Судебная реформа*(467)

Чтобы дать себе точный отчет в тех нововведениях, которые мы получаем с новыми судебными уставами, и составить ясное, раздельное, реальное о них представление, необходимо отделить в них то, что относится к общим началам или основным правилам суда, от всего того, что составляет техническую часть его, совокупность процессуальных обрядов и правил.

Но и разрешив с достаточною отчетливостью эти вопросы, ни один законодатель в мире в таком важном и сложном деле, каково дело суда, преобразуемого с верхнего края до нижнего, не может почить от дел своих, заключиться в круге своего творения и сказать себе с полною уверенностью Творца: все созданное мною прекрасно! Эта уверенность всего менее может относиться к технической части нового здания - к самой трудной части дела, ибо здесь вся работа законодателя состоит в комбинации вероятностей и предположений, основанных на бесчисленном множестве фактических данных, мелких и крупных.

Но оставим покуда в стороне техническую часть новых уставов суда и судоустройства; оставим также в стороне вопрос о способах ее осуществления и необходимого видоизменения при осуществлении. Осмотримся сперва в том, что нового представляется в тех общих началах, которые положены нашими уставами в основание суда и судебных отправлений.

В этом отношении наши судебные уставы (мы будем говорить покуда лишь о суде гражданском) составляют для нас драгоценное приобретение тем, что ясно выясняют истинные, руководящие начала суда: не новые, но старые, как сама истина, начала, которые или вовсе не касались нашего сознания, или пришли в забвение, но таковы по своему свойству, что от забвения их кривится и теряет свое значение всякий суд. Они драгоценны для нас тем, что отсекают многие формы производства, которые появились в истории нашего суда не в силу органического развития мысли о суде, но или вследствие тупого подражания чужеземным, дурно понятым формам, или вследствие того, что прямое законное понятие о суде затмилось приказною привычкою и канцелярскою обрядностью.

Вот, например, какие наши капитальные приобретения.

У нас во многих случаях совсем забылось понятие о том, что суд есть состязание двух сторон и что нельзя ни удовлетворить, ни обвинить одну сторону, не выслушав другой. Как ни просто это понятие, оно не присутствовало в сознании у многих судей; как ни безусловно это правило, оно нарушалось ежедневно и бессознательно, и оттого судебный приговор нередко принимал вид произвольного или случайного действия и служил не к исходу из неизвестности, а к возбуждению новых нескончаемых недоумений. Оживить в сознании это коренное начало всякого суда и поставить его так, чтобы оно впредь было ненарушимо, чтобы оно составляло азбуку правосудия, без которой нельзя шагу сделать в его книге, - это одно составляет уже для нас при нашей бедности важное приобретение.

Суд наш был до сих пор беден и внутреннею, и внешнею силой; но негде было ей развиться, когда ей простору не было, не было своего, резко очерченного круга, в котором она могла бы свободно и сознательно совершать свои отправления. В отправления суда имела право вмешиваться власть правительственная - если не прямо, то косвенно, и низшие органы суда были совсем подавлены надзором административной власти. Высшая администрация не могла уничтожать судебные приговоры, но могла ревизовать делопроизводство, требовать отчетов, налагать взыскания на суд и судей. Недобросовестным и ленивым судьям не было от этого помехи, но сколько бывало судей честных, горячих и деятельных, которым приходилось бросать свои должности только потому, что они чувствовали себя в зависимости от секретарей губернского правления или от правителя губернаторской канцелярии! Что может быть унизительнее для суда и какого суда можно ожидать при такой зависимости? Новый устав снимает с судьи это иго и предоставляет суду свой круг деятельности, в который ни прямо, ни косвенно не может вмешиваться общая администрация.

Вследствие отрывочности постановлений, вследствие недомолвок в законе, вследствие крайнего раздробления подсудности, сложности и запутанности сроков, тяжущиеся при существовании судов весьма часто находились в состоянии бессудности; длинное и утомительное производство оканчивалось для них нередко отказом в правосудии с указанием просить, где следует, по закону, тогда как в законе невозможно было найти ясного указания.

В так называемых следственных делах, соединенных с казенным интересом, беспорядок производства доходил у нас до крайней степени. Правила и формы, хотя и неполные, и не совсем ясные, которые установил сам закон для ограждения частных лиц от неправильных и произвольных исков со стороны казенного управления, пришли в забвение в судах, так что нарушение этих правил перестало и представляться нарушением. Без определенного иска, без всякой мысли об ответственности, без всякой заботы о доказательствах любое место казенного управления могло одним предписанием или сообщением суду привлечь к ответу частного владельца, волочить его в судах, заставить его оправдываться даже против притязания, ничем не подкрепленного, подвергать его всем случайностям следствия, в которое превращалась тяжба, всем последствиям ошибки или упущения, нередко невольного, в течение процесса. Новые уставы дают возможность прекратить всю эту бессудность под видом суда, устанавливая и для этих дел общие начала судебного производства, указывая всякому казенному управлению законное его место, ставя и его в положение истца или ответчика перед судом наравне с другой стороной.

Распространение письменности сделалось язвой нашего судебного производства, оно угрожает дойти до таких размеров, при которых сами отправления судебные не могли бы продолжаться. Бывали уже примеры такого накопления дел, что весь порядок канцелярской деятельности расстраивался и оказывалась необходимость приостановить ее в ожидании разборки и очистки. Но не в этом еще канцелярском свойстве нашего суда заключался главный его недостаток, без письменности никакой суд обойтись не может, и форма сама по себе еще не отвечает за злоупотребление формы, за излишество, за невежество и рутину. Главный недостаток нашей судебной организации в этом отношении состоял в том, что она вовсе не оставляла места и возможности для словесной формы суда даже в тех случаях, когда оказывались все нужные для того условия и когда заботливый и умный судья пожелал бы этой формой воспользоваться. Новые уставы дают полную к тому возможность и, устанавливая определительные правила и обряды суда словесного, по-видимому, стремятся к утверждению этой формы преимущественно перед письменною.

До сих пор чиновник в администрации или в судебном управлении мог считать себя на деле почти безответственным перед частными лицами за последствия своих действий и распоряжений или своего бездействия. Правда, закон объявлял, что чиновник должен отвечать перед частными лицами за убыток и вред, происшедший от его действий, но вместе с тем закон не открывал никому прямого пути и надежного способа для привлечения должностных лиц к ответственности. Правительственные места обыкновенно указывали обиженным обращаться к суду с иском, а суды отказывали в принятии исков, признавая себя не вправе судить о действиях должностных лиц, особливо тех, которые в рядах служебной иерархии занимали место выше той или другой степени суда. В редких случаях, когда просителю удавалось тем или другим способом двинуть свое требование по той или по другой дороге, оно оказывалось в результате бесплодным, потому что взять было уже нечего и не с кого: сами признаки действия, на котором требование основывалось, уничтожались за давностью времени, в конце сам же обиженный должен был расплачиваться за издержки бесплодного производства.

От этого зла, от безответственности и бессудности новые уставы дают возможность освободиться или, по крайней мере, значительно уменьшить его, указывая прямой, ясный и, по-видимому, скорый путь к заявлению и к разрешению всех подобных жалоб, так что будет возможность и в малозначительных суммах, без пространного производства искать управы на нерадение, неосмотрительность или медленность должностного лица. Кому доводилось испытать на себе всю тяжесть хождения по делу, всю невыносимость волокиты приказной, тот, конечно, оценит по достоинству значение статей нового устава, относящихся к этому важнейшему предмету, и вздохнет свободнее хоть надеждой на будущее.

Вот (не говоря о других) капитальные приобретения, которые обещают нам новые судебные уставы. Нельзя не радоваться этим драгоценным приобретениям, но, радуясь им, нельзя позабыть, что все они покуда не что иное как законная возможность, слово законное: да будет! Как превратить возможность в действительность, как слову придать реальность дела, как эти благие начала воплотить и утвердить таким оплотом, чтобы сквозь него пробиться нельзя было, - вот задача, которую решить еще предстоит. Слово оправдывается делом, а дело в сфере практической требует практического расчета и соображения.

* * *