Законы против воровства

^З^ъ®^ и взимался в пользу потерпевшего и 3) потерпевший мог отказаться от своего права на взыскание штрафа 406.

Однако выводы Черного, как мне кажется, касаются норм, охранявших только одну группу собственности — частную. Притом они не касаются (ибо известные ныне тексты материала для этого не дают) вопроса, как надлежало поступить в случае, когда имущество вора не давало возможности взыскать с него стоимость украденного и пеню, равно как вопроса о том, различали ли древнеегипетские нормы при определении наказания общественное положение виновного или потерпевшего. Поэтому выводы Я. Черного необходимо пополнить, насколько, разумеется, это позволяет сделать доступный материал. Остановимся прежде всего на доступном мне, пока единичном, случае, когда за воровство были отрезаны руки 407. Это наказание, как совершенно нормальное, упоминается в жалобе некоего ремесленника Амоннахта, поданной везиру (а может быть, фараону) на незаконные действия Панеба, одного из начальников ремесленников Фиванского некрополя. Обвинение, которое в этой связи инкриминируется Панебу, состоит в том, что вследствие его преступных действий наказание за воровство некоторых вещей, предназначенных для царской могилы, по- стигло совершенно невинное лицо, у которого отрезали руки, хотя преступление на самом деле было совершено Панебом.

Отрезание рук как наказание за воровство упоминает и Дио- дор (I, 79).

Далее мы знаем, что при каких-то условиях за кражу быка полагалась ссылка в Нубию.

Еще более суровы были наказания за кражу, совершенную в могилах некрополя. Клятвы, сохранившиеся в показаниях лиц, обвиняемых в ограблении царских гробниц, или свидетелей, привлеченных по тому же делу, формулируются следующим образом: а) „Дали ему поклясться собственным изувечением не говорить лжи408; б) „Он поклялся владыкой, ж. з. б„ собственным избиением, отрезанием собственного носа, ушей и сажанием на кол" 409; в) „Дали ему поклясться владыкой, ж. з. б., говоря: „Если я скажу ложь, я буду изувечен и посажен на кол" 410, и г) „Он поклялся владыкой, ж.з.б., говоря: „Если я скажу ложь, я буду изувечен и меня отправят в Куш" 411.

Во всех этих клятвах первая часть формулы, хотя она и выражена разным образом, по сути дела тождественна. Это устанавливается из клятвы одного из обвиняемых — писца Паоэм- таумта, — где она приведена в развернутом виде. „Он сказал: „Как существует Амон, как существует правитель. Если будет обнаружено, что я общался с грабителями из (числа) этих грабителей, я буду изувечен в моем носе и ушах и я буду посажен на кол"412. Иначе обстоит дело со второй половиной клятвы, в одних случаях грозящей казнью на колу, а в других —? ограничивающейся лишь угрозой изувечения и ссылки в Нубию. Чем же объясняется, что клятвы, произнесенные обвиняемыми по одному и тому же делу, грозят им разными наказаниями? Предположить, что некоторые обвиняемые желали смягчить свое будущее наказание произнесением клятвенной формулы (ведь она, как это указывалось выше, содержала будущий приговор суда), предусматривающей относительно мягкую кару, нельзя, так как формулу клятвы обвиняемые и свидетели избирали не по своему усмотрению, а по указанию суда Нельзя также предполагать, что эта разница могла определяться общественным положением тех, кто был привлечен к делу об ограблении гробниц, ибо мы знаем, что одно и то же наказание предусматривают клятвы, произнесенные, например, и рабом413, и жрецом 414.

То обстоятельство, что наказания, которые призывались в приведенных выше клятвах, были в действительности применены к тем из обвиняемых, чье участие в ограблении Фиванского некрополя подтвердилось следствием, лучше всего доказывается папирусом Майер А, в котором даны сведения о судьбе, постигшей обвиняемых. Так, в отношении семи лиц в нем сообщается: „Грабители, прежде посаженные на кол: 7 человек" 418. А то обстоятельство, что именно это наказание предусматривалось законом за ограбление могил, вытекает из заявления князя Фив, возбудившего вопрос об ограблении некрополя и мотивирующего невозможность умолчать о поступивших к нему доносах тем, что ограбление могил это: „преступление великое, подлежащее наказанию через казнь сажанием на кол" 419.

Таким образом, можно считать установленным, что иногда кража наказывалась не только штрафом, но повреждением конечностей и ссылкой на каторжные работы в Нубию и даже смертной казнью.

О законодательстве времени XIX династии, охранявшем храмовую собственность от воровства, мы узнаем далее из указа Сети в Наури. Так, согласно этому указу, воровство каких-либо вещей, принадлежавших храму, наказывалось 100 ударами и взысканием в пользу храма штрафа в стократном размере стоимости украденного (стрк.

Почему же за воровство могли налагаться столь разные наказания? Причина этого, как мне кажется, лежит не в том, что судья мог произвольно выбирать наказание (наоборот, я думаю, что египетский судья времени Нового царства был крайне стеснен в своих действиях и рамками законодательства, и многовековой судебной практикой), а в том, что закон совершенно различно охранял различную собственность. Так вполне очевидно, что наибольшим покровительством закона пользовалась храмовая собственность (и, вероятно, царская). Это особое положение храмовой собственности вытекало из привилегий, которые получили храмы в силу многочисленных иммунитетных грамот, пожалованных и возобновлявшихся различными фараонами. Таким покровительством закона и объясняется большая суровость наказаний за кражу имущества, принадлежавшего храмам.

Наравне с кражей храмового имущества преследовались кражи погребального имущества и инвентаря, совершенные в пределах некрополя. Наказание за кражу быка в виде ссылки в Нубию, зафиксированное в показаниях Карбаала (см. выше^ стр. 115), находит себе полную аналогию в указе Сети I, дарующем иммунитет храму в Наури. Следовательно, суровость наказаний, примененных в отношении грабителей некрополя, объясняется указанной выше причиной. Это вполне естественно, ибо некрополь являлся частью храмовой территории.

Далее следует подчеркнуть, что различные виды храмовой собственности охранялись различно. Так, из упомянутого уже указа Сети I ясно, что скот охранялся более строго, чем какое- либо другое имущество.

Устанавливаемое различие в наказаниях за кражу храмового имущества позволяет мне высказать догадку, что анало- гичные различия должны были существовать и в отношении имущества, принадлежавшего отдельным лицам. В частности, мне кажется вполне возможным предположить, что, например, кара за кражу быков — этого жизненно необходимого при сельскохозяйственных работах животного — была больше, чем при краже какого-либо иного имущества.

Рассмотренный выше материал позволяет мне придти к выводам, что древнеегипетские законы во времена Нового царства предусматривали за кражу следующие наказания: 1)

за кражу какого-либо имущества у частного лица — возврат похищенного и штраф в размере двух-, трехкратной стоимости украденного. Потерпевший мог отказаться от своего права на штраф; 2)

за кражу скота, принадлежавшего частному лицу, полагалось более суровое наказание (может быть, как раз отрезание руки, которое упоминается как наказание за воровство в папирусе Сальт 124 и у Диодора); 3)

за кражу какого-либо храмового имущества — 100 ударов и стократный штраф; 4)

за кражу храмового скота — изувечение и отдача в рабство (или, что, видимо, соответствует этому наказанию, ссылка в Нубию); 5)

за кражу культового инвентаря — смертная казнь.

Разумеется, это лишь самая общая схема, ибо, помимо отмечавшегося уже выше учета египетским законодательством степени виновности в краже, оно предусматривало также возможность усугубления наказания в зависимости от должностного положения виновного. Так, указ Харемхеба предписывает: „Что же касается какого-либо воина, относительно которого будет услышано, как говорят: „он также ходит, чтобы отобрать кожу" — отныне применят закон против него путем нанесения 100 ударов и 5 открытых ран, а взятая им кожа отнимется у него вместе с его пеней" '.

Упомянутые здесь тексты позволяют также высказать некоторые суждения относительно того, предусматривало ли египетское законодательство наказание тех лиц, которые пользовались результатами кражи.

Некий Пакани, слуга дома Амона, был обвинен в том, что он получил от Бухаэфа (одного из инициаторов ограбления царских могил) какое-то количество серебра. Пакани не отверг этого обвинения, но сказал: „Я получил два дебен серебра и я оплатил их" 420. Тем не менее, текст отмечает „была дана ему свобода".

Несколько иначе решил суд в отношении начальника земледельцев Яхенмену, также обвиненного в том, что он попользо» вался грабленым добром. Яхенмену признал, что он получил от двух грабителей в общей сложности 5 кит золота, 3 дебен серебра и 2 быков. По решению суда Яхенмену был отпущен на свободу, однако, его обязали вернуть полученные от грабителей деньги. „Везир сказал ему: „Пусть будут принесены нам эти деньги". Он (т. е. Яхенмену) сказал: „Я (от)дам их"

Из этих случаев можно сделать следующие выводы: 1) лицо, добросовестно купившее краденое (а покупки, как мы знаем, оформлялись421), не несло никакой ответственности за происхождение приобретенного и 2) лицо, получившее краденое иным путем (Яхенмену не указывает, почем-у ему было дано золото, серебро и быки; вероятнее всего, это взятка), было обязано вернуть краденое422.