няет данную ранее формулировку, говоря, что юридическим фактом при­обретения права бывшим кредитором является «платеж после истечения исковой давности бывшим должником бывшему кредитору»^[309]. Вот это положение лиц в качестве «бывшего должника и бывшего кредитора» и есть то, чего нет в случае получения недолжного. И если теперь продол­жить логические рассуждения автора, то следует признать, что, выступая против сложного фактического состава, являющегося основанием воз­никновения такого права, автор, сам того не ведая, пришел к сложному фактическому составу, элементами которого являются: во-первых, поло­

жение лиц в качестве бывшего должника и бывшего кредитора и, во- вторых, платеж, произведенный первым второму.

Своеобразно решает этот вопрос О. С. Иоффе. Он исходит из того, что значение исковой давности состоит в ограничении временем возмож­ности применения мер государственного принуждения. Поэтому при доб­ровольном исполнении обязанности должником нет надобности в приме­нении принуждения, а следовательно, отпадает основная причина, в силу которой времени придается юридическое значение.

Однако из этой, на наш взгляд, правильной предпосылки он делает неожиданный вывод. Соглашаясь с мнением о том, что по истечении сро­ка исковой давности утрачивается возможность принудительного осуще­ствления права, а значит, перестает существовать и само материальное право, О. С. Иоффе приходит к выводу, что последнее не исчезает бес­следно: из субъективного права оно превращается в фактическое отноше­ние. «Когда же должник производит добровольное исполнение по исте­чении срока исковой давности, то фактическое отношение приобретает юридическую силу, оно становится юридическим фактом. Значение этого юридического факта состоит в том, что, когда к нему присоединяется добровольно производимое должником исполнение, оба названных факта в их совокупности парализуют другой юридический факт - факт истече­ния давности»^[310]. Таким образом, поскольку истечение давности погашает субъективное право, а добровольное исполнение погашает факт истече­ния давности, постольку и «субъективное право считается никогда не погашавшимся давностью, а следовательно, оно продолжает рассматри­ваться в качестве существующего права»^[311].

Из сказанного видно, что позиция О. С. Иоффе несколько отличается от взглядов сторонников прекращения субъективного права. У последних субъективное право прекращается с истечением давности и вновь возни­кает после добровольного исполнения. По мнению же О. С. Иоффе, после истечения исковой давности и последующего добровольного исполнения это право считается не погашавшимся давностью. Такое решение вопроса представляется еще более спорным, так как оно переносит всю проблему из области объективных фактов в область субъективного. В самом деле, ведь если субъективное право прекратилось с истечением исковой давно­сти, а с последующим добровольным исполнением лишь «считается» не погасившимся давностью, лишь «рассматривается» в качестве сущест­вующего права, то создается какая-то юридическая фикция, в результате

которой прекратившееся право кем-то только считается не прекратив­шимся.

Несмотря на то что представители различных взглядов привели мно­го интересных и существенных доводов в подтверждение своих выводов, все же поставленную проблему в научном отношении пока еще нельзя признать решенной. Вместе с тем представляется, что новое гражданское законодательство открывает некоторые новые аспекты для ее разрешения.

В связи с этим следует прежде всего обратить внимание на особен­ности даваемого новым законодательством самого понятия исковой дав­ности. Как известно, ст. 44 ГК 1922 г. определяла исковую давность как срок, с истечением которого погашается право на предъявление иска. Из этого вытекает, что закон рассматривал истечение срока исковой давно­сти как такой юридический факт, который автоматически преграждает путь к защите права в исковой форме. И хотя прямое действие этой фор­мулировки закона было в значительной мере парализовано судебной практикой^[312] и господствующим в литературе мнением, что исковая дав­ность должна быть связана не с правом на предъявление иска, а с правом на его удовлетворение, тем не менее в арбитражной практике эта форму­лировка закона использовалась в ее буквальном значении: арбитраж отка­зывал в принятии исковых заявлений по требованиям с пропущенным сроком исковой давности.

Это значит, что как закон, так и арбитражная практика рассматрива­ли истечение исковой давности как такой юридический факт, который сам по себе, независимо от каких-либо иных обстоятельств (за исключе­нием случаев восстановления давностного срока вследствие признания причин пропуска срока уважительными), автоматически влек за собой утрату права на защиту, а следовательно, и утрату самого субъективного гражданского права. Поэтому теоретические исследования поставленной проблемы сталкивались со многими трудностями, потребовали от ученых огромных затрат сил и все же не привели к полному разрешению спорной проблемы.

Но несмотря на это, господствующие идеи и основные тенденции судебной практики нашли свое выражение в новом гражданском законо­дательстве, которое установило единообразие в применении исковой дав­ности судом и арбитражем, дало более четкие формулировки норм этого

института, установило ряд новых, ранее не известных законодательству правил.

Согласно ст. 16 Основ исковая давность рассматривается законом как «срок для защиты права по иску лица, право которого нарушено». Что же нового в этом определении?

Если прежнее законодательство обращало главное внимание на не­гативную сторону срока исковой давности, то Основы делают упор на ее положительную сторону, рассматривая исковую давность как срок для защиты права, для подключения к осуществлению права аппарата государственного принуждения.

Если прежнее законодательство говорило об утрате с истечением давности права на предъявление иска, то Основы рассматривают исковую давность как срок для защиты права по иску лица, право которого нару­шено, т. е. рассматривают давность как такой срок, который согласно за­кону имеет юридическое значение лишь при рассмотрении заявленного иска и истечение которого само по себе, автоматически не преграждает путь для заявления требования о защите права. Причем закон не ограни­чивается указанием на это только в определении, но еще и специально подчеркивает, что «требование о защите нарушенного права принимается судом, арбитражем или третейским судом независимо от истечения срока исковой давности» (ч. 4 ст. 16 Основ).

Как правильно отмечает проф. О. С. Иоффе, такое требование закона не является формальным. Оно имеет существенное значение для пра­вильного решения дела, в частности, для установления фактов приоста­новления или перерыва исковой давности, для выяснения уважительности причин пропуска исковой давности. «Отказывая же в приеме искового заявления, - пишет О. С. Иоффе, - судья или арбитр с самого начала за­крывают путь к такой проверке, чем может быть причинен ущерб охра­няемым законом интересам истца»^[313].

Эта же линия законодательства находит свое выражение и в определе­нии последствий истечения срока исковой давности. Так, ч. 1 ст. 87 ГК РСФСР предусматривает, что истечение исковой давности до предъявления иска является основанием к отказу в иске, т. е. к отказу в защите права.

Из этой общей тенденции действующего гражданского законода­тельства, на наш взгляд, вытекают следующие выводы:

1. Само по себе признание того, что отказ в защите права влечет за собой также и утрату материального субъективного права, еще не решает проблемы. Решение поставленной проблемы зависит от того, какой мо­

мент следует признать моментом утраты управомоченным лицом права на защиту: момент фактического истечения срока исковой давности либо момент вынесения соответствующим органом решения об отказе в иске или об отказе в так называемом восстановлении срока исковой давности.

2. Так как действующее законодательство рассматривает исковую давность не как срок, с истечением которого автоматически утрачивается право на защиту, а как срок, истечение которого является лишь основани­ем к отказу в иске, то следует признать, что отказ в защите права совпада­ет с моментом вынесения судом, арбитражем или третейским судом ре­шения об отказе в иске либо об отказе в «восстановлении» срока исковой давности. Следовательно, только с этим моментом и может быть связана утрата управомоченным лицом материального субъективного граждан­ского права.

3. Из этого в свою очередь вытекает, что предусмотренный ст. 89 ГК РСФСР отказ должнику в возврате исполненного после истечения иско­вой давности, если такое исполнение имело место до вынесения решения об отказе в иске (или в восстановлении давностного срока), основан на действительном (а не на фактическом и не на моральном) праве кредито­ра. Поэтому действующее законодательство с полным основанием назы­вает эти действия должника «исполнением обязанности» (ч. 1 и 2 ст. 89 ГК), «переданным во исполнение обязательства» (п. 2 ст. 474 ГК).

4. Если же такое исполнение последовало уже после вынесения ре­шения об отказе в защите права и кредитор принял его, то, поскольку та­кое исполнение не противоречит закону, оно должно быть признано ис­полнением, основанным на новом соглашении сторон, на вновь возник­шем обязательстве. Следует поэтому признать, что и применительно к этим случаям названные формулировки закона находятся в точном соот­ветствии с фактическим положением дел.

С точки зрения защиты гражданских прав во времени важное значе­ние имеет вопрос о восстановлении сроков исковой давности. Согласно ст. 16 Основ ч. 4 восстановление давностного срока может иметь место лишь в случаях, когда суд, арбитраж или третейский суд признают при­чину пропуска давностного срока уважительной.

Что же следует считать уважительной причиной пропуска давност­ного срока?

Как известно, действующее законодательство на этот вопрос ответа не дает. Вывод о том, какие причины должны быть признаны уважитель­ными, может быть сделан лишь на основе материалов судебной и арбит­ражной практики.

Некоторые указания на этот счет можно найти в разъяснениях Пле­нума Верховного Суда СССР, относящихся к ранее действовавшему за­конодательству. Так, уважительными причинами пропуска срока исковой давности колхозом о возврате колхозного имущества или о взыскании задолженности Пленум считает «незаконное вмешательство должностных лиц в дела колхоза, злоупотребления со стороны председателя или членов правления колхоза, запущенность в учете и другие обстоятельства, вы­звавшие не по вине колхоза задержку в предъявлении иска»^[314]. По искам банка к индивидуальным застройщикам о возврате полученных ими ссуд Пленум Верховного Суда СССР отнес к уважительным причинам про­пуска давностного срока: отсутствие адреса заемщика, перемену послед­ним местожительства, затяжку выполнения заемщиком своих обяза­тельств и т. п.^[315] Указания об уважительности причин были даны Пленумом также в отношении пропуска срока на принятие наследства. И хотя этот срок не может быть признан сроком исковой давности, тем не менее ука­зания Пленума о том, что уважительными в этом случае следует признать такие обстоятельства, как длительная командировка, продолжительная болезнь и т. п.^[316], имеют важное значение для понимания самого подхода судебных органов к решению данной проблемы.

Заслуживают внимания и указания судов о причинах восстановления давностных сроков по отдельным конкретным делам. Так, по делу Корче- вой Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда СССР признала уважительными обстоятельствами, которые должны были быть учтены судом при восстановлении давностного срока, то, что истица - человек преклонного возраста, инвалид 2-й группы, к тому же больная, проживала в своем хозяйстве в течение 40 лет^[317].

В определении по другому конкретному делу Судебная коллегия от­метила, что одной из причин пропуска исковой давности явились непра­вильные действия народного суда 1-го участка Сорпальского района, ко­торый, получив от Верховного суда Карело-Финской ССР исковое заяв­ление по делу, вместо того, чтобы назначить срок исправления недостат­ков искового заявления, вернул это исковое заявление истцу^[318]. Уважи­тельным, по мнению Судебной коллегии, должен быть признан пропуск

давностного срока «ввиду тяжелой болезни истца»^[319]. Уважительным был признан пропуск колхозом срока исковой давности по тем основаниям, что «он рассчитывал получить стоимость лошади от подсобного хозяйст­ва без принудительного взыскания, что до обращения в суд колхоз пред­варительно обращался к прокурору и только тогда последним был заяв­лен иск в порядке ст. 2 ГПК РСФСР»^[320].

Напротив, по другому делу Судебная коллегия не признала уважи­тельной причину пропуска исковой давности по тем основаниям, что «по вопросу о возврате аванса, полученного Салам-Заде, длительное время велась переписка между истцом и Художественным фондом СССР»^[321].

Можно, таким образом, констатировать, что судебная практика в решении вопроса об уважительности причин пропуска срока исковой давности идет по пути выявления тех отдельных причин, которые могут быть признаны уважительными. Пожалуй, единственный общий признак, выдвинутый Пленумом Верховного Суда СССР, состоит в том, что ува­жительными могут быть признаны обстоятельства, вызвавшие задержку в предъявлении иска не по вине истца^[322]. Однако нельзя сказать, что этот принцип на практике проводится последовательно. Как отметил Б. Б. Черепахин, такие обстоятельства, как запущенность в учете, зло­употребление должностных лиц колхоза, не могут рассматриваться как основания, имевшие место не по вине истца^[323].

Имеются известные противоречия в решении этого вопроса и при рассмотрении конкретных дел. В приведенных двух последних случаях (иск колхоза к подсобному хозяйству об оплате стоимости лошади и иск Художественного фонда к Салам-Заде) исковая давность по существу пропущена по одной и той же причине - истец пытался урегулировать спорный вопрос досудебным порядком. Между тем по этим делам вопрос о восстановлении срока исковой давности решен различно. Это свиде­тельствует о необходимости выработать некоторые общие принципы подхода к решению вопроса о восстановлении исковой давности.

В арбитражной практике также еще не сложился сколько-нибудь стройный взгляд на уважительность причин пропуска давностного срока. Как в инструктивных указаниях, так и в решениях по конкретным делам

отмечались лишь отдельные причины, заслуживающие или не заслужи­вающие признания их уважительными. Так, например, в Инструктивном письме Госарбитража при Совете Министров СССР от 30 ноября 1946 г. № 1-35 разъяснялось, что невозможность предъявления иска вследствие того, что истцу не была известна организация, обязанная отвечать по ис­ку, может служить основанием для восстановления давностного срока^[324]. В решении арбитража по иску Фрунзенской конторы материально­технического снабжения к Управлению Казахской железной дороги и Первоуральскому новотрубному заводу отмечалось, что длительная пере­писка грузополучателя с железной дорогой после отклонения претензии грузоотправителя «не имеет значения, так как срок для предъявления иска исчисляется со дня получения ответа на претензию»^[325].

Между тем с принятием Основ гражданского законодательства и унификацией практики судов и арбитражей в отношении принятия и рас­смотрения исков с пропущенным давностным сроком вопрос об уважи­тельности причин пропуска срока давности приобрел еще более важное практическое значение. Однако при решении вопросов восстановления давностных сроков арбитражи нередко допускают существенные отступ­ления от ст. 16 Основ и восстанавливают давностные сроки без достаточ­ных к тому оснований. В практике, в частности, имели место случаи, ко­гда давностные сроки восстанавливались по мотивам признания иска от­ветчиком полностью или частично^[326], незначительного (3 - 7 дней) пропус­ка срока исковой давности^[327], по мотиву запущенности учета на предпри­ятии^[328] и др.

И наоборот, в некоторых случаях решения арбитражей об отказе в требовании восстановления давностного срока представляются весьма спорными. Управление Иртышского речного пароходства предъявило иск к грузополучателю, которому были доставлены четыре баржи с песчано­гравийной смесью, о взыскании платы за перевозку и выгрузку груза. По­лучатель указанные суммы за три баржи оплатил, а от оплаты доставки и выгрузки четвертой баржи отказался, сославшись на то, что груз с четвер­той баржи был выдан другой организации. В связи с этим Управление

пароходством 29 декабря 1967 г. обратилось в прокуратуру по месту на­хождения грузополучателя с просьбой выяснить фактического получателя груза и при наличии к тому оснований возбудить уголовное дело. Про­веркой прокуратуры было установлено, что груз был вывезен с места раз­грузки грузополучателем, а для возбуждения уголовного дела нет основа­ний, о чем письмом от 30 мая 1968 г. было сообщено Управлению паро­ходством. 29 июля 1968 г. Управление дороги направило грузополучате­лю претензию, а затем предъявило иск в арбитраж. Решением Госарбит­ража при Совете Министров РСФСР от 30 сентября 1968 г. в иске Управ­лению пароходством было отказано по тем основаниям, что с иском в арбитраж оно имело возможность обратиться своевременно до передачи дела в прокуратуру^[329].

Между тем из материалов дела видно, что до выяснения вопроса прокуратурой Управление не знало, кто именно вывез груз - грузополу­чатель или какая-либо иная организация, т. е. фактически не знало, к кому же следует предъявить иск. Сама по себе отправка груза в адрес грузопо­лучателя еще не является доказательством того, что груз получен именно этой организацией. Поэтому и решение по делу не могло бы быть выне­сено арбитражем с достаточной достоверностью до выяснения вопроса о фактическом получателе груза. Поскольку в данном случае пропуск дав­ностного срока имел место по причинам, не зависящим от истца, вопрос о восстановлении давностного срока, на наш взгляд, следовало бы решить положительно.

Весьма спорным представляется восстановление давностного срока в случае признания претензии ответчиком и его заверения о том, что дан­ные суммы будут в будущем перечислены истцу. Совещанием по арбит­ражной практике в Госарбитраже при Совете Министров СССР в начале 1967 г. было принято решение, в котором содержалась следующая реко­мендация: «Когда на пропуск срока давности повлияло сообщение ответ­чика о признании им претензии и его заверение, что требуемая сумма будет перечислена истцу, такие обстоятельства с учетом всех конкретных материалов дела могут служить основанием для признания этой при­чины уважительной, поскольку она вызвана неправильными действиями ответчика».

Такая рекомендация, на наш взгляд, находится в противоречии с требованиями закона. Дело в том, что признание долга по действующему законодательству может иметь существенное значение, если оно имеет место в отношениях с участием граждан. В этом случае течение давност­ного срока прерывается (ст. 86 ГК РСФСР). Однако это правило на отно­шения между социалистическими организациями не распространяется. Между тем признание уважительной причины пропуска давности по мо­тивам признания иска ответчиком, хотя бы и с заверением уплатить тре­буемые суммы, по существу является распространением указанного пра­вила на отношения между социалистическими организациями и потому с точки зрения действующего законодательства не может быть оправдано.

Следует согласиться с тем, что неправильные действия ответчика в ряде случаев могут служить причиной восстановления давностного срока. В частности, арбитраж правильно признал уважительной причину про­пуска срока исковой давности в случае, когда ответчик злоупотреблял возможностями доарбитражного урегулирования спора, неоднократно сообщая истцу, что его претензия рассматривается, что по ней расследу­ются определенные обстоятельства, уточняются факты и т. п., а с истече­нием давностного срока заявил, что претензия отклоняется ввиду пропус­ка истцом давностного срока

В некоторых случаях пропуск истцом давностного срока может иметь место в связи с определенными действиями арбитража, рассматри­вающего спор. Так, п. 55 ч. 2 Правил рассмотрения хозяйственных споров государственными арбитражами предусмотрено, что арбитр может воз­вратить исковое заявление с предложением истцу разъединить исковые требования, если признает раздельное их рассмотрение более целесооб­разным. В тех случаях, когда возвращение исковых материалов по ука­занным основаниям имело место в конце течения срока исковой давности и явилось причиной пропуска срока, арбитраж обязан восстановить про­пущенный срок, так как его нарушение имело место помимо воли истца.

Однако восстановление давностного срока по этим основаниям до­пустимо не во всех случаях. Если после возвращения исковых материалов у истца остается достаточное время для своевременной подачи иска, но он этого времени не использовал по своей вине, то для удовлетворения требования о восстановлении срока нет оснований. Так, например, завод получил от изготовителя продукцию, которая актом экспертизы от 22 августа 1967 г. была признана недоброкачественной. Отправку исково­го заявления лишь после истечения четырех месяцев давностного срока

истец мотивировал тем, что завод не имел средств для оплаты госпошли­ны. Арбитраж возвратил исковые материалы, указав, что в данном случае иск должен быть заявлен к изготовителю продукции. Получив исковые материалы, завод, вместо оформления их в соответствии с требованиями арбитража, отправил в арбитраж письмо, в котором сообщал, что так как он не состоит с изготовителем в договорных отношениях, то он не может предъявить иск только к изготовителю, и требовал привлечения к делу поставщика. На это письмо арбитраж не ответил.

В конце концов завод оформил исковые материалы соответственно требованиям арбитража и 4 июня 1968 г. направил материалы в арбитраж. Таким образом, срок давности оказался пропущенным, так как с начала его течения прошло почти десять месяцев. Рассмотрев дело, арбитраж отказал заводу в иске за пропуском исковой давности. Жалоба истца на имя главного арбитра по тем же основаниям была оставлена без удовлетворения^[330].

В данном конкретном случае отказ арбитража в иске по мотиву про­пуска исковой давности можно признать убедительным, так как задержка в предъявлении иска была вызвана первоначально плохой работой самого истца, находившегося в положении неплатежеспособного должника, а впоследствии - неправильным пониманием закона, согласно которому ответственность за поставку недоброкачественной продукции несет непо­средственно изготовитель этой продукции^[331].

Убедительным выглядит решение арбитража о восстановлении дав­ностного срока по тем основаниям, что он пропущен в связи с имевшей место реорганизацией и поздним выделением истца в самостоятельное юридическое лицо^[332]. В ряде случаев не вызывает сомнения и восстанов­ление давностного срока в связи с утратой искового заявления при почто­вой пересылке. Так, при рассмотрении иска Иветского стеклозавода Гос­арбитраж при Совете Министров СССР правильно восстановил срок дав­ности ввиду утраты искового заявления почтой при пересылке, отметив при этом, что истец представил выписку из реестра почтовых отправле­ний об отсылке заявления в арбитраж^[333].

Следует, однако, отметить, что утрата искового заявления при пере­сылке по почте может быть признана уважительной причиной пропуска давностного срока лишь при сокращенных сроках давности либо в случа­ях, когда исковое заявление было отправлено истцом в последние месяцы

течения общего давностного срока. Но едва ли можно признать уважи­тельной причину пропуска срока в случае, когда при годичном (а в отно­шениях с участием граждан при трехгодичном) давностном сроке истец отправил исковое заявление в начале течения давностного срока, не забо­тясь впоследствии о том, достигло ли исковое заявление адресата.

Изучение судебной и арбитражной практики по данной категории дел свидетельствует о том, что как суды, так и арбитражи сталкиваются с немалыми трудностями при решении вопроса об уважительности причин пропуска срока исковой давности. В связи с этим представляется целесо­образным дать судам и арбитражам на этот счет необходимые разъясне­ния в форме Постановления Пленума Верховного Суда и Инструктивного письма Госарбитража при Совете Министров СССР. При этом, по- видимому, такие указания не могут быть даны посредством простого пе­речисления обстоятельств, при которых пропуск срока может быть при­знан уважительным, так как многие из этих обстоятельств могут быть признаны уважительными или, наоборот, неуважительными в зависимо­сти от конкретных обстоятельств дела. Да и перечислить эти обстоятель­ства полностью едва ли представляется возможным.

Поэтому правильной представляется попытка М.П. Ринга решить этот вопрос в общем плане. Обобщение материалов судебной и арбит­ражной практики привело М. П. Ринга к выводу, что «причинами, при­знающимися уважительными при пропуске срока исковой давности, яв­ляются такие обстоятельства, которые делают своевременное предъявле­ние иска невозможным или крайне затруднительным помимо вины, не­брежности или невнимательности в защите своих прав со стороны заин­тересованного лица»^[334].

Общее направление, избранное М. П. Рингом в решении поставлен­ного вопроса, представляется приемлемым, хотя, на наш взгляд, и нужда­ется в некотором уточнении. Прежде всего необходимо обратить внима­ние на то, что отмеченные в определении вина, небрежность и невнима­тельность - категории однопорядковые, характеризующие субъективное отношение истца к обстоятельствам, обусловившим пропуск давностного срока. Невнимательность есть по существу компонента небрежности, а небрежность в свою очередь есть одна из форм неосторожной вины. По­этому было бы более правильным в данном случае говорить об отсутст­вии вины заявителя в пропуске давностного срока.

С другой стороны, как правильно заметил проф. Б. Б. Черепахин, данная характеристика в основном совпадает с характеристикой приоста­

навливающих обстоятельств. Ведь и непреодолимая сила и мораторий истца не обусловлены виной истца. Исключение составляет лишь нахож­дение истца в составе Вооруженных Сил, переведенных на военное по­ложение, где истец не лишен возможности действовать через своих пред­ставителей либо может отправить исковое заявление по почте. Однако и в данном случае чрезвычайный характер обстоятельств не дает оснований вменить пропуск давностного срока в вину заинтересованному лицу.

В связи с этим представляется целесообразным выявить сходство и различие между обстоятельствами, приостанавливающими течение дав­ностного срока, и обстоятельствами, дающими суду или арбитражу осно­вание для его восстановления.

Прежде всего, нельзя не заметить, что обстоятельства как одного, так и другого вида влекут за собой тождественные фактические последст­вия. Как в первом, так и во втором случае у управомоченного лица возни­кают серьезные затруднения в реализации требования защиты права вследствие невозможности или затруднительности своевременного предъявления иска.

Различие же между ними состоит в том, что приостанавливающие обстоятельства - это, во-первых, как правило, обстоятельства чрезвычай­ного характера; во-вторых, они прямо предусмотрены законом (ст. ст. 85, 471 ГК РСФСР); в-третьих, они должны учитываться судом, арбитражем, третейским судом независимо от каких-либо иных конкретных условий данного случая, в том числе и независимо от виновных упущений упра­вомоченного лица в непредъявлении иска в срок. Иначе говоря, приоста­навливающие обстоятельства обладают автоматическим характером действия.

В отличие от этого обстоятельства, дающие основание для восста­новления давностного срока, во-первых, могут и не носить чрезвычайного характера, но тем не менее объективно препятствуют своевременному предъявлению иска; во-вторых, они не предусмотрены законом непосред­ственно и лишь могут быть приняты или не приняты судом, арбитражем или третейским судом во внимание; в-третьих, это такие обстоятельства, которые не влекут за собой автоматического восстановления давностного срока. Признание их уважительными зависит от конкретных обстоя­тельств данного случая. Отсутствие вины управомоченного субъекта в пропуске давностного срока является здесь существенным условием при­знания этих обстоятельств уважительными.

В теории спорным является вопрос о том, следует ли рассматривать вопрос о восстановлении давностного срока при рассмотрении дела по существу или этот вопрос должен быть рассмотрен еще до рассмотрения

самого спора. Последней точки зрения придерживается, в частности, А. А. Добровольский, по мнению которого управомоченный субъект вна­чале должен обратиться в суд или арбитраж с иском о восстановлении срока исковой давности и лишь затем, после вынесения решения о вос­становлении давностного срока, предъявить иск с требованием матери­ально-правового характера^[335].

С этой позицией трудно согласиться, так как такое расчленение ис­ков повлечет за собой значительную затяжку в рассмотрении спора и вместе с тем поставит органы, рассматривающие спор, в весьма затрудни­тельное положение. Дело в том, что действующее законодательство пре­дусматривает различные и многочисленные сроки исковой давности в зависимости от характера материально-правового требования, устанавли­вает во многих случаях специфические особенности начала и окончания течения давностного срока. Поэтому суд или арбитраж при рассмотрении вопроса о восстановлении давностного срока во всех случаях вынужден выяснить по крайней мере характер возникших между сторонами отно­шений, сущность материально-правового требования, обстоятельства, свя­занные с причинами пропуска исковой давности, установить начальный и конечный момент течения давности и выяснить ряд других вопросов.

Наконец, на практике вопрос о восстановлении давностного срока возникает нередко уже при самом рассмотрении дела по существу. Нужно ли в этом последнем случае требовать от истца сначала предъявления иска о восстановлении давностного срока и лишь затем предъявления иска по существу? Думается, что такой формальный подход не свойствен самому характеру социалистического права.

Между тем как в судебной, так и в арбитражной практике прочно укоренилась тенденция рассмотрения требования о восстановлении дав­ностного срока при рассмотрении спора по существу. Так, Судебная кол­легия по гражданским делам Верховного Суда СССР неоднократно ука­зывала, что поскольку давность является институтом гражданского мате­риального, а не процессуального права, постольку вопрос о соблюдении истцом давностного срока должен быть разрешен судом при вынесении судебного решения по существу иска^[336].

Аналогичную позицию в этом отношении занимают и органы государ­ственного арбитража. Так, еще Приказом по Государственному арбитражу при Совете Министров СССР от 4 октября 1949 г. № 65 было предусмотрено, что «если истец возбуждает в исковом заявлении ходатайство о восстановле­

нии пропущенного им срока исковой давности, то назначать дело к рассмот­рению в общем порядке с вызовом сторон и вопрос о восстановлении срока исковой давности решать при рассмотрении дела по существу»^[337]. Аналогич­ное указание было дано Госарбитражем при Совете Министров СССР и в Инструктивном письме от 17 апреля 1961 г. № И-1-10 «О некоторых вопро­сах, связанных с применением органами арбитража Основ гражданского законодательства»^[338].

Можно, таким образом, констатировать, что практика рассмотрения судами и арбитражами требований о восстановлении давностного срока при рассмотрении спора по существу является достаточно устойчивой. Такая практика полностью соответствует действующему гражданскому законодательству, которое не рассматривает исковую давность как срок, истечение которого автоматически погашает право на обращение в суд или в арбитраж, не предусматривает истечение давностного срока в каче­стве основания для прекращения дела производством (ст. 219 ГПК) или для оставления иска без рассмотрения (ст. 221 ГПК).

Предлагаемая А. А. Добровольским двухступенчатая система исков не находит опоры ни в действующем законодательстве, ни в практике рассмотрения указанной категории дел. Не убеждают в необходимости введения такой системы и приводимые автором аргументы, хотя сами по себе некоторые из них заслуживают серьезного внимания.

В частности, заслуживает внимания соображение о том, что рас­смотрение требования о восстановлении давностного срока при разбира­тельстве дела по существу нередко влияет на сам характер разрешения данного вопроса. Действительно, в некоторых случаях характер допу­щенных ответчиком нарушений, его отношение к рассмотрению спора становятся причиной неправильного решения вопроса о восстановлении давностного срока. Особенно заметна эта тенденция в арбитражной прак­тике, где можно встретить отдельные решения о восстановлении давност­ного срока лишь по тем основаниям, что грубое нарушение договорной дисциплины ответчиком не может оставаться безнаказанным.

Так, по одному из рассмотренных арбитражем дел срок исковой дав­ности был восстановлен на том основании, что «невыполнение обязатель­ства по договору имело место по вине ответчика и последний своими не­правильными действиями причинил ущерб истцу»^[339]. В другом случае срок

срок давности был восстановлен в целях наказания соответчика, который «дважды не выполнил требований арбитража о представлении объясне­ний по иску и документов, а также уклонился от совместной проверки с истцом и ответчиком суммы иска»^[340]. Суждения такого рода проскальзы­вают иногда и в литературе. Так, в статье «Неравноправные партнеры», помещенной в «Экономической газете», Е. Козлов, констатировав, что во многих случаях мясокомбинаты Таджикской ССР на два с лишним года задержали выплату колхозам положенных им денег и что это обстоятель­ство является «отягчающим, а не смягчающим вину обстоятельством», замечает, что «здесь не может быть вопроса о сроке исковой давности»^[341]. Между тем, как видно из приведенных материалов, причина пропуска давностного срока в указанных случаях состояла в том, что колхозы не предъявляют исков о взыскании этих сумм с мясокомбинатов. Можно согласиться с тем, что причины непредъявления исков колхозами являют­ся уважительными и что в данном случае суды имели все основания для восстановления давностных сроков. Но само по себе нигилистическое отношение к требованиям закона о соблюдении давностных сроков, на наш взгляд, заслуживает осуждения.

3. Осуществление требования защиты права в соответствии с его назначением. Требование защиты права, т. е. обращение граждан и орга­низаций к компетентным государственным или общественным органам за защитой нарушенного права, представляет собой, если так можно сказать, последний этап реализации субъективного гражданского права. Особен­ностью этого этапа реализации материально-правовых требований явля­ется то, что в данном случае управомоченный субъект прибегает к помо­щи государства, требует обеспечения осуществления или защиты его права посредством подключения к этому аппарата государственного принуждения.

Предусмотренная ст. 5 Основ гражданского законодательства обя­занность осуществления права в соответствии с его назначением в социа­листическом обществе действует на всех стадиях осуществления субъек­тивного гражданского права. Управомоченный субъект обязан надлежа­щим образом осуществлять принадлежащее ему право как при реализа­ции его своими собственными действиями, например, при осуществлении владения, пользования и распоряжения своим имуществом, так и при за­явлении тех или иных требований к обязанному субъекту гражданского правоотношения. Он обязан строго соблюдать это правило также и при осуществлении права на защиту, в том числе и при заявлении требования

о защите права компетентным государственным или общественным органом.

Более того, именно в этом последнем случае обязанность осуществ­ления субъективного права в соответствии с его назначением действует с особой силой, так как в данном случае речь идет не об обычном, а о при­нудительном осуществлении права с использованием в отношении пра­вонарушителя мер государственно-принудительного характера. Злоупот­ребление правом в этом случае может не только привести к нарушению социалистической законности и ущемлению прав и интересов других граждан и организаций, но в известной мере может также нанести ущерб авторитету органа, рассматривающего спор.

Установление факта злоупотребления требованием защиты права, как и всякое иное осуществление права в противоречии с его назначени­ем, должно иметь своим последствием отказ в защите права, а в ряде слу­чаев и иные предусмотренные законом последствия. Однако не всякий отказ в защите права, например, не всякий отказ в иске, свидетельствует о злоупотреблении правом на защиту. В связи с этим прежде всего необхо­димо выяснить, в чем состоит назначение требования защиты права и при каких условиях это требование защиты права должно быть признано осуществленным в противоречии с его назначением в социалистическом обществе.

Назначение требования защиты права состоит прежде всего в том, чтобы обеспечить реализацию или защиту субъективного права заявителя посредством принуждения другой стороны к выполнению возложенных на нее обязанностей. Однако в практике встречаются случаи, когда граж­дане и даже организации заявляют иски в суд и арбитраж при отсутствии самого субъективного права. Нередко, например, встречаются случаи, когда гражданин, оказавший материальную помощь другому при строи­тельстве последним жилого дома, требует признания его по этим основа­ниям собственником части дома.

В этом случае заявителю может быть отказано в иске за отсутствием самого материального права. Такие случаи по общему правилу нельзя рассматривать как осуществление требования защиты права в противоре­чии с его назначением, так как сам по себе факт предъявления такого иска еще не свидетельствует о злоупотреблении заявителем предоставленным ему правом обратиться в суд за защитой.

Однако практике известны и такие случаи, когда лицо, пользуясь широкими демократическими возможностями, предоставленными граж­данам советским законодательством, пытается путем возбуждения дела в различных инстанциях решить дело в свою пользу, как говорят, «всеми

правдами и неправдами». При этом в орбиту такого рода дел, как прави­ло, втягивается большое количество людей, создаются комиссии различ­ного ранга, вызываются многочисленные свидетели и т. п. Такое недоб­росовестное использование требования защиты права, на наш взгляд, мо­жет быть признано злоупотреблением правом, осуществлением требова­ния защиты права не в соответствии с его назначением, а следовательно, может быть отнесено к случаям, предусмотренным ст. 5 Основ граждан­ского законодательства.

Надо сказать, что, к сожалению, наше законодательство и практика еще не выработали достаточно эффективных мер борьбы с такого рода сутяжничеством. Самое поразительное в такого рода случаях состоит в том, что простой отказ в удовлетворении требования заявителя, как пра­вило, не дает никакого эффекта, так как сразу же после такого отказа сле­дует заявление в иную, более высокую инстанцию и весь механизм раз­бирательства начинает действовать снова.

Поэтому наиболее правильный путь борьбы с такого рода случаями, на наш взгляд, состоит в правильном определении и применении послед­ствий отказа в защите права. С этой точки зрения заслуживает внимания тот путь, по которому пошло наше гражданское процессуальное законо­дательство, предусматривающее применение к такого рода недобросове­стным лицам мер материального воздействия. Так, согласно ст. 92 ГПК РСФСР, на сторону, недобросовестно заявившую неосновательный иск или спор против иска или систематически противодействовавшую пра­вильному и быстрому рассмотрению и разрешению дела, суд может воз­ложить уплату в пользу другой стороны вознаграждения за фактическую потерю рабочего времени в соответствии со средним заработком, но не свыше пяти процентов от удовлетворенной части исковых требований.

Как видно из этого, ст. 92 ГПК имеет принципиальное значение, так как она по существу вводит в гражданское законодательство принцип возмещения убытков, причиненных злоупотреблением права, хотя и рег­ламентирует этот вопрос лишь применительно к случаям злоупотребле­ния процессуальными правами^[342]. Это правило, на наш взгляд, в полной мере применимо также и к случаям злоупотребления материальным гра­жданским правом, когда результатом такого злоупотребления явились убытки, понесенные другими лицами. При этом понятно, что и к этим случаям, как и к случаям возмещения убытков вообще, должны быть применены все установленные законом условия гражданско-правовой ответственности.

Назначение требования защиты права состоит, далее, в том, что оно имеет своей целью обеспечить принудительную реализацию н а р у - ш е н н о г о субъективного гражданского права. Это означает, что тре­бование защиты права имеет достаточные основания материально­правового характера для применения мер принудительного порядка лишь при наличии нарушения права. В тех же случаях, когда требование защи­ты права заявлено при отсутствии самого факта нарушения права, таких оснований, как правило, нет. Исключение в этом отношении составляют лишь такие случаи, как, например, иски о признании права, об установле­нии факта, имеющего юридическое значение, где такого нарушения мо­жет и не быть и само требование заявлено в значительной мере в целях избежания такого нарушения в будущем.

Из сказанного, конечно, не вытекает, что нарушение права является единственным материально-правовым основанием для применения заяв­ленного требования. Для удовлетворения заявленного требования защиты права необходимы и иные условия, в частности противоправное поведе­ние правонарушителя, наличие вреда или убытков, вина и т. п., наличие которых в разных сочетаниях необходимо в зависимости от характера того или иного конкретного случая. Однако нарушение субъективного гражданского права является обязательным условием удовлетворения заявленного требования во всех без исключения случаях.

Поэтому в тех случаях, когда в процессе рассмотрения заявленного требования обнаруживается, что в действительности материальное субъ­ективное право заявителя не нарушено, возникает вопрос об отказе в удовлетворении требования. При этом основания отказа в защите права все же могут быть различными.

Таким основанием может быть прежде всего сам факт отсутствия нарушения права. Вот один из таких случаев.

Центральная база ювелирторга предъявила иск к республиканской базе, иск в арбитраже о недопоставке ювелирных изделий в первом квар­тале. При рассмотрении дела выяснилось, что стороны заключили дого­вор на поставку ювелирных изделий лишь в апреле, т. е. по истечении первого квартала, указав в договоре лишь общее количество подлежащей доставке продукции по кварталам. Общее годовое количество подлежа­щей поставке продукции включало также и продукцию, поставленную в первом квартале. Государственный арбитраж справедливо отказал в иске о взыскании санкций за недопоставку продукции в первом квартале на том основании, что в данном случае поставщик никакого нарушения сво­их обязанностей по договору не допустил.

И хотя в данном случае требование защиты права было заявлено не­основательно, в иске заявителю было отказано, тем не менее здесь нет оснований говорить о злоупотреблении требованием защиты права, так как в данном случае цель заявленного требования и цель принуждения в советском праве совпадают, хотя для применения принудительных мер к ответчику в данном случае и нет оснований.

Практике, однако, известны случаи, когда требования, заявленные при отсутствии нарушения права, фактически преследуют цели не защи­ты права, а цели получения каких-либо выгод или, наоборот, уклонения от каких-либо невыгодных последствий, например, от возмещения при­чиненного ущерба, и т. п. Такой характер носит, на наш взгляд, например, дело Назарова.

Решением Южского районного народного суда от 13 августа 1966 г. с Назарова были взысканы алименты в пользу его жены Назаровой на содержание двух детей в размере двух третей всех видов заработной пла­ты. По протесту председателя Ивановского областного суда дело было рассмотрено президиумом того же суда, который отменил решение на­родного суда и направил дело на новое рассмотрение по следующим основаниям.

Как выяснилось из материалов дела, народный суд не проверил над­лежащим образом фактические обстоятельства дела, в частности, не вы­яснил вопрос о том, с какой целью был заявлен иск. Между тем из дела видно, что с Назарова взыскивается в пользу леспромхоза ущерб в сумме 420 руб., причиненный хищением, совершенным Назаровым.

В своем определении президиум Ивановского областного суда ука­зал, что удержание алиментов с Назарова может существенно повлиять на возмещение ущерба, причиненного леспромхозу. «Вот почему, - говорит­ся в определении, - при предъявлении иска о взыскании алиментов с суп­руга, проживающего в семье, суду необходимо было выяснить причину предъявления иска. В том случае, когда будет установлено, что иск предъявлен с целью уклонения от возмещения ущерба, такой иск не под­лежит удовлетворению»^[343].

Президиум областного суда не сослался на закон, на основании ко­торого можно было бы отказать во взыскании алиментов с Назарова. Од­нако фактические обстоятельства дела показывают, что в данном случае речь может идти лишь о злоупотреблении правом, об использовании тре­бования защиты права в противоречии с его назначением, т. е. о примене­нии ст. 5 Основ гражданского законодательства.

В самом деле, как видно из дела, супруги живут совместно, ведут со­вместное хозяйство. Из справки судебного исполнителя следует, что они только в самое последнее время купили целый ряд вещей: телевизор, сти­ральную машину, диван-кровать, стол. Супруги совместно воспитывают детей, и Назаров выполняет свою обязанность по содержанию детей. Права детей на получение содержания от родителей никакими действия­ми последних не нарушены. При таком положении у президиума были основания усомниться в том, что требование защиты прав детей на али­менты осуществляется в соответствии с назначением этого права в социа­листическом обществе.

Верен ли такой вывод областного суда и в настоящее время после принятия нового семейного законодательства? Дело в том, что Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 июля 1967 г. «Об улучшении порядка уплаты и взыскании алиментов на содержание детей»^[344] установ­лено, что удержание алиментов на содержание детей производится не только на основании решения суда, но также и на основании письменного заявления лица, изъявившего желание добровольно платить алименты, поданного администрации предприятия, учреждения или организации. При этом указ предусматривает, что лицо, в пользу которого взыскивают­ся алименты на содержание детей, вправе в любое время обратиться в суд с иском о взыскании алиментов в установленном законом порядке.

Не следует ли из этого сделать вывод, что, поскольку закон допуска­ет возможность уплаты алиментов путем подачи плательщиком заявления администрации предприятия, учреждения или организации, а лицу, дей­ствующему в интересах детей, предоставлено право «в любое время» об­ратиться в суд с требованием взыскания алиментов в судебном порядке, постольку иск об алиментах подлежит удовлетворению во всех без ис­ключения случаях.

Едва ли такой вывод можно признать правильным. Нет сомнения в том, что защита интересов детей - дело большой государственной важно­сти. Поэтому не случайно гражданское процессуальное законодательство, устанавливая очередность удовлетворения требования, в ст. 419 ГПК предусматривает, что требования по взысканию алиментов удовлетворя­ются в первую очередь, тогда как, например, требования о возмещении причиненного вреда социалистическим организациям относит к взыска­ниям четвертой очереди (ст. 422 ГПК РСФСР).

Однако названные правила относятся к порядку исполнения судеб­ных решений, а не к вопросу об удовлетворении иска или об отказе в ис­

ке, как это имело место в приведенном деле Назаровых. Вопрос же об удовлетворении иска или об отказе в иске должен решаться в соответст­вии с теми условиями, при наличии которых закон допускает вынесение судом того или иного решения.

С этой точки зрения необходимо прежде всего обратить внимание на то, что право на алименты существует как субъективное право, вытекаю­щее из семейно-правовых отношений. Характер этих правовых отноше­ний обрисован в ст. 67 КоБС 1969 г., согласно которой «родители обяза­ны содержать своих несовершеннолетних детей и нетрудоспособных со­вершеннолетних детей, нуждающихся в помощи». Этой обязанности ро­дителей содержать своих детей соответствует право детей требовать та­кого содержания.

При каких же условиях это право подлежит защите? Следует разли­чать условия, относящиеся к возникновению прав и обязанностей, к их существованию, и условия, относящиеся к их осуществлению. Это очень близкие, но тем не менее различные условия.

Условия возникновения алиментных прав и обязанностей указаны самим законом. Таких условий два: во-первых, это несовершеннолетние или нетрудоспособные дети и, во-вторых, это нуждаемость их в матери­альной помощи. Однако применительно к алиментным обязательствам родителей эта «нуждаемость детей в материальной помощи» может воз­никнуть лишь тогда, когда оба родителя или по крайней мере один из них не исполнят своей обязанности по содержанию детей. Неисполнение ус­тановленных законом обязанностей по содержанию детей есть условие, относящееся к осуществлению алиментных прав детей. Если же оба ро­дителя добросовестно исполняют свои обязанности по содержанию детей, то здесь нет правонарушения, а следовательно, нет и основания для удов­летворения иска об алиментах. Таков общий принцип, вытекающий из самого характера обязательственных правоотношений.

Однако этот общий принцип распространяется на гражданские пра­воотношения. В данном же случае мы имеем дело с отношениями семей­но-правового характера. И это придает им свои особенности, которые состоят в том, что действующее законодательство, в частности Указ Пре­зидиума Верховного Совета СССР от 21 июля 1967 г., допускает удовле­творение иска об алиментах на содержание детей не только при наруше­нии родителями (или одним из них) обязанности по содержанию детей, но и при наличии самой возможности такого нарушения. Именно этим, на наш взгляд, объясняется введение указом правила о том, что даже при добровольной уплате алиментов плательщиком заинтересованное лицо в

любое время вправе предъявить иск в суд о взыскании алиментов в уста­новленном законом порядке.

Но, как видно из приведенного дела Назарова, в данном случае нет нарушения обязанности по содержанию детей. В деле нет оснований для допущения возможности такого нарушения в будущем, так как супруги живут совместно, вместе воспитывают детей. Иск же об алиментах заяв­лен исключительно с целью уменьшить размер взыскания по возмещению причиненного вреда. Требование защиты права использовано здесь в про­тиворечии с его назначением в социалистическом обществе. Поэтому, как нам представляется, сложившаяся судебная практика по этой категории дел новому семейному законодательству не противоречит и применение в подобного рода случаях ст. 5 Основ представляется вполне оправданным.

Правда, в этом случае возникает сомнение в возможности использо­вания прямой ссылки на ст. 5 Основ гражданского законодательства в решении, так как в данном случае имеет место злоупотребление правом, вытекающим из семейно-правовых отношений, а не из гражданских. Тем не менее применение самого принципа, в ней закрепленного, может быть оправдано тем, что, во-первых, иск об алиментах предъявлен с целью ук­лонения от исполнения обязательства гражданско-правового характера, во-вторых, алиментное обязательство само по себе носит имущественный характер, что до известной степени сближает его с обязательствами граж­данско-правовыми и, наконец, в-третьих, сам принцип недопустимости злоупотребления правом, как уже отмечалось ранее, не чужд и нашему семейному законодательству.

Советское гражданское и гражданско-процессуальное законодатель­ство предусматривает не только защиту субъективных гражданских прав, но также и защиту интересов граждан и организаций, заслуживающих уважения со стороны общества. При этом, если защита того или иного субъективного права всегда есть в то же время и защита определенных интересов заявителя, то защита интереса не всегда одновременно есть и защита субъективного права. Гражданское законодательство охраняет и интерес как таковой^[345].

Из этого следует, что обращение к государственным органам за за­щитой не всегда представляет собой требование защиты права, а в ряде случаев связано с защитой интересов заявителя или иных лиц. В связи с

этим возникает вопрос, распространяется ли закрепленный в ст. 5 Основ принцип осуществления прав в соответствии с их назначением лишь на требование защиты права, либо он действует и тогда, когда лицо об­ращается к компетентным государственным органам за защитой только интереса.

На этот вопрос следует дать положительный ответ. Возможность об­ращения к компетентным государственным органам за защитой «охра­няемого законом» интереса представляет собой субъективное право зая­вителя. Однако в отличие от требования защиты права возможность об­ращения за защитой интереса не опирается на материальное субъективное гражданское право, а представляет собою субъективное право процессу­ально-правового порядка.

Из этого следует, что поскольку обращение в суд за защитой интере­са есть субъективное право, то и требование закона о недопустимости злоупотребления правами, в частности, об осуществлении прав в соответ­ствии с их назначением в социалистическом обществе, распространяется также и на него. Но так как названное право есть субъективное право гражданско-процессуального характера, то очевидно, что юридические основания для признания в том или ином случае злоупотребления правом и те правовые последствия, которые могут быть применены, следует ис­кать в гражданско-процессуальном законодательстве.

Общий принцип недопустимости злоупотребления правами процес­суально-правового порядка закреплен в ст. 30 ГПК, которой предусмот­рена обязанность всех лиц, участвующих в деле, добросовестно пользо­ваться принадлежащими им процессуальными правами. Несмотря на то что сам термин «добросовестность» в его буквальном значении выражает обязанность соблюдения правил морального порядка, следует признать, что под понятие недобросовестного пользования процессуальными пра­вами подпадает и злоупотребление этими правами. Это находит свое под­тверждение и в ряде конкретных норм процессуального законодательства. Согласно действующему гражданскому законодательству гражданин мо­жет быть признан недееспособным, когда он вследствие душевной болез­ни или слабоумия не в состоянии понимать значение своих действий и руководить ими (см. 15 ГК), а ограниченно дееспособным, когда в ре­зультате злоупотребления спиртными напитками или наркотическими веществами он ставит свою семью в тяжелое материальное положение (ст. 16 ГК).

Причем, если признание гражданина недееспособным осуществляет­ся прежде всего в его собственных интересах, хотя при этом во многих случаях играют роль и интересы его семьи, то признание гражданина ог­

раниченно дееспособным может иметь место лишь при условии, когда он своим поведением создает для своей семьи материальные трудности, и, следовательно, производится прежде всего в интересах его семьи. Исходя из этого закон (ст. 258 ГПК) устанавливает, что заявление в суд о призна­нии гражданина недееспособным или ограниченно дееспособным может быть подано как членами его семьи, так и профсоюзными или иными об­щественными организациями, прокуратурой, органами опеки и попечи­тельства, психиатрическим лечебным учреждением.

Возможность обратиться в суд с заявлением о признании граждани­на недееспособным или ограниченно дееспособным применительно к членам семьи этого лица представляет собой субъективное право граж­данско-процессуального характера, признаваемое за ними в целях обес­печения защиты как их законных интересов, так и интересов лица, в от­ношении которого подано заявление.

Осуществление этого права, как и всякого иного процессуального права, должно быть добросовестным, исключающим злоупотребление им. Однако процессуальное законодательство не ограничивается в этом слу­чае указанным в ст. 30 ГПК общим принципом, а конкретизирует его применительно к данному случаю. Статья 261 (ч. 4) ГПК предусматрива­ет правило, согласно которому «суд, установив, что члены семьи, подав­шие заявление, действовали недобросовестно с целью заведомо необос­нованного ограничения или лишения дееспособности гражданина, взы­скивает с них все судебные расходы».

Первое, что здесь обращает на себя внимание, - это то, что недобро­совестность понимается в ст. 261 ГПК как такое поведение управомочен­ного лица, которое имеет своей целью «необоснованное ограничение или лишение дееспособности гражданина». Следовательно, с объективной стороны поведения управомоченного лица мы имеем здесь дело с одним из случаев, когда право на обращение в суд осуществляется в противоре­чии с его назначением в социалистическом обществе.

Субъективная сторона поведения заявителя характеризуется здесь «заведомым» знанием о недозволенности поставленной цели, т. е. умыс­лом, направленным на незаконное ограничение или лишение лица дее­способности.

В качестве санкции за злоупотреблением правом на обращение в суд ст. 261 ГПК предусматривает взыскание с заявителя всех судебных рас­ходов, которые при обоснованности заявления с заявителя не взыскива­ются (ч. 3 ст. 261 ГПК).

Однако, по-видимому, это не единственное правовое последствие, которое в данном случае наступает. По общему правилу злоупотребление

правом в виде осуществления права в противоречии с его назначением в социалистическом обществе влечет за собой отказ в защите права в той или иной форме. Поскольку в данном случае мы имеем дело с правом на обращение в суд за защитой права или «охраняемого законом интереса», которое в соответствии со ст. 3 ГПК предоставлено «всякому заинтересо­ванному лицу», постольку в данном случае исключается применение та­кого последствия отказа в защите права, как лишение лица принадлежа­щего ему права. Поэтому «отказ в защите права» применительно к дан­ному конкретному случаю может лишь означать отказ суда в удовлетво­рении заявленного требования.

***

Все сказанное позволяет, на наш взгляд, сделать некоторые общие выводы.

Проблема границ осуществления и защиты гражданских прав, как это видно из проведенного исследования, не сводится и не может быть сведена лишь к анализу ч. 1 ст. 5 Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик, как это иногда утверждается в литера­туре. Проблема эта имеет более широкое научное и практическое значе­ние. Принцип осуществления гражданских прав в соответствии с их на­значением в социалистическом обществе - один из важнейших, но не единственный критерий пределов осуществления и защиты гражданских прав.

Правомерна, на наш взгляд, и постановка вопроса о злоупотреблении правом как особом типе правонарушения, связанного с выходом управо­моченного лица при осуществлении своего права за установленные зако­ном пределы его осуществления, со своими объективными и субъектив­ными юридическими признаками. При этом злоупотребление правом как особый тип правонарушения известен не только гражданскому, но и дру­гим отраслям советского права. Поэтому теоретическая разработка поня­тия злоупотребления правом выходит за рамки только гражданско- правовой науки, является проблемой общей теории советского права.

Вместе с тем очевидно, что постановка и исследование проблемы злоупотребления правом в социалистическом обществе отнюдь не связа­ны с большим количеством дел такого рода, встречающихся в судебной или арбитражной практике. Число случаев злоупотребления правом в со­циалистическом обществе незначительно. Поэтому значение так назы­ваемой проблемы злоупотребления правом не следует преувеличивать.

Но неправильно было бы и недооценивать значение теоретической разработки этой проблемы. Это объясняется прежде всего тем, что случаи злоупотребления правом встречаются на практике и практическим орга­нам приходится их решать, хотя контуры научного решения проблемы борьбы со злоупотреблением правом, по существу, только еще начинают вырисовываться.

Печатается по:

В. П. Грибанов. Пределы осуществления и защиты гражданских прав. М.: Издательство Московского университета, 1972.