Выстрел Засулич обратил внимание общества на совер­шившийся в его среде акт грубого насилия в то время, когда все его внимание было обращено на театр войны.

И настрое­ние общества в Петербурге в это время вовсе не было столь благодушным, чтобы думать, что оно отказалось от суровой критики правительственных действий... Наоборот, именно в начале весны 1878 года в петербургском обществе прояв­лялась раздражительная нервность и крайняя впечатли­тельность.

Ha нервное состояние общества очень повлияла война. За первым возбуждением и поспешными восторгами по поводу Ардагана и переправы через Дунай последовали тяжелые пять месяцев тревожного ожидания падения Плевны, которая внезапно выросла на нашем пути и все более и более давила душу русского человека, как тяжелый, несносный кошмар. Падение Kapca блеснуло светлым лу­чом среди этого ожидания, но затем снова все мысли об­ратились к Плевне и горечь, негодование, гнев накипали на сердце многих. Известие о взятии Плевны вызвало гро­мадный вздох облегчения, вырвавшийся из народной груди. Точно давно назревший нарыв прорвался и дал отдых от непрестанной, ноющей боли... Ho место, где был нарыв, слишком наболело, и гной не вытек... Утратилась вера в целесообразность и разумность действий верховных вож­дей русской армии. И когда наше многострадальное, увен­чанное дорого купленною победою, войско было останов­лено у самой цели, перед воротами Константинополя, и обречено на позорное и томительное бездействие; когда размашисто написанный Сан-Стефанский договор оказался только проектом, содержащим не «повелительные грани», установленные победителями, а гостинодворское запраши­вание у Европы, которая сказала: «піе poswalam» 1; когда в ответ на робкое русское «ѵае victis» 2 Англия и Австрия ответили гордым «ѵае victoribus»3, тогда в обществе ска­залась горечь напрасных жертв и тщетных усилий.

1 He позволю (полъск.).

2 Горе побежденным (лат.),

3 Горе победителям (лат.).

задачею России» и «великим делом освобождения славян». Циркулировала чья-то игра слов, что вся эта война опре­деляется одним словом: «О-шибка!» [О, Шипка!].

B Москве еще хранился жар, там еще возбуждался во­прос о добровольном флоте, но Петербург охладел и, об­ращая свои взоры на внутренние дела, не мог не видеть весьма неутешительной картины. Kypc падал стремительно и, несмотря на недавние успехи, стоял 203—203,5 марок за 100 рублей, государственный долг возрос чрезвычайно, и со всех сторон доходили вести о злоупотреблениях вла­стей, особенно разнуздавшихся во время пребывания «на­больших» за Дунаем.

бунта подвластной народности, подстрекаемой извне, про­тив своего законного государя... A Польша? A Литва? Диктатура Муравьева, ссылки тысяч поляков в Сибирь? A 1863 год и гордые ответы Горчакова иностранным дер­жавам, что «сей старинный спор» есть домашнее дело осу­ществления державных прав монарха над своими мятеж­ными подданными? * И по мере того, как проходил чад ложно-патриотического увлечения среди скептически на­строенного общества, яснее и яснее чувствовалась лицемер­ная изнанка этой истощающей войны, Которая, добыв со­мнительные для России результаты, не дала никакого улучшения в .ee домашних делах...

И это чувство раздражало общественные нервы. Успо­каивающих элементов вокруг не было. Система классиче­ского образования с «камнем мертвых языков» вместо хле­ба живого знания родины, языка и природы по-прежнему тяготела над семьей, тревожа ее и раздражая. A исход большого политического процесса заставлял пугаться за все, что было в этой семье живого и выходящего из ряда по живости и восприимчивости своего характера. Из ты­сячи почти человек, привлеченных и наполовину загублен­ных Жихаревым, оказались осужденными [на каторгу] лишь двадцать семь, да и о тех сенат ходатайствовал пред госу­дарем *. Правда, это ходатайство было по бездушному до­кладу Палена отвергнуто, и высоким судьям, которые, по­становляя суровый приговор, взывали к помощи монарха для успокоения своей смущенной совести, было сказано, что они ошиблись в своей надежде, что в них видят облеченную в красный мундир и хорошо оплаченную машину для нака­зания, а не людей, которые понимают, что «qui n’est que juste est cruel!..» L Ho это едва ли могло содействовать успоко­ению общества.

Освобожденные от суда в значительном чнсле остава­лись в Петербурге, приходили в соприкосновение с обще­ством, и их рассказы, слухи о самоубийствах и сумасше­ствиях в их среде и вольные и невольные преувеличения их друзей и семейств поддерживали глухое недовольство и омерзение к судебной процедуре по политическим делам. Тяжкие дни террора были еще далеко, семена его еще зрели в ожесточенных сердцах, а общество после происхо­дившего в тумане безгласности процесса знакомилось с це­лями и приемами заговорщиков или по их личным одно­сторонним рассказам, или же в большинстве случаев по беллетристическим произведениям. Из только что вышед­шей «Нови» * общество узнавало, что они во многом нелепы, незнакомы ни с народом, ни с его историей, что к наиболее цельным из них примазываются разные фразистые пош­ляки, что у них нет ясных и прямых целей. Ho из той же «Нови» общество узнавало, что они — преступные перед законом, невежественные и самонадеянные перед историею и ее путями — не бесчестные, не своекорыстные, не низкие и развратные люди, какими их старались представить с официальной стороны.

A 31 марта приближалось... Этому дню предшествовало несколько процессуальных эпизодов, из которых один осо­бенно характерен. Дело вступило в суд, и вызванная для получения обвинительного акта Засулич заявила, что из­бирает своим защитником присяжного поверенного Алек­сандрова. Ha другой же день, 24 марта, он подал заявление с ходатайством о вызове нескольких лиц, которые, содер­жась в доме предварительного заключения летом 1877 года, видели действия Трепова и все последующее, послужившее мотивом к совершению ею выстрела.

В. И. Засулич

всею русскою судебною практикою уже двенадцать лет, не было никакого сомнения, что при таком заявлении подсу­димой председатель обязан немедленно сделать распоряже­ние о вызове просимых свидетелей. Начертывая 575 и 576 статьи, законодатель имел в виду не стеснять подсу­димого в его защите, а лишь оградить свидетелей от на­прасной траты времени и отвлечений от занятий по одному лишь неосновательному желанию подсудимого. Поэтому он и поставил подсудимого в неизбежность — или согласить лично этих несущественных, по мнению суда, свидетелей на явку, или же принять издержки их вызова на свой счет. Поэтому подсудимая могла после объявления ей об отказе все-таки ходатайствовать о вызове свидетелей по 576 статье. Этот взгляд, казавшийся всем судебным деятелям того времени ясным, не подлежащим спору и подтвержден­ным рядом случаев из судебной практики, успокоил моих товарищей в их благородной тревоге.

Ha другой день постановление суда было объявлено, а часа в четыре ко мне в кабинет пришел расстроенный товарищ прокурора Андреевский и взволнованным голосом рассказал историю назначения обвинителя по делу Засу­лич. Первоначальный выбор Лопухина остановился на то­варище прокурора Жуковском. Умный, образованный и та­лантливый Мефистофель петербургской прокуратуры был очень сильным и опасным обвинителем. Ero сухая, чуждая всяких фраз, пропитанная беспощадной желчью, но всегда очень обдуманная и краткая речь как нельзя больше гар­монировала с его жидкой фигурой, острыми чертами ху­дого, зеленовато-бледного лица, редкою, заостренною бо­родкою, тонкими ядовитыми губами и насмешливо припод­нятыми бровями над косыми глазами, из которых светился недобрым блеском озлобленный ум. Вкрадчивым голосом и редким угловатым жестом руки с исхудалыми цепкими пальцами вил он обвинительную, нерасторжимо-логическую паутину вокруг подсудимого и, внезапно прерывая речь, перед ее обычным заключением, садился, судорожно улы­баясь и никогда не удостаивая ответом беспомощного жуж­жания растерянного защитника. Ero всегдашняя сухая сдержанность подвергалась печальному испытанию лишь тогда, когда винные пары попадали ему в голову. Тогда он терял самообладание, становился груб, придирчив, и в его цинически откровенных словах выбивалась наружу его уяз­вленная жизнью и исполненная презрения душа. Страшный недуг талантливых русских людей коснулся и его концом своего крыла и раз был причиною почти испорченной служебной карьеры его, начавшейся блистательно. B поло­вине 60-х годов он был костромским губернским прокуро­ром и участвовал в качестве официального лица в проводах жандармского штаб-офицера, получившего другое назначе­ние. За обедом он сохранял свою служебную сдержанность, но когда свежий волжский воздух на пристани, куда все поехали провожать голубого офицера, усилил действие вин­ных паров, он неожиданно для всех брякнул провожаемо­му, который хотел с ним поцеловаться: «Ты куда лезешь?! Чего тебе, e. т. м.!! Стану я с тобою, со шпионом, цело­ваться! Прочь, с. сын!» и т. д. Ha товарищеских обедах, бывавших в среде петербургской прокуратуры, он нередко пьянел от очень небольшого количества вина и тогда из чрезвычайно остроумного и блестящего импровизатора об­ращался быстро в несносного и дерзкого задиралу. Луч­шими его речами в Петербурге были речи по делу Марк- вордта, обвинявшегося в поджоге, и по знаменитому делу Овсянникова. B первом случае подсудимый, содержатель сарептского магазина, открытие которого подготовлялось замысловатыми рекламами, был предан суду вопреки за­ключению прокуратуры о совершенной недостаточности улик и был настолько уверен в своем оправдании, что явился в суд во фраке и белом галстуке. Жуковский про­извел такое действие своею речью, что обвиненный при­сяжными «без снисхождения» Марквордт, препровожден­ный под арест в Литейную часть, вонзил себе в грудь перочинный нож по самую рукоятку и имел еще силы отло­мить ее и взойти на лестницу, где и упал... мертвый... Ко­гда, испуганный этим трагическим исходом и страшась за душевное настроение Жуковского, я поспешил к нему рано утром, то нашел его еще в постели усталого, но весело острящего над тем, что «этот дурак» вздумал привести над собой в исполнение приговор более строгий, чем тот, кото­рый постановлен судом. Речь его по делу Овсянникова была великолепна и не теряла даже от сравнения с бле­стящей диалектикой Спасовича, который в качестве гра­жданского истца восклицал: «Нам говорят, что это все одни лишь предположения, однн черточки, одни, штрихи, а не серьезное обвинение. Hy да! Это — штрихи, это — черточки, но из них составляются линии, а из линий — буквы, а из букв — слоги, а из слогов — слово, и это сло­во — «поджог»..» Когда после окончания дела Овсянни­кова Пален собрал у себя лиц, возбудивших (меня), ис­следовавших (Маркова и Книрима) и проведших это дело (Жуковского), и торжественным голосом объявил нам о мо­наршем удовольствии по поводу действий, давших возмож­ность довести до обвинительного приговора миллионера- самодура, в деянии которого полиция видела лишь случай, Жуковский остался верен себе и с ядовитой иронией, весь­ма мало гармонировавшей настроению бывшего псковского губернатора, очутившегося министром юстиции, сказал: «Да, ваше сиятельство, мы именно этим и отличаемся от администрации: мы всегда бьем стоячего, а она всегда — лежачего...»

Таков был будущий обвинитель Засулич. Ho ему не понравилось бить стоячую в оправдание тех, кто бил ле­жачего, и, ссылаясь на то, что преступление Засулич имеет политический характер и что, обвиняя ее, он, Жуковский, поставит в трудное и неприятное положение своего брата, эмигранта, живущего в Женеве, он наотрез отказался от предложенной ему чести. Тогда Лопухин обратился к Ан­дреевскому. Мягкий и гуманный, поэт в жизни и в лите­ратуре, «говорящий судья» на обвинительной трибуне, не­зависимый и всегда благородный в приемах, С. А. Андре­евский составлял полную противоположность Жуковскому и, в силу известного закона о противоположностях, был тоже выдающимся по своей даровитости обвинителем. Ha предложение Лопухина, сделанное в присутствии прокурора окружного суда Сабурова, он ответил вопросом о том: мо­жет ли он в своей речи признать действия Трепова непра­вильными? Ответ был отрицательный. «В таком случае я вынужден отказаться от обвинения Засулич, — сказал он, — так как не могу громить ее и умалчивать о действиях Трепова. Слово осуждения, сказанное противозаконному действию Трепова с прокурорской трибуны, облегчит за­дачу обвинения Засулич и ,придаст ему то свойство бес­пристрастия, которое составляет его настоящую снлу...» Лопухин стал его уговаривать, то тупо иронизируя над ли­беральным знаменем, которым прикрывался Андреевский, то уговаривая его и упрашивая, то показывая когти и вну­тренне скрежеща зубами, то заверяя его, что это не слу­жебный, а частный разговор. «Зачем вы меня уговари­ваете, — сказал ему, наконец, Андреевский, — когда вы мо­жете мне предписать? Дайте мне письменный ордер, и я уже тогда увижу, что мне делать: подчиняться или...» — «Оставить службу? — перебил его Лопухин, — да я этого не хочу, что вы?!» И уверив его еще раз, что разговор имеет совершенно частный характер, он отпустил его и по­требовал к себе Кесселя... Ha другой день от Андреевского и Жуковского было официально потребовано объяснение, на каком основании они отказались от обвинения. A Кес­сель, зайдя ко мне в кабинет, объявил, что он вынужден был принять поручение обвинять Засулич.

Я знал Кесселя давно. Застав его в 1871 году чрезвы­чайно строптивым исполняющим должность следователя и предупрежденный Паленом еще в Казани, что при первой моей жалобе Кессель будет причислен к министерству юстиции, я защищал его против нареканий прокуратуры и при первой возможности взял прямо в городские товарищи прокурора на высший оклад, поручал ему большие обвине­ния, поощрял его литературные работы в «Судебном вест­нике» и, уйдя из прокуратуры, рекомендовал его для ко­мандировки с особыми правами на место Тилигульской железнодорожной катастрофы; избавляя его от столкнове­ний с Фуксом, устроил ему занятия при Гарткевиче по со­биранию материалов для будущего уголовного уложения. По странной аберрации чувства я питал совершенно неза­служенную симпатию к этому угрюмому человеку. Мне думалось, что за его болезненным самолюбием скрываются добрые нравственные качества и чувство собственного до­стоинства. Ho я никогда не делал себе иллюзий относи­тельно его обвинительных способностей. Поэтому и уви­дев совершенно убитый вид Кесселя, я не.ѵало удивился выбору Лопухина и живо представил, какуіо бесцветную, слабосильную и водянистую обвинительную речь услышит Петербург, нетерпеливо ждавший процесса Засулич. Из разговора с Кесселем оказалось, что им обуял малодушный страх пред тем, как отнесутся в обществе и в кругу това­рищей к тому, что после отказа двух из них от обвинения он все-таки принял его на себя, и он приискивал разные резоны в свое оправдание. Я старался его успокоить, вну­шая ему, что отказы товарищей основаны на исключитель­ных соображениях, которых он может не иметь или не раз­делять; что, проведя обвинение спокойно, без задора и громких фраз, он исполнит лежащую на нем, как на лице прокурорского надзора, обязанность и что воспрещение об­суждать действия Трепова лишь затрудняет его и без того трудную задачу, но не изменяет ее существа... Ho он со­вершенно упал духом, и, жалея его, а также предвидя скандалезное неравновесие сторон на суде при таком обви­нителе, я предложил ему, если представится случай, попро­бовать снять с него эту тяжесть. Он очень проснл меня сделать это, хотя в глазах его я заметил то виляющее вы­ражение, которое так хорошо определяется русскою пого­воркою: «И хочется, и колется, и маменька не велит». Слу­чай говорить о нем да и о многом по делу Засулич пред­ставился скоро.

Ha другой же день, 27 марта, меня пригласил к себе Пален по какому-то маловажному делу, которое, очевидно, служило лишь предлогом. Разговор почти немедленно пе­решел на предстоящий процесс, н после разных упреков по адресу Андреевского и Жуковского и заявления, что «пусть только пройдет дело, а там мы еще поговорим», Пален сказал мне: «Ну, Анатолий Федорович, теперь все зави­сит от вас, от вашего уменья и «красноречия». — «Граф,— ответил я, — уменье председателя состоит в беспристраст­ном соблюдении закона, а красноречивым он быть не дол­жен, ибо существенные признаки резюме — бесстрастие и спокойствие... Мои обязанности и задачи так ясно опреде­лены в уставах, что теперь уже можно сказать, что я буду делать в заседании...» — «Да, я знаю — беспристрастие! Беспристрастие! Так говорят все ваши «статисты» (так на­зывал он людей, любивших ссылаться на статьи судебных уставов), но есть дела, где нужно смотреть так, знаете, политически; это проклятое дело надо спустить скорее и сделать на всю эту проклятую историю так (он очертил рукою в воздухе крест), и я говорю, что, если Анатолий Федорович захочет, то он так им (то есть присяжным) скажет, что они сделают все, что он пожелает! Ведь, так, а?!»— «Граф, влиять на присяжных должны стороны, это их законная роль; председатель же, который будет гнуть весь процесс к исключительному обвинению, сразу потеряет всякий авторитет у присяжных, особенно у развитых, пе­тербургских, н, я могу вас уверить по бывшим примерам, окажет медвежью услугу обвинению». — «Да, но повто­ряю, от вас, именно от вас правительство ждет в этом деле услуги и содействия обвинению. Я прошу вас оставить меня в уверенности, что мы можем на вас опереться... Что такое стороны? Стороны — вздор! Тут все зависит от вас!..» — «Ho позвольте, граф, ведь вы высказываете co- вершенно невозможный взгляд на роль председателя, н могу вас уверить, что я не так понимал эту роль, когда шел в председатели, не так понимаю ее и теперь. Предсе­датель— судья, а не сторона, н, ведя уголовный процесс, он держит в руках чашу со святыми дарами. Он не смеет наклонять ее ни в ту, ни в другую сторону — иначе дары будут пролиты... Да и если требовать от председателя не юридической, а политической деятельности, то где предел таких требований, где определение рода услуг, которые может пожелать оказать иной, не в меру услужливый, пред­седатель? Нет, граф! Я вас прошу не становиться на эту точку зрения и не ждать от меня ничего, кроме точного исполнения моих обязанностей... Я понимаю, впрочем, ввиду общественного настроения, ваши тревоги и, стано­вясь на время в старое положение вице-директора, позво­ляю себе дать вам один совет. Вы знаете, что суд отказал в- вызове свидетелей, могущих разъяснить факты, внушив­шие Засулич мысль о выстреле в Трепова. Ho на днях истекает неделя с объявления ей об этом, и она может об­ратиться и, вероятно, обратится с требованием об их вы­зове на ее счет. Оно будет для суда обязательно. Мы не имеем права отказать ей в этом. Ho свидетели такого рода, несомненно, коснутся факта сечения Боголюбова, рассказы о котором так возбудили Засулич. Этим будет дан защит­нику очень благодарный и опасный в умелых руках мате­риал. Вы знаете Александрова больше, чем я, и не станете отрицать за ним ни таланта, ни ловкости. Несомненно, что он напряжет все свои силы в этом деле, сознавая, что оно есть пробный камень для адвокатской репутации... Против такого защитника и по такому вообще очень благодарному для защиты делу необходим по меньшей мере равносильный обвинитель — холодный, спокойный, уверенный в себе и привыкший представлять суду более широкие горизонты, чем простое изложение улик. Он может, и даже должен, отдать защите факт наказания Боголюбова, не пытаясь опровергать его возмутительность. Да, граф, возмутитель­ность и незаконность!.. Он мог бы даже от себя прибавить слово порицания и решительно отвергнуть всякую соли­дарность с образом действий Трепова... Ho, предоставив защитнику «въезжать всем дышлом» в вопрос факта, на почве которого нельзя спорить, не рискуя быть позорно побитым, обвинитель должен уметь подняться над этим фактом в высоту общих государственных соображений; он должен уметь нарисовать картину общества, где царствует кровавый самосуд и где от ума, а следовательно, и от глу* пости каждого честного человека зависит признать другое лицо виновным и привести над ним в исполнение свой про­извольный, узкий, подсказанный озлоблением приговор. Ha этой высоте должен укрепиться прокурор и, увлекши защиту за собою в эту область, разбить ее оружием здра­вого смысла. Прокурор должен поступить, как Геркулес в мифе об Антее. Известно, что Антей по временам стано­вился неодолимо силен, и Геркулес заметил, что это бы­вает тогда, когда он касается ногами почвы, которая и дает ему эту чудодейственную силу. Тогда он поднял его на воздух и там, оторвав от почвы, задушил. Почва Антея в деле Засулич — это факт наказания Боголюбова. Надо сделать этому факту надлежащую оценку в унисон с за­щитником, но затем оторвать его от почвы и победить в области общих соображений. Это, по моему мнению, един­ственный прием для правильного исхода обвинения, и й этой точки зрения Андреевский, на которого вы так него­дуете, прав, затрудняясь поддерживать обвинение, стыд­ливо умалчивая о мотивах преступления... Как же, однако, представлена прокуратура по этому делу? Вы знаете, граф, что я несколько пристрастен к Кесселю и, может быть, даже несколько преувеличиваю его достоинства, но могу вас уверить, что трудно сделать более неудачный выбор обвинителя... Он уже теперь волнуется и пугается этого дела. Он никогда не выступал по таким серьезным делам; хороший «статист» и знаток следственной части, он — со­вершенно ничтожный противник для Александрова...» — «Да, но кого же назначить, когда «эти подлецы» отка­зались?!— воскликнул Пален и прибавил с кисло-сладкой улыбкой:—Такой обвинитель, о котором вы говорите, был лишь один, это — А. Ф. Кони, но его, к несчастью, уже нет...» — «По-вашему, и вопреки его желанию, — прибавил я, — но вы имеете еще большие силы в прокуратуре; у вас есть Масловский, умный и серьезный обвинитель, ведший с большим тактом политические дела, к которым, по своему характеру, близко подходит дело Засулич; есть Смирнов, талантливый, энергический обвинитель игуменьи Митрофа­нии... поручите одному из них...» — «Ho ведь они — това­рищи прокурора палаты». — «Имеющие по закону право обвинять в окружном суде», — перебил я. — «Да, конеч­но, — возразил Пален, внезапно впадая в усталый тон, — но это значит — придавать делу слишком важное значение... слишком важное значение», — прибавил он глубокомыслен­но. — «He вы ли сами придавали ему до сих пор такое зна­чение, граф?!» — «И притом, видите, любезный Анатолий Федорович, назначение обвинителя — дело прокурора па­латы; уж добрейший А. А. Лопухин знает, что делает, он все взвесил; нет, знаете, не надо придавать этому делу та­кое значение... и обвинитель не так важен, мы все-таки больше всего надеемся иа вас...» Вндя, что он впадает в сонливое отупление, я прекратил беседу, сказав, что дело ввиду общественного настроения имеет большое значение, и повторил просьбу не ожидать от меня каких-либо исключи­тельных действий. «И вы думаете, что может быть оправда­тельный приговор?» — спросил Пален, зевая. «Да, может быть и при неравенстве сторон более чем возможен...» — «Нет, что обвинитель!—задумчиво сказал Пален. — A вот о чем я вас очень прошу, — внезапно оживившись, обра­тился он снова ко мне:—Знаете что? Дайте мне касса­ционный повод на случай оправдания, а?» — и он хитро подмигнул мне глазом... Я не мог не улыбнуться этой цини­ческой наивности министра юстиции. «Я председательствую всего третий раз в жизнн, — сказал, я, — ошибки возможны и, вероятно, будут, но делать их сознательно я не стану, считая это совершенно несогласным с достоинством судьи, и принимаю такое предложение ваше просто за шутку...» — «Нет, какая шутка?!—серьезно сказал Пален. — Я вас очень прошу, вы это так умно сумеете сделать...» Я молча встал, и мы расстались...

Выходя от Палена, поразившего на этот раз даже меня своим легкомыслием *, я невольно вспомнил, как он еще в 1869 году, негодуя на харьковскую прокуратуру за возбу­ждение следствия против пьяных и буйных, но влиятельных баричей — Шидловского и Паскевича, оскорбивших в те­атре частного пристава Смирнитского, просил меня при возвращении моем из-за границы принять обвинение их на себя и на суде от него отказаться и был бчень недоволен, встретив несогласие на это со стороны маленького провин­циального товарища прокурора. Он, очевидно, ничему не научился и ничего не забыл из своих старых приемов в протекшие между обонми этими предложениями девять лет.

B суде меня встретил Крестьянов и, подавая прошение Александрова о вызове просимых свидетелей на счет За­сулич *, торжествующим образом сказал мне: «Ну, вот видите, придется вызвать!» Вопрос об обязательности вы­зова по 576 статье до такой степени давно уже перестал быть вопросом, что я, занятый чем-то другим, сказал ему: «Да, теперь надо вызвать». Он, очень храбрый и даже гру­боватый в коллегии, но постыдно трусливый и нереши­тельный в одиночку, унес прошение в отделение, в котором председательствовал, и, сделав на нем надпись «вызвать» и, из осторожности, на всякий случай, не подписав ее, при­казал немедленно послать повестки свидетелям. Впослед­ствии эта надпись причинила много тревожных йинут это­му человеку, мужиковатое псевдопрямодушие которого пло­хо прикрывало трусливую душонку судебного чиновника.

Между тем день разбирательства приближался...

B обществе рос интерес к делу и распускались самые не­лепые толки, а меня заваливаЛи пнсьмами и просьбами о билетах *. Особенно интересовались попасть в заседание дамы, .и левый ящик моего стола, куда я бросаю письма, был пропитан запахом духов от разноцветных записочек с затейливыми монограммами и гербами.

Нечего было и думать о впуске публики без билетов. Это значило бы вызвать всевозможные беспорядки, скан­далы и, может быть, даже увечья. Ввиду массы просьб я должен был принять какую-либо систему раздачи билетов в отвратительные сиденья в душной и темной зале 1-го от­деления с.-петербургского окружного суда. У меня сохра­нился листок, на котором записана раздача билетов, в ко­торой впоследствии усматривалась та же тенденциозность. Вот как были распределены билеты: десяти членам граж­данских отделений суда — по одному билету, десяти членам уголовного отделения — по одному, семи товарищам пред­седателя— по два, прокурору палаты — шесть, прокурору суда — два, товарищам прокурора палаты — четыре, това­рищам прокурора суда — шесть, старшему нотариусу — один, старшему председателю судебной палаты — четыре, членахМ палаты — шесть, судебным следователяіМ Кабату и Книриму — по одному, членам совета — десять, сенаторам Ковалевскому и барону Медему — по однохму, товарищу обер-прокурора Голубеву — один, управляющему канцеля­рией министерства юстиции барону Корфу — три, Грум- Гржимайло — один, в III Отделение — три, Трепову — три, М. А. Сольской — один, E. E. Ковалевской — один, Цуха- нову — три, Таганцеву — пять, Склифосовскому — пять, Г радовскому — два, г-же Стасюлевич — два, военным судьям — пять, Горемыкину — два, Белостоцкому — один, Посулину — один, г-же Христианович — один, О. И. Черт­ковой— два, Нарышкиной — один, княгине Барятинской — один, Замятнину — два, княгине Тенишевой — два, Давы­дову— два, Ераковым — два, Страхову — один, Хиряко- ву — один, г-жам Прево, Мерц, Ковалевой, Сомовой — по одному, Маслянникову — один.

Присяжные сознавали всю важность предстоящего им дела и относились к нему с некоторой торжественностью. Они поручили судебному приставу, состоявшему при отде­лении, спросить у меня, не следует ли им ввиду важности заседания 31 марта надеть фраки, у кого есть, и белые галстуки...

Я просил передать им, что не нахожу этого нужным.

Вечером 30 марта, пойдя пройтись, я зашел посмотреть, исполнены ли мои приказания относительно вентиляции и приведения залы суда в порядок для многолюдного засе­дания... Смеркалось, зала смотрела мрачно, и бог знает, что предстояло на заЕтра. C мыслями об этом завтра вер­нулся я домой и с ними провел почти бессонную ночь...

Отдел третий

Судебное заседание 31 марта 1878 г. (по газетным отчетам)

Заседание 1-го Отделения с.-петербургского окружного суда открылось 31 марта 1878 г. ровно в 11 часов утра при переполненном зале. Среди присутствовавших в местах, от­веденных за судейскими креслами, находились: государст­венный канцлер князь Горчаков, государственный секре­тарь Сольский, товарищ генерал-фельдцейхмейстера граф Баранцов, граф Строганов, член совета министерства вну­тренних дел Деспот-Зенович, председатель департамента экономии Государственного совета Абаза, несколько членов Государственного совета, сенатор Арцимович, губернатор и много лиц судебного ведомства. B местах, отведенных для представителей печати, находились, между прочим, Ф. М. Достоевский и Б. H. Чичерин.

Состав суда: председатель А. Ф. Кони и члены Серби- нович и Ден. Подсудимую обвинял товарищ прокурора Кессель, защищал присяжный поверенный Александров.

По объявлении председателем, что слушанию суда под­лежит дело о дочери капитана Bepe Засулич, обвиняемой в покушении на убийство, было отдано распоряжение о вводе подсудимой, которая на обычные вопросы председа­теля сообщила о своем званни, имени и фамилии и подтвер­дила получение копии обвинительного акта, а также списка судей и присяжных заседателей.

После этого судебным приставом было доложено, что не явились свидетели: со стороны обвинения генерал-адъ­ютант Трепов и со стороны защиты Куприянов и Волхов­ский. Секретарь доложил, что 26 марта от генерал-адъ­ютанта Трепова поступило заявление, что он по состоянию здоровья не может не только явиться в суд, но и восполь­зоваться правом, предоставленным ему 65 статьей Устава угол, суд-ва, в удостоверение чего представлено им меди­цинское свидетельство (выданное профессором Склифосов- ским, почетным лейб-медиком Каде и директором Макси- милиановской лечебницы Барчем), в котором сказано, что он не только не может явиться в суд для дачи показания по делу дочери капитана В. Засулич, но и подвергнуться допросу на дому без явного вреда для здоровья*; затем окружный суд, с своей стороны, сделал распоряжение о вы­зове содержащихся в Петропавловской крепости Куприя­нова и Волховского, но из III Отделения собственной e. и. в. канцелярии поступило отношение (от 30 марта за № 978), в котором сказано, что «на основании существую­щих особых правил для содержащихся в С.-Петербургской крепости и применяясь к 1 п. 388 статьн Устава угол, суд-ва, находящиеся в означенной крепости арестованными Феликс Волховский и Михаил Куприянов не могут быть доставлены 31 марта в заседание с.-петербургского окруж­ного суда в качестве свидетелей по делу Засулич».

Товарищ прокурора полагал признать причину неявки свидетелей законной и не встречал препятствий к слуша­нию дела.

П p и с я ж н ы й п о в e p e н н ы й A л e к с а н д p о в. Что касается свидетеля генерал-адъютанта Трепова, то его показания я считаю несущественными для дела и полагаю возможным продолжать следствие. Что касается до неявки свидетелей Куприянова и Волховского, то эта неявка не зависит от них: III Отделение собственной e. и. в. канце­лярии ссылается на 1 п. 388 статьи Устава угол, суд-ва как на причину недоставления этих двух свидетелей. Этот 1 п. 388 статьи говорит, что законною причиною неявки может быть лишение свободы, но это касается неявки, а в настоящем случае есть недоставление вызванных свидете­лей, то эта статья применена быть не может. Что касается до ссылки III Отделения на существующие правила об арестантах, то по этому предмету я ничего не могу ска­зать, так как эти правила остаются мне неизвестны; я только могу сослаться на то, что по процессу Нечаева из Петропавловской крепости были доставлены в суд в каче­стве свидетелей Волховский, Успенский и пр. Я не знаю, последовало ли с тех пор какое-либо изменение этих пра­вил, и просил бы суд, в видах особого снисхождения, сде­лать немедленно зависящее от него распоряжение о том, чтобы Волховский и Куприянов были доставлены из Пе­тропавловской крепости.

П p e д с e д а т e л ь. Окружный суд, выслушав заявле­ния сторон, признает причину неявки свидетеля генерал- адъютанта Трепова уважительною и на основании 626 статьи Устава угол, суд-ва постановил прочесть пока­зание свидетеля Трепова, данное на предварительном след­ствии; что касается неявки других двух свидетелей — Волховского и Куприянова, то, имея в виду ссылку на 1 п. 388 статьи и что судом были приняты все зависящие от него меры для доставления их в суд, то есть были вручены повестки, о доставке их было сообщено коменданту Петро­павловской крепости и III Отделению, но повестки эти возвращены в суд и Сообщено, что по существующим пра­вилам доставка их в суд не представляется возможною, ввиду чего суд не признает возможным прибегать к дру­гим мерам и постановляет, несмотря на неявку их, про­должать судебное заседание.

Затем последовало образование «присутствия» присяж­ных заседателей. Bcex присяжных явилось 29, из них: 24 очередных и 5 запасных. После отвода защитой 11 присяжных для образования «присутствия» осталось 18*. По запискам избранными оказались следующие лица: надворный советник А. И. Сергеев, надворный советник К. С. Алексеев, купец второй гильдии В. А. Якимов, сво- ^бодный художник С. Ф. Верховцев, надворный советник

А. И. Лохов, помощник смотрителя С.-Петербургского александро-невского духовного училища М. Г. Мысловский, надворный советник П. С. Купинский, титулярный совет­ник H. В. Дадонов, коллежский секретарь Д. П. Петров, действительный студент А. И. Хализеев, коллежский ре­гистратор А. А. Джамусов и дворянин P. E. Шульц-Тор- ма; запасные — И. E. Ситников и H. H. Любавин. Для избрания старшины присяжные удалились в совещатель­ную комнату; избранным оказался А. И. Лохов.

После привода присяжных заседателей к присяге пред­седатель обратился к ннм со следующими словами.

П p e д с e д а т e л ь. Господа присяжные, я должен сде­лать вам напоминание о ваших обязанностях, но так как вы исполняете их не в первый раз, то я ограничусь только напоминанием вам данной вами присяги.

По существу своему она содержит в себе, в главных чертах, указание на те нравственные обязанности, которые вы несете. Вы помните, что в этой присяге сказано, что вы приложите всю силу вашего разумения, отнесетесь с пол­нейшим вниманием к делу, не упуская ни малейших по­дробностей, по-видимому, несущественных, мимолетных, HO которые, по своей совокупности, в значительной степени рисуют дело и разъясняют его действительное значение.

Вы обязываетесь, кроме того, присягою рассматривать все обстоятельства, как уличающие, так и оправдывающие подсудимую; вы обязуетесь рассматривать совершенно беспристрастно все, что может быть сказано против подсу­димой и за нее, и, сопоставив то и другое, сделать свой вывод; вы обязуетесь подать решительный голос согласно с тем, что услышите на суде.

. Вы должны помнить, что вы выскажете не мнение, а приговор, и с этой точки зрения вы должны припомнить, что, быть может, по настоящему делу, которое произвело большое впечатление в обществе, вам приходилось слышать разные разговоры и мнения, которые объясняли дело то в ту, то в другую сторону, — я бы советовал вам забыть их; вы должны помнить только то, что увидите и услышите на суде, и помнить, что то, что вы слышали вне стен суда, были мнения, а то, что вы скажете, будет приговор; то, что вы слышали вне стен суда, не налагает на вас нрав­ственной ответственности, а ваш приговор налагает на вас огромную ответственность перед обществом и перед под- судимою, судьба которой в ваших руках.

Затем, вы обязуетесь судить по убеждению совести, не по впечатлению, а по долгому, обдуманному соображе­нию всех обстоятельств дела; вы не должны поддаваться мимолетным впечатлениям, вы должны смотреть во всех обстоятельствах дела на их сущность.

Я должен сказать, что на вас может подействовать об­становка настоящего делаі это большое количество слуша-

телей и некоторая торжественность заседания, не свой­ственная обыкновенным заседаниям, — на это вы не долж­ны обращать внимания — для вас как членов суда, кроме суда, подсудимой, сторон и свидетелей, ничего не должно существовать; вы должны помнить, что к каждому делу, интересному и неинтересному, вы должны относиться с полным вниманием; для вас не может быть дел важных и неважных, вы должны относиться ко всякому делу одина­ково; в том и другом случае у вас в руках находится судь­ба человека; в том и другом случае вы должны произнести приговор, отрешась от всех впечатлений побочных; ввиду этого я прошу вас отрешиться от той обстановки, которая вас окружает, и помнить, что на вас лежит серьезная обя­занность.

Что касается ваших прямых обязанностей, то они состоят в том, что вы не должны входнть в сношения с лицами посторонними и не должны разглашать тайны ва­ших совещаний, хотя вы не ответственны за ваш приговор ни перед кем, но тем не менее свобода ваша была бы стес­нена. Вы не должны входить в сношения потому, чтобы вас не могли заподозрить, что эти сношения могли влиять на ваш приговор.

Что касается ваших прав, то вы имеете право на иссле­дование всех обстоятельств дела; ничто в деле не может быть от вас скрыто; вы имеете право делать вопросы, расспрашивать и самую подсудимую о всех обстоятельствах, которые вам покажутся неясными (последним правом вы можете пользоваться, только обращаясь к суду).

Вы имеете право делать письменные заметки.

За сим я надеюсь, что вы отнесетесь с полным внима­нием к этому делу.

После этого председатель пригласил секретаря прочесть обвинительный акт.