1.2. Правовое положение евреев в Речи Посполитой накануне их вступления в российское подданство.

В Польше, в отличие от России, со времен Средневековья существовала огромная, насчитывавшая к XVIII веку несколько сотен тысяч человек, еврейская община. При этом отношения общества и государства с этой общиной были осложнены целым рядом проблем как социокультурного, так и юридического характера.

По мнению Л. Леванды, в Речи Посполитой преобладал «феодально-польский» взгляд на евреев, заключавшийся в том, что польские общество и государство не понимали необходимости учитывать сам факт наличия значительной еврейской диаспоры и, следовательно, с пренебрежением относились к его интересам^[46]. Юридически это выражалось в том, что «вместо положительных законов для евреев существовали только привилегии, которые, как таковые, то им давались, то отнимались у них, так что евреи попеременно бывали то полноправными, то бесправными гражданами Речи Посполитой»^[47]. Действительно, одной из основных черт правового положения польских евреев была фрагментарность и непоследовательность законодательства по этому вопросу. У государства отсутствовала единая программа в отношении еврейского населения, законы по еврейскому вопросу принимались либо ad hoc, либо под воздействием субъективных факторов. Характерен пример короля Стефана Батория, который в начале 1585 года подтвердил все привилегии, данные евреям в предыдущие правления, а два месяца спустя, удовлетворяя просьбу

могилевских горожан, запретил евреям селиться в этом городе^[48]. В особенности это касалось вопросов торговли вообще и шинкарства в особенности, поскольку в этих областях интересы евреев и христиан пересекались и, соответственно, евреи воспринимались как конкуренты. Соответственно, эти занятия то разрешались, то запрещались евреям, иногда на всей территории государства, иногда только в отдельных городах или областях.

В условиях, когда не существовало ни единства правовой системы, ни идеи равенства перед законом, не было ничего ненормального в том, что государство регулировало жизнь части подданных посредством особых привилегий; плохо было только то, что предоставление этих привилегий осуществлялось непоследовательно^[49].

Тем не менее, несмотря на такую неустойчивость правового статуса польских евреев, можно попытаться выделить его ключевые элементы. В 1453 году король Казимир Ягеллончик называл евреев

«servi camerae regis» - «слуги королевской казны»^[51](в Германии в тот же период использовалась практически аналогичная дефиниция - «Kammerknechte», «коронные крепостные»)^[52]. В системе феодальных общественных отношений подчинение напрямую монарху означало не столько особое покровительство верховной власти - хотя евреи неоднократно получали от королей охранительные грамоты, гарантирующие им защиту от притеснений^[53], - сколько особый правовой статус, предполагавший нахождение вне той социально­административной системы, которая распространялась на нееврейское население^[54]. Широкая автономия еврейских общин уходила корнями в магдебургское право (в XIV-XVI вв. последовательно вводимое во многих городах Литвы и Польши, в частности, в Вильно, Бресте, Гродно, Киеве, Полоцке, Минске, Могилеве^[55]), которое вообще не распространялось на еврейское население, не признаваемое частью городских обществ^[56]. Конституциями 1633 г. и 1661 г. была закреплена привилегия, выводившая евреев из-под юрисдикции городского суда и подчинявшая их суду воевод и старост - королевских чиновников^[57]; эта привилегия была важна как символически, поскольку уравнивала евреев со шляхтичами, на которых также не распространялось магдебургское право, так и практически, поскольку королевские чиновники не имели причин для неприязни к евреям, в отличие от горожан, конкурировавших с евреями за источники дохода.

Евреи имели особый, отличный от остальных подданных статус, на них не распространялось сословное деление, они не служили в армии (поскольку армия в Речи Посполитой представляла собой шляхетское ополчение).

Для евреев устанавливался особый налог (тот fiscus judaicus, который в той или иной форме взимался в период Средневековья во всех европейских государствах, где евреи были терпимы, и был отменен только в эпоху наполеоновских завоеваний), заменявший все иные подати, взимаемые с христианского населения, кроме чрезвычайных налогов, назначаемых особыми решениями сеймов^[63]; освобождение от регулярных податей взамен уплаты особого налога было закреплено решением Варшавского сейма 1661 года^[64]. Исторически сумма подати для евреев устанавливалась огульно, т.е. в целом для всей еврейской общины Речи Посполитой. Однако с 1764 года, когда новый король Станислав Август Понятовский начал реформы, призванные централизовать управление слабеющим польским государством, огульная подать была заменена poglownem, т.е. поголовным сбором^[65].

Самым же важным правом польских евреев было право самоуправления, которое осуществлялось через коллегию выборных представителей общин - кагал. Существование кагалов должно было восприниматься как ординарное явление, находившееся в русле общеевропейских традиций предоставления каждому сословию своей системы самоуправления^[67]. Кроме того, предоставление подобной автономии соответствовало и специфическим польским правовым традициям: так, например, в Речи Посполитой со времен Средневековья существовали самоуправляемые сельские общины, не подчинявшиеся местной власти в судебных и административных вопросах^[68]; помимо этого, исследователи усматривают сходство в привилегиях самоуправления, полученных евреями и некоторыми другими национальными меньшинствами - шотландцами, армянами и татарами^[69]. Что же касается польских городов, то там иногда учреждалось несколько параллельных городских советов (рад) - отдельно для немцев, поляков, армян и русских^[70]. Кагалы имелись в каждом городе, где существовали еврейские общины. Кагалы управляли всеми сторонами жизни общины, ведали вопросами религии и образования, выступали в качестве посредника между общиной и государством.

Наряду с кагалами, действовали бес-дины - суды, рассматривающие дела в соответствии с нормами Галахи, т.е.

диаспоры^[72]: это право как уже действующее подтверждается кодексом Юстиниана^[73]. При этом, согласно обычаям иудаизма, спор между двумя евреями мог рассматриваться только в еврейском суде; проигравший, апеллировавший к государственному суду, подвергался херему - религиозному проклятию и изгнанию из общины^[74].

В XVI-XVII вв.^[75]сформировался институт «хазаки», основанный на талмудической норме, согласно которой евреи не вправе отнимать друг у друга источники дохода; на практике это означало, например, что евреям было запрещено заводить торговые отношения с купцом, если было известно, что другой еврей уже имеет с ним подобные отношения, что арендатор имел преимущественное право на перезаключение этого договора после окончания срока аренды и т.п.^[76]Со временем единственным подтверждением хазаки стали документы, выдаваемые кагалом, и постепенно появилось представление о том, что кагал может не только подтверждать это право, но и распоряжаться им, т.е. крайне действенно вмешиваться в экономическую жизнь своих членов^[77]. Кроме того, следует, вероятно, признать, что ограничение конкуренции еврейских торговцев друг с другом неизбежно должно было обострить их конкуренцию с христианскими купцами, что стало впоследствии важной причиной, по которой российские города прилагали все усилия к тому, чтобы избавиться от еврейских общин.

Старшины кагала и раввины распоряжались крупными денежными суммами, поступавшими из многих источников: уплачивался т.н. «коробочный сбор» на нужды общины, поступала арендная плата за сдачу внаем принадлежащей общине недвижимости, также существовали

различные специальные разовые сборы (например, за совершение обрезания или брака, за получение почетного места в синагоге, за право выйти к чтению Торы во время субботних молитв^[78], за предоставление должности раввина или учителя, за право поселиться в городе и стать членом еврейской общины - хезкат-иешуб, за признание забойщиков скота сведущими в своем деле и пр.)^[79].

При этом власть кагала держалась преимущественно на обычае и на авторитете старшин; в Польше только небольшая часть привилегий была закреплена решениями сеймов или законами: в 1672 и 1676 гг. - уголовная юстиция, в 1713 году - гражданская юстиция, в 1735 году - право собирать съезды еврейских общин^[83]. Последняя из упомянутых

привилегий заслуживает особого внимания. Съезды представителей общин - ваады - были своеобразными органами надкагального управления. Их появление, вероятно, объясняется влиянием сеймового устройства Речи Посполитой; кроме того, они были аналогичны надобщинным еврейским организациям, действовавшим в тот же период в Моравии и Венгрии^[84]. На общегосударственном уровне в Речи Посполитой действовало два ваада - Ваад четырех земель в Царстве Польском и Ваад Великого княжества Литовского. Деятельность ваадов поддерживалось польским государством, поскольку они рассматривались как агенты, распределявшие между отдельными общинами сумму огульной подати. С точки зрения самих евреев, значение ваадов было еще выше: на съездах разрешались те проблемы, которые не могли быть решены отдельными кагалами, например, организовывался поиск беглых должников, собирались деньги для подкупа королевских чиновников, принимались решения о запрете еретических книг и проповедей, регулировались правила содержания религиозных школ, разрешались торговые споры между общинами и т.п.^[85]. При этом ни один кагал не вправе был принимать решений, противоречащих решениям ваада^[86].

Нефинансовая деятельность ваадов не запрещалась, но полностью игнорировалась правительством, что проявилось в частности, в том, что в 1764-1765 гг., когда был введен poglownem и раскладка огульной подати прекратилась, ваады были распущены^[87]. Разумеется, необходимость в координации усилий по различным вопросам внутренней еврейской жизни после этого не отпала, связи между

общинами не разрушились, и негласные съезды продолжали иногда собираться ad hoc, в т.ч. и после разделов Речи Посполитой. Tем не менее, формального статуса такие собрания не получили, к тому же в абсолютистской России администрация относилась к ним с большим подозрением, чем в децентрализованной Польше^[88]. В западноевропейской литературе по еврейскому вопросу нередко отмечается, что лишение российских евреев права организовывать надобщинные институты, подобные ваадам, было серьезным ограничением их автономии^[89]. Однако на самом деле эта тема практически не обсуждалась на государственном уровне, и даже сами евреи не выступали с соответствующими инициативами. Отсутствие в Российской империи подобных формализованных органов нужно объяснять не сознательным политическим стремлением к ограничению еврейского самоуправления, а тем фактам, что это не воспринималось в качестве проблемы ни правительством, ни еврейскими общинами.

Исследователи сходятся во мнении, что влияние польских кагалов особенно возросло в XVII-XVIII вв., но предлагают разные объяснения этому явлению. В. Мацеевский связывал его с распространившимися в тот период слухами о том, что сейм и король намерены изгнать евреев из Польши; в связи с этим кагальные старшины настояли на увеличении сумм коробочного сбора, чтобы получить средства на

подкуп чиновников, которые могли бы отстоять интересы евреев^[90]. С.А. Бершадский обращал внимание на тот разгром, который перенесли евреи во время «казацко-шляхетских войн» - восстания Б. Хмельницкого: еврейские общины были разорены, кагальная организация сломана, а в новых общинах, которые воссоздавались на новых местах и под руководством новых лидеров, не сохранились традиции равенства, и

еврейство раскололось на «кагал»

привилегированное богатое

меньшинство, из поколения

в поколение занимающее почетные и

прибыльные синекуры, - и

«поспольство»

массы несостоятельных

людей^[91](факторами, позволявшими определенным еврейским семействам войти в узкий круг кагальной элиты, были богатство^[92], происхождение из родов левитов и коэнов (т.е. священнослужителей Иерусалимского Храма)^[93], талмудическая ученость^[94], родство с раввинами^[95]). Таким образом, антисемитские выступления в Польше XVII века можно счесть хоть и косвенной, но, возможно, важнейшей причиной той остроты, которой достиг еврейский вопрос в России XIX века. В результате восстания Хмельницкого еврейские общины превратились в жестко организованные социальные структуры, причем антисемитская идеология, широко распространенная в среде коренного населения Польши, способствовала тому, что эти общины ощущали себя «осажденным лагерем» и еще сильнее консолидировались вокруг новых лидеров

Эти социологические наблюдения имеют самое прямое отношение к вопросу правового положения евреев в России. Дело в том, что и

после вхождения евреев в российское подданство такая консолидация продолжала сохраняться. Так, И.Г. Оршанский, сам выходец из еврейской среды, признает, что еще и в начале 60-х гг. XIX века «среди самих евреев не было и мысли о возможности считаться русскими гражданами»^[96]. Именно это имел в виду С.М. Дубнов, замечая, что о «русских евреях» можно говорить только с 1870-х гг., а до этого времени евреи Российской империи оставались скорее «польскими евреями»^[97]. По воспоминаниям австрийского врача, приехавшего в Вильну в 1804 году, литовские евреи, в отличие от встречавшихся ему на родине, были совершенно не ассимилированы и «ничего общего не имели с христианами»^[98]. Аналогичная ситуация, сложившаяся в то же время в немецких княжествах, была охарактеризована современником так: «Они остаются не более чем in civitate (внутри государства), не являясь при этом de civitate (частью государства)»^[99]. Такое положение сужало возможности для юридической эмансипации евреев. Отчужденность евреев вызывала ответную отчужденность христианского большинства и не давала правительству повода для отказа от той ограничительной политики, которая, как будет подробно рассмотрено ниже, проводилась в отношении евреев.