Осень1877 года застала общество в самом удрученном состоянии.

Хвастливые надежды, возлагавшиеся на нашу боевую силу, заставлявшие даже в «высоких сапогах» ви­деть сильно действующее на турок средство и признавать военный гений даже в великом князе Николае Николаевиче старшем, не осуществились.

Три «Плевны», одна неудачнее другой, нагромоздившие целые гекатомбы безответных русских солдат (этой, по ци­ническому выражению генерала Драгомирова, «серой ско­тины»), доказывая, что у нас нет ни плана, ни единства действий и что победа вовсе не связана с днем высочайшего тезоименитства, были у всех на глазах, наболели у всех на сердце... Самодовольная уверенность в несомненном пора­жении «врагов святого креста» сменилась страхом за исход войны, и всё начинали невольно прислушиваться к зло­радным предсказаниям западной прессы... Наступали все­общее уныние и тревога. Политический кредит России за границей падал, а во внутренней ее жизни все замолкло, как будто всякая общественная деятельность прекратилась. Ho в этой тишине министерство юстиции торопливо ста­вило на подмостки судебной сцены громадный политиче­ский процесс по жихаревскому делу. Обвинительный акт, над составлением которого товарищ обер-прокурора Же- леховский прохлаждался ровно год, был окончен и отпе­чатан.

B октябре предстояло разбирательство этого процесса, умышленно раздутого «спасителями отечества» до чудовищ* ных размеров, причем должна была развернуться искус­ственно созданная картина такого внутреннего разложения России, которое заранее, в глазах недоброжелательной Ев­ропы, обрекало на четвертую «Плевну» и на ряд поражений эту будто бы обуреваемую анархическими движениями бес­сильную внутри и бестолковую извне страну. Было оче­видно, что время для ведения процесса избрано самое не­удобное. Это понял великий князь Константин Николаевич.

B 20-х числах сентября он пригласил к себе Фриша и дока­зывал ему совершенную неуместность большого политиче­ского дела в разгар внешних затруднений и поражений Рос­сии.

С.-Петербурге он пришел ко мне однажды, печалясь, что проиграл дело, но утешая себя тем, однако, что он все-таки «вымазал подсудимому всю морду сапогом». B это же время я должен был удалить его от надзора за арестант­скими помещениями, так как своею придирчивостью и без­душием он приводил арестантов в ожесточение, грозившее опасными последствиями... Узнав о предположениях вели­кого князя, он чувствовал, что почти двести человек, над которыми можно будет всячески изощряться, строя на их несчастии свой твердый облик «защитника порядка», ускользают из рук, и, горячо иронизируя и инсинуируя против моей «гуманности», ратовал за непрекращение дела, Фриш нр высказывался, но затем, объявив, что разрешение этого вопроса надо предоставить графу Палену, отпустил Желеховского. Мы продолжали о том же, и в конце концов Фриш, по-видимому, согласился с моими доводами и про­сил меня поехать к Палену в его митавское имение и лично переговорить с ним.

новать себя подвигом беззаветкой храбрости на поле брани и самоотверженною деятельностью у одра больных и уми­рающих. Русское молодое поколение показало себя достой­ным любви и доверия своего монарха, и, желая явить до­казательство таковых, он во имя честных и доблестных слуг отечества, отдавших на служение ему свою молодую жизнь, не отвращает лица своего от заблудших и дает им свое отеческое прощение, призывая их на законный путь служения родине, ныне подъявшей на себя трудный и вы­сокий подвиг... Этот указ, говорил я, обезоружит большин­ство этой раздраженной преследованием молодежи и, что главное, примирит с правительством массу семейств, ныне оплакивающих своих исторгнутых членов. Это будет акт высокой политической мудрости. Наоборот, представьте себе, граф, положение правительства в случае нового по­стыдного поражения на Дунае! И без того все теперь уже негодуют и исполнены упреков. Какой удобный повод го­ворить: вот правительство, безумное в предприятиях и

бездарное в их осуществлении, которое только и способно, что на постыдную подьяческую войну с нашими детьми за то в сущности, что они с увлечением, свойственным моло­дости,, указывали на его негодность, ныне столь блиста­тельно доказанную. И неужели можно думать, что уголов­ный приговор над двумястами молодых людей, подписан­ный, быть может, одновременно с условиями бесславного мира, послужит к чести и укреплению правительства? Да если мы и победим, в чем, как видно, сомневается даже великий князь Константин, то и тогда не будет ли такой приговор диссонансом? Нет, граф, не упорное преследова­ние после четырех лет страданий за идеи, за книжки, за кружки, а прощение, прощение и примирение!.. Даже спокойный и холодный ум Э. В. Фриша склоняется к пре­кращению, и я чрезвычайно рад, что на этот раз имею его своим союзником.

Отдел второй

B октябре 1877 года открылись заседания Особого Присутствия под председательством сенатора Петерса и продолжались почти до рождества 1877 года. При открытии заседаний в «Правительственном вестнике» было напеча­тано сообщение с кратким обзором имеющего слушаться дела и с обещанием печатать подробный отчет о всем про­исходящем в заседании. Обвинительный акт занял много номеров «Правительственного вестника», но затем, вопреки обещанию, известия о судебном следствии стали без испра­вления передаваться в совершенно бессмысленном по своей краткости виде, в следующем роде: «В заседании 20 ок­тября допрошены свидетели: Иванов, Петров и Сидоров; выслушано заявление прокурора о применении 620 статьи Устава угол, суд-ва и объяснения защиты, а затем допро­шены эксперты Кузьмин и Григорьев».

между подсудимыми и свидетелями происходили пререка­ния самого резкого свойства, и однажды даже дошло до драки между подсудимыми и полицией, причем в публике, пускаемой по билетам, которые тотчас же были подделаны, поднялась суматоха, а один из защитников лишился чувств. Места за судьями вечно были полны сановных зевак; в за­лах суда были во множестве расставлены жандармы, и ворота здания судебных установлений, как двери храма Януса, — заперты накрепко, будто самый суд находился в осаде. O том, что происходило в суде, распространялись по городу самые неправдоподобные, но тем не менее воз­буждающего характера слухи с партийной окраской. Неко­торые сановные негодяи распространяли, например, слухи, будто бы исходившие от очевидцев, что подсудимые, стесненные на своих скамьях и пользуясь полумраком су­дебной залы, совершают во время следствия половые сои­тия; с другой стороны, рассказывали, что подсудимые будто бы заявляют об истязаниях и пытках, которым их подвергают при допросах в тюрьме, но что жалобы их остаются «гласом вопиющего в пустыне» и т. п. Молчание газет н лаконизм «Правительственного вестннка» давали простор подобным слухам, которые в болезненно-возбу­жденном обществе расходились с необыкновенною быстро­той и всевозможными вариантами. Bo всем чувствовалось, что потеряно равновесие, что болезненное озлобление под­судимых и известной части общества, близкой им, дошло до крайности. Искусственно собранные воеднно, подсуди­мые, истощенные физически и распаленные нравственно, устроили, уже на суде, между собою нечто вроде круговой порукн и с увлечением выражали свое сочувствие тем из своей среды, кто высказывался наиболее круто и радикаль­но. Взятые в одиночку, разбросанные и по большей части незнакомые между собою, набранные со всей Россин, они не представляли собою ннчего опасного и, отделавшись в свое время разумно-умеренным наказанием, давно бы в большинстве обратились к обычным занятиям. Ho тут, со­единенные вместе, они представляли целую политическую партию, опасную в их собственных глазах для государства. Мысль о принадлежности к такой партии открытых борцов против правительства отуманивала их и бросалась им в юную, воспаленную голову. Место неопределенной н скорее теоретической, чем практической, вражды к правительству занимал открытый бой с этим правительством — на глазах товарищей, пред лицом суда, в присутствии публики... Обвинительная речь Желеховского, длинная и бесцветная, поразила всех совершенно бестактною неожиданностью. Так как почти против ста подсудимых не оказывалось ни­каких прочных улик, то этот судебный наездник вдруг в своей речи объявил, что отказывается от их обвинения, так как они были-де привлечены лншь для составления фона в картине обвинения остальных. За право быть этим «фоном» они, однако, заплатили годами заключения и раз­битою житейскою дорогою! Такая беззастенчивость обви­нения вызвала разнообразный отпор со стороны защиты н подсудимых и подлила лишь масла в огонь. Защититель­ные речи обратились в большинстве в обвинительные про­тив действий Жихарева и аггелов его, а последние слова подсудимых оказывались проникнутыми или презрительною ирониею по отношению к суду, или же пламенным изложе­нием не защиты, а излюбленных теорий. Между прочим, будущий герой засуличевского процесса — Александров — погрозил Желеховскому потомством, которое прибьет его имя к позорному столбу гвоздем... «И гвоздем острым!..»— прибавил он. Наконец, процесс был окончен. Общество с изумлением узнало, что из 193 привлеченных осужденных оказывается виновны лишь 64 человека, что остальные от суда освобождены, то есть понесли досудебное наказание — и наказание тяжелое — задаром, и что даже за 27 из при­говоренных сенат ходатайствует перед государем о мило­сердии *.

Негодование в образованных кружках было единодуш­ное; повсюду ходилн по рукам стихи Боровиковского*, воспевавшего страдания недавних подсудимых и бичевав­шего суд и общество поддельным по чувству, но звучным по форме стихом, и повсюду начались под разными вьІ- мышленными предлогами сборы денег в пользу осужден­ных и оправданных для доставления им средств уехать на родину...

Так наступил 1878' год...

24 января я вступил в должность председателя окруж­ного суда. Для меня казалось начиналась после ряда беспокойных годов деятельность, чуждая неожиданных тре­вог, заранее определенная и ясная. Нервное возбуждение и хлопотливость прокурорских занятий и бесплодно про­тестующая, опутанная канцелярской паутиной роль «совет­ника при графе Палене» оставались позади. Открывался широкий горизонт благородного судейского труда, который в связи с кафедрой в Училище правоведения мог наполнить всю жизнь, давая, наконец, ввиду совершенной определен­ности положения несменяемого судьи возможность впервые подумать и о личном счастии...

B день вступления в должность я принимал чинов кан­целярии, судебных приставов и нотариусов и должен был ввиду распущенности, допущенной моим предместником Лопухиным, вовсе не занимавшимся внутренними распо­рядками суда, решительно нысказать собравшимся мой взгляд на отношение их к суду и к публике. Когда вся эта церемония была окончена, собравшиеся у меня в кабинете члены суда принесли весть, что какая-то девушка стреляла в это утро в градоначальника и его, как водится говорить в подобных рассказах под первым впечатлением, смер­тельно ранила...

Окончив неотложные занятия по суду, я поехал к Tpe- пову, который незадолго пред тем переселился в новый дом против Адмиралтейства. Я нашел у него в приемной массу чиновного и военного народа, разных сановкиков и полицейских, врачей. Старику только что произвели опыт извлечения пули, но опыт неудачный, так как, несмотря на повторение его затем, пуля осталась неизвлеченкою, что давало впоследствии Салтыкову-Щедрину, жившему с ним на одкой лестнице, повод ругаться, говоря, что при встре­чах с Треповым он боится, что тот в него «выстрелит». Старик был слаб, но ввиду его железной натуры опасности не предвиделось. Тут же, в приемной, за длинным столом, против следователя Кабата и начальника сыскной полиции Путилина, сидела девушка среднего роста, с продолгова­тым бледным, нездоровым лицом и гладко зачесанными волосами. Она нервно пожимала плечами, на которых не­ловко сидел длинный серый бурнус, с фестонами внизу по борту, и, смотря прямо пред собою, даже когда к ней обращались с вопросами, поднимала свои светло-серые глаза вверх, точно во что-то всматриваясь на потолке. Этот взор, возведенный «горе» из-под нахмуренных бро­вей, сжатые токкие губы над острым, выдающимся подбо­родком и вся повадка девушки носили на себе отпечаток решимости и, быть может, некоторой восторженной рисов­ки... Это была именовавшая себя Козловою, подавшая прошение Трепову и выстрелившая в него в упор из pe- вольвера-бульдога. Она заявила, что решилась отомстить

ва незнакомого ей Боголюбова, о поругании которого узна­ла из газет и рассказов знакомых, и отказывалась от даль­нейших объяснений. Это была Bepa Засулич... B толпе, теснившейся вокруг и смотревшей на нее, покуда только с любопытством, был н Пален в сопровождении Лопухина, с половины декабря назначенного прокурором палаты и уже успевшего в здании судебных установлений устроить себе казенную квартиру и даже завести казенных лошадей на счет сокращения служительских квартир и курьерских лошадей... Когда я подошел к ним, Пален сказал: «Да! Анатолий Федорович проведет нам это дело прекрасно». — «Разве оно уже настолько выяснилось?» — «О, да!—от­ветил за Палена Лопухин, — вполне; это дело личной ме­сти, и присяжные ее обвинят, как пить дадут». K удивле­нию моему, и Пален что-то несвязно стал прорицать о том, что присяжные себя покажут, что они должны отнестись строго и т. д. Уходя, я заметил суматоху и волнение в пе­редней: по лестнице шел государь навестнть Трепова,

останавливаясь почти на каждой ступеньке н тяжело дыша, с выражением затаенного страдания на добром лице, ко­торому он старался придать грозный вид, несколько выпу­чивая глаза, лишенные всякого выражения... Рассказывали, что Трепов, страдавший от раны, исход которой еще не был вполне выяснен и мог грозить смертью, продолжал все-таки «гнуть свою линию» и сказал на слова участия государя: «Эта пуля, быть может, назначалась вам, ваше велнчество, и я счастлив, что принял ее за вас», — что очень не понравилось государю, который больше у него не был и вообще стал к нему заметно холодеть, чему, быть может, способствовали и преувеличенные слухи о чрезвы­чайном состоянии, которое должно будет остаться после раненого градоначальника.

«Что следствие? — спросил я дня через три Лопухи­на.— Нет признаков политического преступления?» — «Нет, — утвердительно отвечал Лопухин, — это дело про­стое и пойдет с присяжными, которым предстоит случай отличиться...» Между тем у него уже была не приобщенная к следствию телеграмма прокурора одесской палаты, полу­ченная еще 25 января, о том, что, по агентурным сведе­ниям, прокурора, «преступницу», стрелявшую в Трепова, зовут Усулич, а не Козловой, из чего оказывалось, что одесскнм революционным кружкам уже заранее было из­вестно, кто должен совершить покушение на Трепова. Эта телеграмма была Лопухиным скрыта от следователя, так как Козлова уже объявила свое настоящее имя. Никакого исследования связи Усулич с одесскими кружками, в то время вообще начинавшими проявлять весьма активную деятельность, не было произведено. Точно так же о про­шлом Засулич, переплетенном почти десятилетним уча­стием в тайных сообществах, к следствию не было приоб­щено никаких сведений, и даже я лично услышал о нем впервые лишь на суде, а о телеграмме узнал лишь посл^ суда. B тупой голове Палена и в легкомысленном мозгу образцового ташкентца, стоявшего во главе петербургской прокуратуры, образовалась idee fixe[36] — вести это дело судом присяжных для какого-то будто бы возвеличения и ограждения этого суда от нападок. Всякий намек на поли­тический характер из дела Засулич устранялся avec un parti pris [37] и с настойчивостью, просто странною со стороны министерства, которое еще недавно раздувало политические дела по ничтожнейшим поводам. Я думаю, что Пален перво­начально был искренно убежден в том, что тут нет поли­тической окраски, и в этом смысле говорил с государем, но что потом, связанный этим разговором и, быть может, обманываемый Лопухиным, он уже затруднялся дать делу другое направление... Какие цели были у Лопухина — мне не ясно и до сих пор, если только здесь были цели, а не простое легкомыслие и упорство в раз высказанном необ­думанном взгляде на дело. Bo всяком случае, из следствия было тщательно вытравлено все, имевшее какой-либо поли­тический оттенок *, и даже к отысканию несомненной со­общницы Засулич, купившей для нее револьвер, ке было принято никаких серьезных мер... * Лопухин кричал всюду, что министр юстиции столь уверен в суде присяжных, что смело передает ему такое дело, хотя мог бы изъять его пу­тем особого высочайшего повеления. Таким образом, не­разумно и с легковесною поспешностью подготовлялся про­цесс, который должен был иметь во многих отношениях роковое значение для дальнейшего развития судебных учреждений.

Поступок Засулич произвел большое впечатление в обществе. Большинство, не любившее Трепова и обви­нявшее его в подкупности, в насилиях над городским самоуправлением посредством высочайших повелений, воз­лагавших на город неожиданные тяготы, радовалось по­стигшему его несчастью. «Поделом досталось!» — говорили одни.., «старому вору», — прибавляли другие. Даже между чинами полиции, якобы преданными Трепову, было зата­енное злорадство против «Федьки», как они звали его ме­жду собою. Вообще, сочувствия к потерпевшему не было, и даже его седины не вызывали особого сожаления к стра­даниям *. Главный недостаток его энергической деятельно­сти в качестве градоначальника — отсутствие нравственной подкладки в действиях — выступал пред общими взорами с яркостью, затемнявшею несомненные достоинства этой дея­тельности, и имя Трепова не вызывало в эти дни ничего, кроме жестокого безучастия и совершенно бессердечного любопытства. Да и впоследствии по отношению к нему общее мнение мало изменилось, хотя между его преемни­ками — злобно-бездарным Зуровым, глупым Федоровым, трагикомическим шарлатаном Барановым и развратным солдафоном Козловым — и им была целая пропасть в смысле ума, таланта и понимания своих задач. B этом от­ношении, как ретроспективная характеристика времени, очень любопытна оценка Трепова как предполагавшегося начальника Верховной полиции, сделанная в благонамерен­нейшей газете «Минута» через четыре года после дела За­сулич редактором Баталиным, бывшим чиновником «Се­кретного Отделения» (1882 г. № 141, 3 июня). Вот что, между прочим, говорилось в передовой статье «Нужен ли Ф. Ф. Трепов?» после указаний на его преклонный воз­раст, огромные имения, преобретенные на службе, админи­стративную торопливость, необразованность его и т. п.: «Едва ли в среде подчиненных и в среде общества генерал Т. поддержал бы свою прежнюю авторитетность. Как бы ни были дики инстинкты у известной части общества, все- таки целое общество не стадо овец и оно никогда бы не пошло рукоплескать по известному делу. Значит, тут была задета сторона, чувствительная для людей вообще, кто бы они ни были, но если у них есть сердце. B интересах правды надо согласиться, что поступок генерала с осужден­ным к тяжкому наказанию преступником не мог не быть осужден единодушным общественным мненнем людей, не лишенных сердца. Что же мудреного, что этот неосторож­ный поступок привел в ярость зверей, а затем бешеная ярость последовательно возрастала и теперь необходим

другой усмиритель для тех львов, тигров и шакалов, ко­торых одно появление на сцену прежнего укротителя может привести в безумную ярость».

Отношение к обвиняемой было двоякое. B высших сфе­рах, где всегда несколько гнушались Треповым, находили, что она — несомненная любовница Боголюбова и все-таки «мерзавка», но относились к ней с некоторым любопыт­ством. Я помню, что на бале у графа Палена в половине февраля среди зал, только что отделанных роскошным образом на выпрошенные из обессиленного войною госу­дарственного казначейства 18 тысяч рублей серебром, фо­тографические карточки «мерзавки», находившиеся у гра­фини Пален, ходили по рукам и производили известный эффект. Иначе относилось среднее сословие. B нем были восторженные люди, видевшие в Засулич новую русскую Шарлотту Кордэ*; были многие, которые усматривали в ее выстреле протест за поруганное человеческое достоин­ство — грозный призрак пробуждения общественного гне­ва; была группа серьезных людей, которых пугала доктри­на кровавого самосуда, просвечивавшаяся в действиях За­сулич. Они в тревожном раздумье качали головами и, не отказывая в симпатии характеру Засулич, осуждали ее по­ступок как опасный прецедент... Мнения, горячо дебатируе­мые, разделялись: одни рукоплескали, другие сочувство­вали, третьи не одобряли, но никто не видел в Засулич «мерзавку» и, рассуждая разно о ее преступлении, никто, однако, не швырял грязью в преступницу и не обдавал ее злобной пеной всевозможных измышлений об ее отноше­ниях к Боголюбову. Сечение его, принятое в свое время довольно индифферентно, было вновь вызвано K жизни пред равнодушным вообще, но впечатлительным в част­ностях обществом. Оно — это сечение — оживало со всеми подробностями, комментировалось как грубейшее проявле­ние произвола, стояло пред глазами втайне пристыженного общества, как вчера совершенное, и горело на многих сла­бых, но честных сердцах как свеженанесенная рана. Если и встречались лица, которые, подобно славянофильскому генералу Кирееву, спрашивавшему меня: «Что же, однако, делать, чтобы Засуличи не повторялись?» — и получивше­му лаконический ответ: «He сечь!», — удивленно и него­дующе пожимали плечами, то большинство по своим воз­зрениям разделяло ходившие тогда по рукам стихи:

Грянул выстрел-отомститель,

Опустнлся божий бич,

И упал градоправитель,

Как подстреленная дичь!

B конце февраля следствие было окончено, и по просьбе Палена, переданной мне через Лопухина, дело назначено было к слушанию на 31 марта. Я советовал пустить его летом, среди мертвого сезона, когда возбуждение, вызван­ное Засулич, утихнет и успокоится, но Пален настаивал на своей просьбе, утверждая, что и государь, на которого он вообще любил ссылаться, желает скорейшего окончания дела. Трепов между тем поправился, вступил в должность и ездил в коляске по городу, всюду рассказывая, что если, он и высек Боголюбова, то по совету и поручению Палена, и лицемерно заявляя, что он не только не желает зла Засулич, но даже будет рад, если она будет оправдана. Пален негодовал на эти рассказы в тесном кружке иска­тельных друзей и знакомых, но решительно опровергнуть Трепова не смел.

B половине марта 1878 года, сидя в заседании общего собрания окружного суда, я получил совершенно неожи­данно официальное письмо от министра юстиции, в кото­ром я извещался, что государь император изволит принять меня в ближайшее воскресенье после обедни. Представле­ние совершилось с обычными приемами. Длинная обедня в малой церкви дворца, едва слышная в круглой комнате, где происходил болтливо-шепотливый раут прилизанных людей со свежепробритыми подбородками, одетых в но­венькие мундиры; затем препровождение всех представ­лявшихся в боковую комнату, опрос их престарелым и любезным обер-камергером, графом Хрептовичем; молча­ливое ожидание, обдергивание, подтягивание себя... Затем бегущие арапы, останавливающиеся у широко распахнув­шихся половинок дверей... удвоенное внимание... и — сам самодержец в узеньком уланском мундире, с грациозно сгибающейся талией, красиво колеблющеюся походкою и pour Ie merite’oM 1 на шее. Старая любовь, вынесенная из далекого детства, когда еще в день 18 февраля 1855 г. мы с братом венчали его бюстик бумажными цветами среди радостно вздохнувшего и с надеждою смотревшего вперед

литературного мирка, собравшегося у отца; благодарные, неизгладимые воспоминания о 19 февраля и судебной ре­форме, озарившие молодость моего поколения своим не­меркнущим светом; живое чувство радости, испытанное мною со всеми без исключения в Петербурге в восторжен­ные дни после 4 апреля *, — все это прихлынуло сразу к сердцу и заставило забыть хоть на время скорбь, вызван­ную многими бездушными мерами последних лет. Я не успел еще всмотреться в царя, в его усталое лицо, доброе очертание губ и впалые виски, как он, сказав два слова представлявшемуся Строганову (Григорию Александро­вичу) и молча слегка поклонившись пяти сенаторам и ди­ректору департамента министерства юстиции Манасеину, очутился предо мною. Едучи во дворец, я смутно надеялся на разговор по поводу дела Засулич, которое, по словам Палена, так живо интересовало государя, и решился рас­сказать ему бестрепетно и прямодушно печальные причи­ны, создавшие почву, на которой могут вырастать подоб­ные проявления кровавого самосуда. По прнему сенаторов я увидел, как несбыточны мои надежды сказать слово правды русскому царю, и ждал молчаливого полупоклона. Выщло ни то, ни другое. Государь, которому назвал меня Хрептович, остановился против, оперся с усталым видом левою рукою, отогнутою несколько назад, на саблю и спросив меня, где я служил прежде (причем я по рассеян­ности ответил, что был прокурором окружного суда), ска­зал в неопределенных выражениях, устремив на меня на минуту тусклый взгляд, что надеется, что я и впредь буду служить так же успешно и хорошо и т. п. Остальных за­тем он обошел молча и быстро удалился. Хрептович с со­чувствием пожал мне руку, я уловил несколько завистли­вых взглядов и понял, что мне оказано официальное отли­чие. .Вслед за тем подошел Арсеньев, воспитаннику кото­рого — великому князю Сергею Александровичу — я пока­зывал года за два перед тем петербургские тюрьмы во всей их неприглядной наготе, чем вызвал крайнее неудо­вольствие в сферах Зимнего дворца. Он предложил мне посмотреть в кабинете императрицы Реуфа-пашу, который привез ратификованные султаном прелиминарные условия Сан-Сгефанского договора. И я видел сквозь трельяж, за которым толпились любопытствующие сановники, знако­мую мне по Красному Кресту болезненную фигуру импе­ратрицы и пред нею человека высокого роста, с очень маленькою головою, в феске, налезавшей на ушн и бро­савшей тень на умное, грустное, бледное лицо, обрамленное маленькою черною бородою. Зимнее солнце лило яркие косые лучи в обширный кабинет и, играя на пахучих гиа­цинтах, освещало политический мираж, принимавшийся тогда многими за победную действительность.

Ha другой день Пален, пригласив меня к себе и спро­сив, доволен ли я приемом государя, приступил прямо к делу. «Можете ли вы, Анатолий Федорович, ручаться за обвинительный приговор над Засулич?» — «Нет, не мо­гу!»— ответил я. «Как так?—точно ужаленный, завопил Пален, — вы не можете ручаться?! Вы не уверены?»—- «Если бы я был сам судьею по существу, то и тогда, не выслушав следствия, не зная всех обстоятельств дела, я не решился бы вперед высказать свое мнение, которое при­том в коллегии не одно решает вопрос. Здесь же судят присяжные, приговор которых основывается на многих неуловимых заранее соображениях. Как же я могу ру­чаться за их приговор? Состязательный процесс представ­ляет много особенностей, и при нем дело не поддается предрешению, так что в известном рассказе [Лабулэ] о под­судимом, который на вопрос судьи о том, «sil plaide cou- pable ou поп?» *, отвечал: «ѴоіІа une etrange question! Ni vous, ni moi n’en savons rien avant d’avoir entendu Ies te- moins!»[38], — содержится верный, хотя и оригинально выра­женный, взгляд на современный процесс. Я предполагаю, однако, что здравый смысл присяжных подскажет им ре­шение справедливое и чуждое увлечений. Факт очевиден, и едва ли присяжные решатся отрицать его. Ho ручаться за признание виновности я не могу!..» — «He можете? He можете? — волновался Пален. — Ну, так я доложу госу­дарю, что председатель не может ручаться за обвинитель­ный приговор, я должен это доложить государю!» — по­вторил он снеопределенною и*бесцельноюугрозою.«Ядаже просил бы вас об этом, граф, так как мне самому крайне нежелательно, чтобы государь возлагал на меня надежды и обязательства, к осуществлению которых у меня как у судьи нет никаких средств. Я считаю возможным обвини­тельный приговор, но надо быть готовым и к опра'вданию, и вы меня весьма обяжете, если скажете государю об этом, как я и сам бы сказал ему, если бы он стал меня спраши­вать по делу Засулич». — «Да-с! — горячился Пален, — и я предложу государю передать дело в Особое Присутствие, предложу изъять его от присяжных! Вот ваши любезные присяжные! Вам это, конечно, будет очень неприятно, вы их ставите так!» — И он показал рукою, как я ставлю присяжных... — Ho вы сами виноваты! Вы — судья, вы — беспристрастие, вы — не можете ручаться... Ну! что де­лать! Нечего делать! Да! Вот... ну что ж!» — и т. д. «Граф, — сказал я, прерывая его речь, обратившуюся уже в поток бессмысленных междометий, — я люблю суд при­сяжных и дорожу им; всякое выражение недоверия к нему, особливо идущее от государя, мне действительно очень больно; но если от них требуется непременно обвинитель­ный приговор и одна возможность оправдания заставляет вас — министра юстиции — уже выходить из себя, то я предпочел бы, чтобы дело было у них взято; оно, оче­видно, представляет для этого суда больше опасности, чем чести. Да и вообще, раз по этому делу не будет допущен свободный выбор судейской совести, TO к чему и суд! Лучше изъять все дела от присяжных и передать их по­лиции.' Она всегда будет в состоянии вперед поручиться за свое решение... Ho позвольте вам только напомнить две вещи: прокурор палаты уверяет, что в деле нет и призна­ков политического преступления; как же оно будет су­диться Особым Присутствием, созданным для политиче­ских преступлений? Даже если издать закон об изменении подсудности Особого Присутствия, TO и тут OH не может иметь обратной силы для Засулич. Да и, кроме того, ведь она уже предана суду судебною палатою. Как же изменять подсудность дела, после того как она определена узаконен­ным местом? Теперь уже поздно! Если серьезно говорить о передаче, то надо было думать об этом, еще когда след­ствие не было закончено...» — «О, проклятые порядки! — воскликнул Пален, хватая себя за голову, — как мне все это надоело, как надоело! Ну, что же делать?» — спраши­вал он затем озабоченно. «Да ничего, думаю я, не делать; оставить дело идти законным порядком и положиться на здравый.смысл присяжных; он им подскажет справедливый приговор...» — «Лопухин уверяет, что обвннят, навер­ное...»— говорил Пален в унылом раздумье. «Я не беру на себя это утверждать, но думаю, что скорее обвинят, чем оправдают, хотя снова повторяю — оправдание возмож­но».— «Зачем вы мне прежде этого не сказали?» — уко­ризненно говорил Пален. «Вы меня не спрашивали, и разве уместно было мне, председателю суда, приходить говорить с вами об исходе дела, которое мне предстоит вести. Все, за что я могу ручаться, это — за соблюдение по этому делу полного беспристрастия и всех гарантий правильного правосудия...» — «Да! правосудие, беспристрастие! — иро­нически говорил Пален, — беспристрастие... но ведь по этому проклятому делу правительство вправе ждать от суда и от вас особых услуг...» — «Граф, — сказал я, — по­звольте вам напомнить слова dAguesseau королю: «Sire, Ia cour rend des arrets et pas des services» l. — «Ах, это все тео­рии!»— воскликнул Пален свое любимое словечко, но в это время доложили о приезде Валуева, и его красиво-вели- чавая фигура прервала наш разговор...

Вдумываясь в тогдашнее настроение общества в Петер­бурге, действительно трудно было сказать утвердительно, что по делу Засулич последует обвинительный приговор. Такой приговор был бы несомненен в Англии, где живое правосознание развито во всем населении, где чувство за­конности и государственного порядка вошло в плоть и кровь общества и где, наверное, все, что было понятного в возмущении Засулич поступком Трепова и трогательного в ее самопожертвовании, повлияло бы только на мягкость приговора, но не на существо его, не заслоннв собою пре­ступности кровавого самосуда. Ho надо заметить, что в Англни, да и во всякой свободной стране, злоупотребление Трепова давно уже вызвало бы запросы в палате, оценку по достоинству в печати и, вероятно, соответствующее взы­скание или, по крайней мере, неодобрение правительства. Быть может, как говорят, в Англии секут арестантов, и с точки зрения англичан данный поступок Трепова был и правилен, но дело в том, что он был противен русским за­конам и оскорблял сложившиеся в лучшей части общества за последние двадцать лет взгляды на личное достоинство человека... и если бы поступок Трепова имел эти же свой­ства в Англии, то во взыскании с него или в порицании его, выраженном публично, общественное мнение нашло бы значительное удовлетворение. L incident seraint clos2, и

1 Ваше величество, суд постановляет приговоры, а не оказывает услуг (франц.).

2 Инцидент был бы исчерпан (франц.)„ оставалась бы одна Засулич со своим самосудом, то есть несомненным преступлением и правом лишь на некоторое снисхождение... Ho так ли было у нас?! Несмотря на за­кон, на разъяснения сената, сечение связанного студента, который еще не был каторжником, оставалось без всяких последствий для превысивших свою власть; главный ви­новный не только продолжал стоять на своей служебной высоте, но ему не было сделано ни замечания, ни намека по поводу его дикой расправы.