4.5. Права евреев в области самообложения внутриобщинными сборами.

Как упоминалось выше, в еврейских общинах Речи Посполитой существовали внутриобщинные коробочные сборы, уплачиваемые евреями в порядке самообложения. Эти платежи сохранились и после перехода польских евреев в российское подданство.

Коробочные сборы исторически, вероятно, можно связать с многочисленными формами натурального перераспределения, предписанным Второзаконием Моисея: в Древнем Израиле по одной десятой части урожая передавалось коэнам и левитам (т.е. священнослужителям Храма Соломона), также в храм отдавался первый урожай плодовых деревьев и первый приплод от скота; требовалось оставлять неубранным край поля, чтобы урожай оттуда могли забрать себе бедные, и с той же целью запрещалось подбирать оброненные

виноградины, возвращаться на поле за забытым снопом и т.п.^[795]. В период диаспоры, с изменением характера экономической деятельности евреев, эти способы религиозных пожертвований стали невозможны, однако традиции широкой благотворительности и финансового перераспределения (теперь уже в денежной форме) в еврейских общинах сохранились. С ростом налогового и долгового бремени, когда расходы кагалов в Речи Посполитой заметно увеличились, потребовалось ввести регулярные обязательные формализованные сборы. Tакие сборы, под названием «коробочных», были санкционированы ваадами в середине XVII века, и в общинах на территории Российской империи они продолжали взиматься до начала XX века.

Хотя исследователи отмечают, что в некоторых местностях, ввиду особой нужды в деньгах, кагалы могли уже в XVII веке устанавливать коробочные сборы также и в форме прямых налогов с различных доходов и промыслов^[796], обычно они представляли собой косвенный налог. Г.Р. Державин в «Мнении» утверждал, что «коробка взыскивается с резников весьма дорогою ценою за продажу коширного мяса»^[797].

украшались торцы свитков Торы; кошерным же считалось мясо животного, забитого и разделанного специально обученным мясником- шохетом с соблюдением галахических требований^[801]. Таким образом, все объекты обложения были так или иначе связаны с религиозными ритуалами, и евреи не могли уклониться от уплаты коробочного сбора, поскольку в силу религиозных традиций не могли избежать покупки этих предметов. Одновременно с этим, коробочные сборы не должны были стать дополнительным финансовым обременением для христиан, поскольку христиане должны были воздерживаться от их приобретения - либо из-за очевидного отсутствия необходимости в предметах иудейского культа, либо, как в случае с кошерным мясом, из-за соборных запретов^[802].

В то же время, и в Российской империи известны отдельные примеры того, что коробочные сборы могли включать в себя элементы прямого налогообложения. Так, в Виленской губернии сбор был назначен «с одиннадцати коробок»: с продажи мяса, сала, шелка, пороха, кожи, лосося, с выпечки хлеба, с забоя птицы, телят, баранов и коз, а также отдельно с купеческой торговли вообще^[803]. Позже именно такой подход стал повсеместно применимым: Положение о коробочном сборе 1839 года установило разделение коробочного сбора на общий, взимаемый как косвенный налог с кошерного мяса, и вспомогательный, уплачиваемый как прямой подоходный налог с торговцев и ремесленников.

Сумма коробочного сбора могла различаться более чем в два раза в разных общинах даже в пределах одной губернии^[804].

кагалом исходя из существовавших потребностей. На вопросе о том, каков был характер финансируемых за счет средств «коробки» потребностей, следует остановиться подробнее.

Коробочные сборы употреблялись преимущественно на уплату кагальных долгов; еще Литовский ваад в 1650 году предполагал, что они нужны «на предмет погашения общинных долгов»^[805]. Фактически, однако, появлялись и другие направления их расходования: уплата государственных податей за неимущих, содержание больниц и хедеров и т.п.^[806]. В российской дореволюционной фискальной системе еврейские коробочные сборы занимали то же место взимаемых в порядке самообложения корпоративных платежей, что и мирские сборы, собиравшиеся городскими магистратами на общественные нужды, а именно на возмещение недоимок по казенным податям и «на общую городовую пользу»^[807].

Нельзя согласиться с мнением М.Г. Моргулиса, утверждавшего, что «к концу XVIII века евреи не смели и думать об удовлетворении своих общественных надобностей из коробочного сбора»^[808]. В 1773 году полоцкому губернатору М.Н. Каховскому было известно о расходовании собранных средств на благотворительные цели и на раздачу взяток официальным лицам^[809](причем подобные взятки иногда приобретали весьма любопытные формы - так, минский кагал в 1801 году потратил 100 злотых на покупку сахара и кофе для начальства^[810]). В 1798 году

шкловские евреи сообщали, что с 1786 года имеют «общественную складку», средства которой употребляются «на платеж за бедных государственных податей, на содержание школ и на воспитание бедных»^[811]. Г.Р. Державин в 1800 году сообщал, что «коробка» взимается «на содержание школ и вспоможение убогим»^[812].

В Виленской губернии еще до того, как ее территория вошла в состав Российской империи, коробочный сбор был учрежден Ликвидаторским земским судом с тем, чтобы собранные суммы расходовались как на погашение долгов кагалов, так и на внутренние нужды общин^[813].

Отдельно следует остановиться на вопросе о том, каким образом возникали частные долги кагалов, имевшиеся помимо их долгов перед казной. Еще в указе от 7 мая 1786 года упоминаются «нажитые по показуемым ими бывшим на них гонениям долги», о рассрочке уплаты которых просили еврейские депутаты в 1784 году. По свидетельствам историков, основными кредиторами еврейских общин были католические семинарии и монастыри^[816], при этом денежные обязательства возникали

не только из договоров займа, но и действительно «по гонениям» - например, в качестве своеобразных «религиозных контрибуций», налагаемых на евреев по результатам вероучительных диспутов между раввинами и католическими богословами, от участия в которых раввины не могли уклониться и в которых всегда признавались проигравшими^[817]. При этом на практике общины ограничивались уплатой процентов, не имея возможности выплатить основной долг, размер которого мог в десятки раз превышать размер годового дохода кагала^[818]. А. Хаеш приводит архивные данные, согласно которым еще в 1846 году многие литовские кагалы продолжали вносить проценты по обязательствам в пользу монастырей, возникшим в первой половине XVIII века^[819]. Складывавшаяся ситуация, при ее кажущейся парадоксальности, на самом деле была вполне логична и объяснима: в условиях отсутствия рынка инвестиционных банковских услуг кагалы были единственным потенциальным источником получения стабильного дохода с принадлежащего церкви капитала^[820].

Значительно позже, с 70-х гг. XIX века, когда евреи, особенно в крупных городах, стали активно ассимилироваться русским большинством, коробочный сбор стал рассматриваться еврейскими массами исключительно как дополнительное отягощение, «зло, при какой бы системе он не был» и «род эпидемической болезни»^[821]. Однако такой взгляд на коробочный сбор мог утвердиться в еврейской

среде только после фактического распада общинного уклада, когда была в значительной мере утрачена идея замкнутой диаспоры. В рассматриваемый нами период корпоративное самоуправление представлялась большинству евреев абсолютной ценностью, и поэтому все жалобы на коробочный сбор касались только частных нарушений, но никогда принципиально не оспаривали необходимость его взимания.

Что же касается нарушений, допускаемых при взимании коробочного сбора, то обвинения в адрес кагальных старшин в злоупотреблениях и присвоении части собранных средств высказывались регулярно, причем как евреями, так и русскими властями.

Так, в 1798 году С.Г. Зорич, отвергая выдвинутые против него обвинения в том, что он насильственно изымал у кагала принадлежавшего ему местечка Шклов средства коробочного сбора, отвечал, что сделал это по просьбе самих евреев вместо взыскания подомовой подати: бедные еврейские семьи были недовольны тем, что старшины кагала самовольно распоряжались собранными по общинной складке деньгами и просили владельца местечка забрать эти деньги себе, взамен освободив их на несколько лет от уплаты чинша^[822].

В черновых заметках А.Н. Голицына, касавшихся устройства министерства духовных дел, упоминается, что главноуправляющий по еврейскому исповеданию обязан в т.ч. следить за тем, чтобы средства, собираемые с евреев сверх государственных податей, употреблялись «сообразно первоначальному оных назначению», то есть «служили к устроению и улучшению сих заведений [богаделен и больниц - Е.А.], а не к обогащению духовных лиц»^[823].

Литовский генерал-губернатор в 1817 году также заявил о необходимости «прекращения утайки резчиками коробочного дохода»^[824].

они утверждали, что из-за того, что «по замешательству в делах от войны 1812 года» коробочный сбор, ранее отдававшийся на откуп купцам, стал собираться самим кагалом, его средства расходовались крайне неаккуратно, и ходатайствовали о возвращении откупщиков, которые могли бы передавать средства напрямую в казну, минуя кагал^[825]. В 1818 году их ходатайство было удовлетворено.

С расходованием средств коробочного сбора в незаконных целях государство пыталось бороться законодательно. В Положении 1804 года упоминалось право кагалов на распоряжение «вносимыми от общества суммами», однако это право было сильно ограничено. Во-первых, предписывалось регулярно давать отчет в расходовании средств коробочного сбора как общине, так и городничим либо исправникам; при этом устанавливалось наказание для руководства кагала за несоответствие отчетов, предоставляемых местным властям и «обществу». Во-вторых, кагалу запрещалось вводить новые подати на нужды общины, а раввинам - требовать дополнительного вознаграждения сверх выплачиваемого кагалом жалования. Эта мера вполне объяснима как направленная на защиту фискальных интересов казны: при ограничении роста внутриобщинных налогов, которые уже были крайне обременительны, евреи получили больше финансовых возможностей для своевременной уплаты государственных податей в полном объеме.

Запрет раввинам получать доходы сверх установленной суммы аргументировался тем, что «раввинат есть должность почетная, а не доход»; это объяснение было не вполне верным, поскольку содержание раввинов за счет общины было многовековой традицией евреев, которая, кстати, сохранилась вопреки закону: так, в 1871 этнограф П.П. Чувинский описывает бедных раввинов, которые, понеся большие расходы, например, женив сына, отправляются по близлежащим городам

и местечкам, чтобы собрать с евреев денежное вспомоществование^[826][827]. Согласно М. Балабану, источники доходов раввина различались от общины к общине, но всегда были множественными: помимо твердого жалованья, раввин мог одновременно получать долю от коробочного сбора, часть приданого невесты при совершении брака, плату за

произнесение праздничных проповедей, плату за совершение обрезания

и т.п.

832

Впоследствии государство предпринимало попытки дальнейшего ограничения свободы еврейских общин в том, что касалось их внутреннего обложения. Так, в 1807 году этот вопрос был поднят в Гродненской губернии. По этому поводу гродненским гражданским губернатором было высказано мнение, утвержденное сенатским указом от 17 апреля 1809 года, согласно которому «коробочные сборы, яко установление, признанное в свое время удобнейшим, давностию времени сделавшееся известным повсеместно и привычкою к оному, можно сказать, есть нечувствительным для плательщиком налогом»^[828], могут взиматься кагалами и в дальнейшем, с тем, чтобы был обеспечен строгий надзор за отдачей этих сборов на откуп: срок откупа должен был составлять не более 4 лет, контракты с откупщиками должны были заключаться в губернском правлении, собранные средства должны храниться в уездных казначействах, а непосредственный контроль за сбором и расходованием средств возлагался на земские суды^[829].

Указом от 21 сентября 1817 года Сенат таким же образом поставил под контроль администрации взимание и расходование коробочных сборов в Волынской губернии. Об этом кратко сообщает Ю.И. Гессен, ссылаясь на имевшуюся в его распоряжении рукописную копию этого указа; представляется достойным сожаления, что этот акт

не был им опубликован полностью, поскольку в Полное собрание законов Российской империи он внесен не был, и не имеется возможности оценить, в какой степени он был аналогичен указу, касавшемуся Гродненской губернии^[830].

При этом, однако, унификации порядка расходования коробочного сбора в империи еще не произошло, в разных губерниях на этот счет существовали различные правила. Это можно заключить из того, что в 1823 году могилевский гражданский губернатор предлагал уничтожить коробочный сбор «яко безотчетный и потому вредный»^[831]; указание на «безотчетность» сбора свидетельствует о том, что в Белоруссии администрация не контролировала кагалы в вопросах траты собранных средств.

11 октября 1821 года были утверждены Правила на взыскание в Западных губерниях недоимок, в соответствии с которыми недоимка, числившаяся за мещанами, должна была взыскиваться со всего мещанского общества, а не с каждого неплательщика персонально^[832]. Из этого гродненским губернским правлением был сделан логичный вывод,

что общество должно самостоятельно изыскать средства для уплаты долга перед казной, причем в еврейских общинах оптимальным источником таких средств могут быть «сборы от съестных припасов», поскольку они привычны для самих евреев и известны властям^[833]. Гродненский губернский прокурор протестовал против такого решения, ссылаясь на Положение 1804 года, которое запрещало кагалам налагать новые подати (при этом он был не прав, поскольку соответствующая норма Положения касалась сборов, налагаемых раввинами в свою пользу, а не на общинные нужды). Дело было передано на рассмотрение центральным властям. Главноуправляющий духовными делами иностранных исповеданий, министр финансов и большинство сенаторов согласились с решением губернского правления^[834], хотя сенатор И.В. Гладков и возражал против этого на том основании, что евреи, покупая продовольствие по повышенным ценам, непременно захотят компенсировать свои расходы, повышая цены на продаваемые ими самими товары, т.е. тяжесть коробочного сбора, в конечном счете, ляжет на их покупателей-христиан^[835].

В 1823 году гродненский губернатор, рассматривая жалобу на растрату кагалом собранных средств коробочного сбора, однозначно руководствовался фискальными интересами, вследствие чего кагалу было разрешено продолжить собирать деньги евреев только при условии, что все собираемые суммы будут употреблены на уплату недоимок; более того, откупщикам было запрещено даже временно держать собранные средства у себя - немедленно по получении их следовало передавать нижнему земскому суду, который затем препровождал бы их в казну^[836].

Эти распоряжения полностью игнорировали тот факт, что у кагала объективно существовали иные источники расходов, кроме уплаты податей в казну: утверждалось только, что «коробочные сборы

существуют на удовлетворение числящихся на еврейских обществах долгов»^[837]. М.Г. Моргулис упоминает о том, что еще в 1807 году даже обсуждалась возможность вообще упразднить коробочный сбор после уплаты всех общинных долгов^[838]. Власти признавали и приветствовали самообложение евреев с целью погашения долгов перед казной, однако часто не принимали во внимание значение коробочного сбора как финансовой основы еврейского самоуправления и источника средств для социально-благотворительной деятельности внутри еврейских общин.

При этом, однако, финансирование внутренних общинных нужд не прекращалось совсем, а начинало осуществляться за счет других источников - доходов от использования принадлежащего общинам имущества, дополнительных сборов, не считавшихся коробочными, а также добровольных пожертвований. Широкая благотворительность («гмилад хесет») в еврейской среде воспринималась как религиозное требование и как многовековая традиция. На средства, собранные богатейшими членами общины, содержались больницы и ешивы (религиозные учебные заведения), делались подарки неимущим на праздники, собиралось приданое девушкам из бедных семей^[839]. Даже для малоимущих евреев, согласно Талмуду, участие в благотворительности считалось обязательным^[840], причем это правило исполнялось даже в ущерб обязательствам перед казной. Так, например, в доносе, поступившем в 1822 году в Министерство духовных дел и народного просвещения, хасидские лидеры обвинялись в том, что они принуждали

своих последователей к раздаче больших сумм милостыни, доводя их до разорения и неспособности платить казенные подати^[841]. Для Европы вообще повсеместно было характерно явление, при котором функции кагала, полномочия которого ограничивались, неофициально брали на себя общинные учреждения, формально не наделенные никакой властью - благотворительные общества, кружки по изучению Торы, похоронные братства и т.п.^[842]

Однако полной передачи государственным органам права взыскания коробочного сбора не произошло, хотя подобные предложения и были подготовлены директорами департаментов министерства финансов в 1823 году для четвертого Еврейского комитета. Этот проект не был одобрен новым министром финансов Е.Ф. Канкриным, который счел, что государство недостаточно осведомлено о внутренних нуждах общин для того, чтобы определять, на что должны быть употреблены собранные средства^[843]. Впоследствии, в середине 20-х гг., межведомственная дискуссия велась только о том, какое направление расходования собираемых средств должно быть приоритетным - погашение долговых обязательств кагалов либо уплата податей^[844]. Таким образом, несмотря на все централистские попытки, к концу рассматриваемого нами периода правительство признало право еврейских общин не только взимать коробочные сборы, но и расходовать их в т.ч. и на внутренние нужды.