Путь бродяг
Если мы окинем взглядом большую сибирскую дорогу от большого Нерчинского завода до границы Пермской губернии, а vol d’oiseau, то увидим целые массы народа, снующие по ней группами в 10, 20, а иногда и 40 человек.
Растянувшись по дороге, они то обгоняют друг друга, то отстают, то группируются на мельницах, на заимках, на пашенных избушках, то разбиваются и парами расходятся по деревням, лежащим близ тракта. Это - сибирские бродяги. Они идут большим трактом как кратчайшим путем, идут и проселками по правую и левую сторону дороги, заворачивают в сторону, кружат по деревням и снова выходят на большую дорогу. Некоторые пробираются тайгами, где прямее, некоторые плывут реками; но у всех у них, несмотря на запутанность пути, одно направление; они все стремятся достичь Иркутской губернии, по преимуществу Забайкалья. Поток их направляется на запад, к России; по пути он увеличивается притоками новых беглецов с разных заводов и поселения. Войдя в Иркутскую губернию, они стараются выбраться на большой тракт: здесь идти вольготнее, только местами приходится проходить тайги. Сухим путем они проходят Енисейскую губернию, обходя город Красноярск, а в Томской губернии разделяются: одни идут от Ачинска прямо к озеру Чаны и, минуя большой тракт, проходят южными округами подзаводских крестьян; другие идут на Томск; затем направляются к северу на Тюкалу, на Ишим, на Ялуторовск, Камышлов или Ша- дринск, к границам России. Здесь дорога для бродяг стано - вится небезопасной: в Тобольской губернии их уже чаще ловят; здесь им особенно опасны два округа - Омский и Тарский; а в Пермской губернии они должны совершенно скрываться и идти ночами. Перевал через границу Тобольской губернии составляет самое важное затруднение, а потому некоторые идут на Ирбит, на Пелым и затем через Урал тайгой и бесследными местами к Чердыни; другие заходят еще севернее, к самому Березову, переходя пустыни на лыжах; иные проходят изумительные пространства - тысяч по сорока верст! Необозримые сибирские пустыни не останавливают страстного желания бродяг побывать на родине; вечные скитания знакомят их до того подробно и отчетливо с местностью, что некоторые из них пересчитывают наизусть все станции от Забайкалья до российской границы, знают все деревни и деревушки, через которые следует проходить. Они точно знают, где приходится, для безопасности или удобства, идти непроложенной дорогой и тайгами, где - через деревни и даже города: везде у них есть свои приметы, зарубки и надписи.Громадный путь бродяг по местам, часто пустынным, конечно, полон трудностей, бедствий и неудобств всякого рода. Уже выходя с завода, они начинают терпеть лишения; что же приходится им испытывать, когда они проходят громадное пространство по Забайкалью? Здесь само народонаселение старается всеми средствами затруднить путь бродяг; буряты с особенной охотой занимаются этим. Поэтому беглецы здесь пробираются тайгами; редкому из них не придется поголодать суток трое, четверо, а иногда даже и больше; в деревни заходить нельзя; приходится про - бираться стороной, чуть не ползком. Но самый трудный переход - кругом Байкала, длиной в 350 верст. Ныне, после проведения дороги, он стал несколько легче для обыкновенных путешествий, но не для бродяг: им осталось тут еще немало обходов по местам пустынным и таежным; особенно досаждают им речки Снежная, Бумажная и другие горные потоки, быстрые и капризные, прыгающие по камням и представляющие весьма серьезные затруднения при переправе. «Как перебраться на другой берег?» - думает бедняга. и вот сооружается самодельный плотик и кое-как, палкой или доской, переводят его на другой берег; бывают и такие смельчаки, что кидаются вброд; а то употребляются и другие способы: рубят, например, слегу и перебрасывают на выдавшийся камень; переберутся по этой слеге, утвердятся на камне, - затем слега перебрасывается на следующий камень и т. д., но при этом малейшее неосторожное движение - палка повертывается, и смельчак летит в воду; он погибает наверное: стремительность потока не допускает сопротивления; упавший быстро несется к устью, а затем и в громадное озеро. Много жертв унесли эти речки: недаром бродяги с тоской и страхом вспоминают о трудностях кругоморской дороги:
Обойдем мы кругом моря,
Половину бросим горя. -
поют бродяги. Зимой переход делается через замерзший Байкал.
Этот переход не раз уже был описываем: мы не будем много распространяться о нем. Идут 60 верст и более по голому льду, под ветром и часто буранами. Представьте себе этого путника среди ледяной пустыни, нищего, в оборванном армяке, шагающего посреди ветра, подавляемого и шириной пространства, и стихийными силами озера! В дальнейшем пути бродягам нередко приходится идти дикими урманами (79), а часто и плавиться водой. Последний путь многие избирают, несмотря на его опасность. Пускаются по Ангаре, вниз до Енисея, по Бирюсе и по Кану. Для плавания иногда крадут и угоняют крестьянские лодки, а за неимением их делают плоты, кое-как скрепленные; плавают на них группами в 10, 15 и 25 человек. Встречающиеся пороги на Кану и Ангаре обходят пешком, тайгой; но более смелые пускаются на плотах и через пороги, надеясь провести их. Такой плот, кинувшись в водоворот, кружится и уносится с неимоверной быстротой, погружаясь иногда совершенно в пенящиеся волны, и выкидывается на поверхность далеко за порогом. Такое плавание редко обходится счастливо: удар о камень полагает конец земному странствованию бродяг.- Бежали мы, видишь, шестеро из тайги с прииска, - говорил мне один бродяга. - Вышли мы на маленькую таежную речку, что в Енисей впадает, срубили плот и отправились; был у нас хлеб с собой запасен и огонь горел на плоту. Плыли мы с баграми дня два; наконец, начали к устью подплывать, только не можем с плотом справиться: так его и относит. Раз поднесло к самому берегу: «Ну, - думаем, - конец»; выкинули мешки на берег, хотели было за тальник схватиться, а плот-то как двинет о берег, мы попадали; глядь, а нас опять отнесло. Что тут делать? В мешках у нас и хлеб лежал, а тут в реку прет. Один товарищ пробовал веревку с петлей накинуть на тальник, как поравнялись с берегом; накинул, схватился за веревку, а плот как повернется, свернулся бедняга и бух в воду. Смотрим, нас отнесло, а его и следа нет; так и ушел ко дну; царство ему небесное! Вынесло нас в Енисей на средину реки.
Несет день, два; голод нас стал пробирать, холод, мокрота. «Господи! что это, - думаем, - будет». На плоту мы огонь кое-как все поддерживаем. На третий день голод нас стал еще хуже мучить: пьем воду - тошнит; кору едим - тошнит. а тут плот прогорел, вода заливается; думали - потонем. Ходим мокрые, иззябли, окоченели все; пятый день плывем; пусто; кругом вода, и к берегу не подносит. Как мухи, слабы стали; ползаем по плоту; а иной омертвел и язык отнялся. Наутро в шестой день увидели мы людей на берегу; заревели мы лихим матом: «Спасите, православные христиане!» Видим, на берегу человек стоит в белой фуражке и в пальто, подле тарантас. «Кто вы такие?» - кричит нам. «Беглые, - говорим, - бродяги: спасите!» - «А, так откуда плывете, туда и ступайте», - говорит. Плот пронесло; беспомощные мы остались; отчаянность на нас напала; упали мы, начали каяться, к смерти собираться. Только в седьмой день к полудню нас поднесло к берегу; так плот в песок и врезался. Вышли мы на берег, казаков услыхали, пошли к деревне, а нас тут в белой шапке барин-то и встречает. Это был сам исправник. Упали мы в ноги. «Возьмите нас, - говорим, - ваше благородие: с голоду пропадаем». Разобрали нас в те поры мужики, обогрели, накормили. Так ведь что: с первого-то раза, облопавшись, мы чуть не умерли!Переходы пустынь и лесов также не без трудностей, например, путь из Охотска в Якутск по местам гористым, диким и совершенно безлюдным, вдали от дорог и жилья. Путешествие по этой дороге продолжается по сорок суток, в одиночестве и совершенной пустыне, покрытой туманами, посреди утесов или извилистых, переплетающихся речек. Плутать приходится сплошь и рядом. Впрочем, проходы по тайгам в 260, 400 верст нередки: к ним совсем привыкли бродяги.
- Тайгой мы часто ходим, - рассказывает бродяга, - кто знает сноровку, ничего, я сколько раз хаживал. Запасешь хлеба пуд и валяй. Мошка только одолевает. Где тропинки расходятся, смотришь, приметы: наши же делают. зарубки на дереве, хворост сложен, али углем на лесике написано, куда идти.
Знающему человеку из лесу можно выйти; смотри, где полдень - раз по ветвям; также где кора на лесиках трескается и по муравьиным кучам у корней: все это на полдень; мхом деревья обросли - к полуночи; ночью по звездам смотри, а еще лучше, коли имеешь матку (компас). Хлеба не достанет, - ягоды, дикий лук едим, колбу, осолодковый корень, белоголовник, травку-то часто по бродяжеству варить в котелке приходится. А зверь?.. нашего брата зверь не тронет. Его, действительно, в тайге много, да он смирен: посмотрит из-за куста и пойдет в сторону.Но если бродяги и не идут тайгой, то им все-таки встречается не меньше неудобств и препятствий: здесь, проходя кратчайшим путем в деревню, бродяга попал в трясину, там, когда переплывал через речонку, у него унесло узелок с платьем, и он остался голый в степи. Таких прорух и приключений множество. Жизнь бродяг представляет много опасностей уже потому, что она ничем не гарантирована: он легко может быть обобран и даже убит как своим братом-бродягой, так и крестьянином; от того он боится идти с незнакомым путником и встречи в поле с крестьянином постоянно пугается. «Бродяжить - надо каждого куста бояться», - говорят бродяги; ему не удастся даже хорошенько спрятаться, потому что кружащиеся вороны указывают место, где он скрылся, и это вошло в примету у крестьян. «Воронье войско нас знает», - говорят бродяги. Только по широкому сибирскому тракту идут они спокойно, хотя, как дальние и нищие пешеходы, неприглядно. «Эх, кабы вы видели, любезный господин, как мы с туязками да котомками по дороге идем, - говорит бродяга, - лоскут на лоскуте. кто без рубахи, кто без сапог. посмотреть - ровно трубочисты; с собой ничего - кругом Иван Иваныч. Другой по дороге зимой лупит в сермяжонке, сеном обернувшись, так что держись. Заткни перо - полетит. От нас за три весты дымом несет; как пройдем по деревне, - три дня собаки лают. Эх вы! Петухы поют, собакы лают - деревня блызко:[147] прибавь шагу».
Картину обдерганных, почернелых сибирских бродяг, вероятно, случалось видеть каждому проезжавшему по Сибири.
Идут бродяги массами по дороге; их никто не останавливает: идут и по деревням свободно, в отрепье, без рубах, в арестантских халатах с тузами, иногда с бритыми головами. Все они оделяются милостыней; к ним привыкли. Бродягам незачем даже скрывать, кто они такие: они прямо называют себя «прохожими». Встречается иногда с ними заседатель, - застанет их в деревне просящими милостыню около окошек, подзовет к себе. «Кто вы такие?» - спрашивает он. «Бродяги, ваше благородие», - отвечают ему спокойно. «Как же вы смеете ходить тут?» - «Куда же нам деваться, ваше благородие? Ведь надо же что-нибудь есть; куда же мы провалимся!» Посмотрит, посмотрит заседатель, махнет рукой да и поедет дальше. В самом деле, куда же деваться человеку? Взять его в острог. он, может быть, сам давно туда напрашивается. Да и что толку, когда такого народа не оберешься!Так валят бродяги; отдыхать по балаганам, лачугам, а чаще всего в деревенских банях. Иногда, особенно зимой, подъезжая к деревне ночью, можно видеть, что все бани дымятся: это расположились бродяги на ночлег. Крестьяне охотно дают приют этим странникам и смотрят на них снисходительно, пока они безвредны; крестьяне любят слушать бродяжеские сказки и прибаутки. Эта идиллическая сторона бродяжества занесена даже в одну из новейших их песен:
Обойдем мы кругом моря,
Половину бросим горя.
Как придем мы во Култук, - Под окошечко стук, стук.
Мы развяжем тарбатейки,
Стрелять станем саватейки.
Надают нам хлеба, соли,
Надают и бараболи.
Хлеба, соли наберем,
В баньку ночевать пойдем.
Тут приходят к нам старые И ребята молодые Слушать Франца-Веньциана,
Про Бову и Еруслана.
Проводить ночь с нами рады,
Хотя пот течет с них градом;
Сибиряк развесит губы На полке в бараньей шубе[148].
В банях и разных избушках проводят бродяги зиму: это - самое трудное время для них; но прошла зима, засветило апрельское весеннее солнце, затаял снег, пахнуло теплым воздухом, показались из-под снега зеленые прогалинки - и, как весенние вереницы птиц, вылезли и потянулись по дорогам закопченные бродяги. Поэтому лето для бродяг имеет много привлекательного: природа и жизнь улыбаются, дрожь от холода не пробегает по телу, и мягкий нежащий воздух ласкает и грудь, и истомленные их лица. Они собираются компаниями, набирают хлеба, складываются деньжонками, покупают водки, украдут барана или поросенка в деревне, - и около костра в лесу завязывается пир, слышится шумное веселье, и дребезжащая бродяжеская песня разносится далеко вместе с вьющимся дымком из-за кустов.
Такая жизнь представляет много привольного, в особенности для арестанта и каторжного. Свобода. никаких повинностей и труда. праздное препровождение времени, готовая пища и разнообразие пути охватывают человека, и он скоро привыкает к кочевой жизни, как цыган. Бродяги также зовут себя «полевыми дворянами», как и цыгане. Полевая жизнь становится для них тем привлекательнее, чем чаще они мечтают о ней в остроге. На бродягу раздражительно действует и травка, и березка, и пение кукушки, и все, что говорит о пробуждении природы; недаром они сложили поговорку, что кукушка зовет их в поле. Однако ж не следует увлекаться и воображать, что одна поэзия леса и поля вызывает людей к бродяжеству. «Правда ли, что кукованье кукушки подстрекает некоторых бежать с заводов?» - спросил я раз опытного бродягу. Он только улыбнулся. «Это только наша поговорка-с, - сказал он, - с заводу заставляет бежать тяжелая работа да плети. Что тут кукушка!» Конечно, это был самый умный ответ.
Невесела жизнь бродяги и на воле. Тянется она, горькая, бездольная, нищенская, страдальческая, тянется целые годы без конца. Приедается донельзя эта бесконечная дорога, это вечное странствование, вечные побеги и вечные опасения за свою свободу. Как печальна жизнь бродяги, так печален и конец его. Пробираясь в страшную непогоду, под действием весенних и осенних ливней, среди болот, переправляясь через разлившиеся озера и реки, бродя зимой в сильные холода и морозы в худой одежонке, обмораживаясь и простужаясь, бродяга часто хворает, - и вот больной и холодный он тащится по тайге, нередко в лихорадке или с началом тифа; едва-едва добирается до деревни и просится к мужику в баню, куда с неохотой принимают его. Здесь на полке в одном кафтанишке, без всякой помощи, лежит он в бреду; изредка разве наведается боязливый хозяин узнать, не умер ли бродяжка, да сердобольная хозяйка приведет знахарку, чтобы вспрыснуть с уголька. Принять-то его примут больного, но, опасаясь его смерти, стараются поскорее сбыть волостным властям: кому охота быть в ответе; впрочем, и сам бродяга в случае болезни норовит явиться в волость, где и просит взять его. Счастье, если он может дотащиться до деревни, где мужики дадут ему приют, но часто болезнь застает его в поле; кое-как добредет несчастный до одинокого балагана, где продувает со всех сторон, и лежит больной, надеясь только на своего брата-бродягу. Проходящие мимо такие же беглые начинают ухаживать за ним, принесут хлеба, молока, поделятся с ним, поговорят, успокоят больного. Пока полевым дворянам летняя пора и теплые дни позволяют, они и не оставляют своего брата; но вот наступает осень, - пора идти в деревни, товарищи начинают уходить, больной остается один с маленьким запасом хлеба и воды до выздоровления. Лежит он один среди пустого леса; лишь свистит ветер, ломаются сучья да кричит птица. Медленно тянется время; ночью слышен дикий вой волков да среди болезненной бессонницы иногда хрустенье валежника и рев медведя. Все полно безнадежности: и молится, молится бродяга, чтобы поскорее Бог дал смерти. Самая смерть его будет одинокой и бо- быльной, какой была целая жизнь. Откроют весной его тело и бросят в болото, чтобы не иметь лишних хлопот с начальством: вот и конец бродяжеской жизни.
Как да над богатым Ставят мавзолей,
А над нашим братом Пищит воробей.
Так изображают бродяги в переделанной песне свою могилу.
IV.