4.2. Организация ревизского учета евреев в связи с проблемой собираемости налогов.

Основное внимание властей в том, что касалось фискальных вопросов, было сосредоточено на проблеме обеспечения правильного

ревизского учета. В сенатском указе, сопровождавшем введение в действие Положения 1804 года, предусматривались две первоочередные меры во исполнение этого акта - рассылка текста Положения во все присутственные места, а также срочное проведение ревизии евреев с последующим направлением в Сенат переписных ведомостей^[717].

В России, однако, эта проблема была еще серьезнее - достоверность данных переписей со временем не увеличивалась, а уменьшалась. Из сопоставления данных ревизий еврейского населения, проведенных в 1795 и 1811 гг., следует, что за это время число внесенных в перепись евреев уменьшилось более чем на 5 тысяч душ^[720]. Принимая во внимание традиционную многодетность еврейских семей в тот период, такое вряд ли было возможно, даже с учетом того, что евреи могли умирать, выезжать за границу и т.п. Доклад первого Еврейского комитета, поданный императору в октябре 1804 года, устанавливает численность евреев в России в 174 385 ревизских душ, указывая, что это «количество, не содержащее и пятой части всего их населения»^[721]. В сенатском докладе 1812 года, резюмирующем результаты ревизии 1811 года, указывается на то, что «немалое число

душ по некоторым губерниям или не отысканы по неизвестности их местопребывания, или не внесены по нахождению их на промыслах»^[722].

Проблема укрывательства от переписей, а следовательно, и от налогов была актуальна применительно ко всему податному населению Российской империи^[727], однако в у евреев имелись не только утилитарные, но и религиозные причины для сокрытия от учета. Раввины доказывали, что в ветхозаветные времена еврейский народ, согласившийся подвергнуться пересчету, был наказан чумой. Именно боязнью «дурного глаза чужака» объясняется то, что в Речи Посполитой в XVI веке была введена огульная подать, не требующая переписи евреев^[728]. Позже чиновник канцелярии Министерства внутренних дел, характеризуя проблемы, с которыми сталкивалась администрации при проведении ревизий в Российской империи в первой половине XIX

века, ссылался на особый «религиозный предрассудок» евреев, в силу которого они не желали, чтобы кто-то знал их точное число^[729]. Кроме того, талмудическое право, в общем придерживающееся принципа «дина демалхута - дина» («закон страны - закон», т.е. для евреев обязательным считается подчинение не только религиозным нормам, но и светскому законодательству государства, на территории которого они проживают), делало исключение для тех ситуаций, когда светский закон допускает очевидную несправедливость, в частности, налагает на часть подданных дискриминирующие ограничения, не существующие для остальных подданных - а двойная подать несомненно, должна была восприниматься именно как такое ограничение^[730].

Проблема неточности данных ревизии иногда принимала и другую сторону. Так, волынский гражданский губернатор в 1821 году сообщал сенатору Баранову, инспектировавшему западные губернии, что в ревизских сказках отражены «лишние» евреи, которых исправники не могут обнаружить в тех городах, к которым они приписаны^[731]. Вероятно, речь шла о евреях, которые, будучи юридически приписаны к кагалу, фактически занимались отхожим промыслом или постоянно проживали в деревнях; при этом, поскольку подати с них взимались в городах через кагалы, резко повышалась вероятность неплатежей и недоимок.

В условиях широкой автономии еврейской диаспоры, а также слабого развития системы учета и контроля, противодействовать этим нарушениям полицейскими методами было невозможно. Правительство было вынуждено закрывать на них глаза: так, манифестом от 30 августа 1814 года были прощены недоимки подушного сбора в губерниях,

«наиболее от нашествия неприятеля потерпевших»^[732], а манифестом от 20 июня 1815 года, объявлявшим седьмую ревизию, предписывалось и по всей империи вообще учитывать души без всякого взыскания за прежнюю их утайку^[733]. Поиск виноватых также не приносил результатов: разбирательство дела о пропущенных по ревизиям евреях Витебской губернии продолжалось почти десять лет в форме вялой ведомственной переписки и в конце концов было прекращено со ссылкой на эти манифесты^[734].

Государство могло рассчитывать в основном только на то, чтобы уговорить скрывающихся евреев подать о себе сведения добровольно. Для этих целей именным указом от 19 апреля 1817 года была фактически объявлена налоговая амнистия: кагалам было предложено в срок до 1 июля 1818 года подать дополненные данные о находящихся в их ведении евреях; при этом было обещано, что штрафы за сокрытие от общегосударственной ревизии, равно как и долги по податям за предшествующие годы, с обнаруженных по этой дополнительной переписи евреев взиматься не будут^[735].

Результаты, достигнутые принятием этого указа, превосходили все ожидания: так, в Подольской губернии в 1818 году числилось 17816 душ евреев, а в 1820 году - 66015 душ^[736]. Однако нужно иметь в виду, что внесение в ревизские сказки новых евреев влекло за собой, кроме очевидных выгод для казны, и некоторые трудности. В частности, возник спор о том, с какого периода должны взиматься подати с тех евреев, которые были впервые положены в оклад по этой переписи. При этом министр финансов предлагал начать начислять подлежащие

уплате подати с каждого из таких евреев с начала той половины года, в которую о нем были поданы ревизские сказки, а министр духовных дел и народного просвещения - с начала следующей половины года. Позиция обоих министров данном случае, вероятно, обоснована не столько соответствующими законодательными положениями, сколько занимаемыми ими должностями, обязывающими министра финансов стремиться прежде всего к наполнению казны любыми средствами, а министра духовных дел (к тому же возглавлявшего ранее департамент иностранных исповеданий Синода) - к защите интересов инородцев- нехристиан. Во всяком случае, Сенатом позиции обоих министров были признаны несостоятельными, поскольку взыскание подати за время, предшествующее подаче ревизской сказки, противоречило бы прямому предписанию императора, выраженному в указе от 19 апреля 1817 года; но, кроме того, и взыскание подати со следующего за подачей ревизской сказки полугодие было бы несправедливым, поскольку поставило бы в наименее выгодное положение тех из евреев, которые оказались наиболее добросовестными и раньше других объявили о себе правительству. Вследствие этого Сенат пришел к выводу, что подать со всех евреев, выявленных по дополнительной переписи 1817-1818 гг., должна начисляться с 1 июля 1818 года, то есть с даты окончания срока этой переписи. Такое решение было мотивировано, с одной стороны, стремлением избежать путаницы в фискальных расчетах, с другой - нежеланием «евреев между собой одного пред другим обременять платежом излишних податей».

Второй аргумент, конечно, следует считать решающим, поскольку главной целью дополнительной переписи, назначенной указом от 19 апреля 1817 года, было убедить скрывающихся евреев добровольно объявить о себе властям и приписаться к податному сословию, и государство было не заинтересовано в появлении любых обстоятельств, которые могли бы помешать им сделать это. В случае же принятия

решения о начислении подати на обнаружившихся в разное время евреев с разных сроков подобным обстоятельством могли стать зависть и внутренние конфликты в еврейских общинах. В 1822 году, через несколько лет после окончания переписи, власти продолжали применять подчеркнуто мягкие меры к тем евреям, которые добровольно записались в оклад. Противоположный образ действий со стороны государства, конечно, не сказался бы на количестве евреев, которые уже записались в ревизские сказки, но мог бы негативно повлиять на тех из них, которые еще продолжали скрываться, но, возможно, все же решили бы записаться в ревизские сказки впоследствии.

Другой проблемой, сопровождавшей применение указа 1817 года, было резкое увеличение числа обложенных податями евреев, не способных к их уплате по болезни, старости или недостатку средств.

Разумеется, такая проблема, хотя и в меньших масштабах, существовала и раньше. Когда в 1801 году от евреев Киевской губернии поступила жалоба на то, что в числе внесенных в ревизские сказки евреев имеется 174 немощных^[737], в ведомственной переписке губернатору М.С. Коробьину было указано руководствоваться инструкцией о проведении переписи 1765 года, касавшейся порядка и последствий освидетельствования податных людей, заявлявших о невозможности платить подати по увечью^[738]. Соответственно, губернатору было предписано, как и предусматривалось этой инструкцией, удостовериться в состоянии здоровья таких евреев, «чтобы за таковых платили государственные подати кагалы, так как и вообще по великороссийским губерниям платят за оных селения целым миром»^[739].

отражались в переписных ведомостях как «калеки работать не могущие»^[740], «состоящие при богадельне»^[741], «искалеченные, не способные вовсе ни к каким работам и промыслам по дряхлости»^[742]. Всего таких евреев в империи было насчитано 3464 души. Департаментом государственной экономии Государственного Совета было принято решение после освидетельствования исключить их из окладов^[743]. Содержание понятия «исключение из окладов» при этом не определялось, однако, вероятнее всего, имелось в виду не полное освобождение от подушной подати, а опять же переложение обязанности по ее уплате на кагал.

При этом можно заметить, что, например, в Киевской губернии немощные евреи вносились в ревизские сказки как «не приемлемые кагалами»^[744]. Исследователи указывают на то, что в среде ашкенази и в других странах имели место случаи принуждения беднейших членов к выходу из общины^[745]. В России также существовала конкуренция между кагалами за избавление от неимущих и не способных к работе. Это происходило потому, что подушная подать уплачивалась российскими подданными, в т.ч. и евреями, с правом раскладки внутри общины. Этот факт в зависимости от субъективных факторов мог как позволить наиболее справедливым образом распределить налоговое бремя, так и, наоборот, дать почву для злоупотреблений. Разумеется, исходя из фискального аспекта, наименее ценными членами общины считались те, которые не только не могли взять на себя уплату налогов за неимущих соседей, но и не способны были самостоятельно выплатить подать, причитающуюся с них самих. Вследствие этого, вполне объяснимо, хотя и сомнительно с точки зрения иудейской этики взаимопомощи, что

некоторые кагалы стремились избавиться от больных, стариков и прочих членов общины, которые представляли собой своеобразный балласт.

Такая практика была выявлена правительством в ходе проведения переписей, когда отдельные евреи подавали о себе ревизские сказки напрямую в казенные палаты, объясняя, что «подачу сию делают сами по причине непринятия их кагальными в свои сословия». Сенатским указом от 28 февраля 1819 года было предписано таких евреев приписывать к общинам, к которым относятся их родственники, а не имеющих родственников - поровну ко всем кагалам губернии^[746]. Именно подобные проблемы имел в виду М.Г. Моргулис, замечая, что предоставление кагалам фискальных функций означало возложение на них не только прав, но и обязанностей, и они оказались вынуждены приурочивать к государственным интересам свое внутреннее устройство и численный состав^[747].

Разумеется, реализация этой меры не могла не вызвать споров и возражений. Так, в 1821 году 35 еврейских семей города Ушани Киевской губернии обратились в казенную палату с прошением о причислении их к городскому кагалу, ссылаясь на то, что, хотя они и числятся членами сельского еврейского общества, однако давно уже живут в городе. Свое желание они мотивировали тем, что городской кагал из средств коробочного сбора мог бы платить за них подати, которые до того они были вынуждены уплачивать сами; из этого можно сделать вывод, что, хотя просители и утверждали, что имеют в городе промыслы, фактически они были нищими. Неудивительно поэтому, что сельский кагал охотно дал согласие на их увольнение из общества, а городской кагал, наоборот, не соглашался на их причисление^[748]. После долгих обсуждений спор был в конечном итоге разрешен Сенатом, который воспользовался формальным основанием -

просители были причислены к городскому кагалу, поскольку Положением 1804 года евреям запрещалось проживать в селах и

749

деревнях^[749].

Обременение кагалов евреями, не способными участвовать в общинной раскладке, не могло не сказаться на результатах уплаты податей. Подольский гражданский губернатор докладывал Сенату о возросшей в его губернии недоимке с евреев, отмечая, что кагалы ходатайствуют перед ним об освобождении от ответственности за евреев, приписанных к ним против их воли, или хотя бы об отсрочке выплаты недоимки. В связи с этим, были отменены все штрафы и пени за несвоевременную уплату податей, а выплата недоимки была рассрочена на три года. При этом, однако, не было принято предложение подольского губернатора об освобождении беднейших кагалов от неспособных к платежу податей евреев с причислением тех к состоятельным кагалам. Министр финансов Е.Ф. Канкрин находил, что смена места приписки нецелесообразна, поскольку «могла бы открыть повод к произвольным действиям и вообще не содержит в себе справедливой меры уравнения»^[750].

Особо в 1821 году рассматривался вопрос о том, можно ли требовать от иногородних приезжих евреев участия в раскладке податей тех обществ, к которым они не приписаны^[751]. Министерство духовных дел и народного просвещения выяснило, что сами кагалы в разных губерниях решают этот вопрос по-разному. Сам министр А.Б. Голицын полагал, что иногородние евреи должны участвовать в раскладке, поскольку это не только позволит собрать недостающие суммы казенных податей, но и будет способствовать уменьшению числа евреев-

бродяг, которые не смогут надеяться избежать взыскания с них податей, удаляясь от места приписки^[752]. Аналогичной позиции придерживался и управляющий министерством внутренних дел^[753]. Министр финансов граф Д. Гурьев, однако, считал иначе, ссылаясь на ст. 12 Городового положения, которая предполагает участие иногородних купцов и мещан только в городских повинностях, налагаемых в порядке самообложения, но не в казенных^[754].

Оценивая данную проблему, нужно иметь в виду, что, вполне возможно, часть евреев, числящихся приезжими, на самом деле таковыми не являлись. Так, когда Комитет о переписи евреев обнаружил в соседней Витебской губернии несколько тысяч душ, не числящихся по ревизским сказкам 1795 года, кагалы пояснили, что большинство «лишних» евреев - «иногородние и прибылые разными случаями»^[755]. Можно предположить, что кагалы, желая уменьшить причитающуюся с общины сумму подушных податей, называли иногородними принадлежащих к их общине евреев, утаенных от переписи. При этом вполне естественно, что кагалы считали, что такие евреи, поскольку фактически они являются членами местного еврейского общества, все же должны участвовать в общинной раскладке, а сами псевдо-приезжие евреи, апеллируя к официальному статусу, стремились этого избежать. Во всяком случае, имеются сведения о подобных злоупотреблениях кагалов: так, в 1822 году еврей Иосель Чержеский жаловался Виленскому губернскому правлению на кагальных старшин, которые взыскивали в свою пользу подати с 210 евреев, не записанных в ревизию^[756].