Политическія идеологіи.

Съ воцареніемъ Романовыхъ волненія въ Московскомъ государствѣ не прекратились. Но они имѣли уже нѣсколько иной характеръ. Смута внесла извѣстное просвѣтлѣніе въ политическое сознаніе массъ.

Вглядимся немного въ психологію московскаго обитателя. Мы видѣли, что старинная община нѳ съумѣла выработать себѣ формъ организаціи, примѣнимой къ болѣе развитому хозяйству. На мѣсто союза равноправныхъ общинниковъ становится іерархическая органи­зація, съ сильнымъ человѣкомъ, „благодѣтелемъ"—бояриномъ во главѣ. Менѣе сильные члены общины ищутъ спасенія въ этомъ бояринѣ. Отсюда—закладничество. Но мѣрѣ сплоченія государства и роста іерархіи государь бояринъ, какъ высшій защитникъ и представитель населенія, уступаетъ понемногу мѣсто государю-князю, государю-вели­кому князю, царю.

О Курсъ р. ист. т. III стр. 83.

сильнѣе власть даря, тѣмъ мепьше боярскаго угнетенія, тѣмъ лучше идетъ царское хозяйство, тѣмъ выше благосостояніе простого народа. Неизбѣжный выводъ—энергичный протестъ противъ всякихъ ограни­ченій царской власти. Если растетъ угнетеніе, усиливается и обо­стряется крѣпостное право, то виною этому всецѣло бояре или дворяне,, супротивники царя, перехватывающіе въ свою пользу царскіе доходы и раззоряющіе царское хозяйство.

Эту точку зрѣнія мелкаго хозяйчика недурно формулировалъ ■ когда-то ІО. Ѳ. Самаринъ въ своей извѣстной запискѣ „О крѣпостномъ состояніи и о переходѣ изъ него къ гражданской свободѣ*. Крѣпост­ное сословіе,—говорилъ Самаринъ,—живо ощущаетъ „историческую ■ беззаконность" своего положенія и ставитъ его въ вину дворянству: „Дворянство разлучило простой народъ съ царемъ... Оно заслоняетъ народъ отъ царя и не допускаетъ до него народныхъ жалобъ и на­деждъ. Оно же скрываетъ отъ народа свѣтлый образъ царя, и оттого^ слово послѣдняго или не доходитъ до простыхъ людей, или доходитъ искаженнымъ. Но народъ любитъ царя и рвется къ нему, и царь съ своей высоты съ любовью смотритъ на народъ, издавна замышляя его ■ избавленіе. Когда-нибудь они откликнутся и черезъ головы дворянъ ■ протянутъ руки другъ другу". Теперь, если вспомнимъ неприкрытую слабость царей XVII вѣка передъ боярами,—легко поймемъ, почему черезъ весь вѣкъ проходятъ попытки „народа" протянуть руку царю ■ черезъ головы дворянъ.

Возстанія простонародья XVII (а затѣмъ и XVIII) вѣка не могли выдвинутъ никакой новой политической идеологіи, не могли предло­жить никакихъ новыхъ формъ политическаго строя. Это давно подмѣ­чено историками, какъ подмѣчено и то обстоятельство, что бунтъ во имя защиты законныхъ правъ царя былъ таковымъ только по своей

политической формѣ, что подкладка была совсѣмъ другая.—„У насъ всѣ волненія направлялись въ защиту законнаго государя отъ притя­занія бояръ, которые злоупотребляли всегда довѣріемъ царя. Всѣ эти обвиненія бояръ въ желаніи извести государя, въ стремленіи овла­дѣть государствомъ, помимо законныхъ царей, служили только пред­логомъ къ казни или ссылкѣ лицъ ненавистныхъ... Нисшій классъ на­рода всегда шелъ на защиту царя подъ знаменами самозванцевъ, въ бунтѣ Разина и стрѣлецкихъ мятежахъ и т. п.“ ^]).

Народныя движенія XVII вѣка не вносили, такимъ образомъ, ничего новаго собственно въ сферу политической организаціи верхов­ной власти.

Неумѣнье выработать политическія формы, ограждающія эконо- мически-угнетенные классы отъ притязаній класса, экономически и политически господствующаго, то есть неспособность, въ конечномъ счетѣ, политически-организоваться,—съ особенной яркостью проявля­лась въ московскихъ стрѣлецкихъ бунтахъ. По своему классовому по­ложенію стрѣльцы, какъ мы уже знаемъ, приближались къ типу такъ называемой городской мелкой буржуазіи. Эти горожане, болѣе разви­тые, чѣмъ деревенскіе жители, нѣсколько разъ поднимались въ Мос­квѣ противъ бояръ и дворянъ; не разъ они являлись въ Москвѣ побѣдителями, становились господами положенія. Но изъ этого, въ по­литическомъ отношеніи, ничего не получалось. Чтобы понять подобное явленіе, нужно нѣсколько ближе присмотрѣться къ московскимъ мяте­жамъ XVII вѣка.

Имѣется интересный документъ,—разсказъ современника о мя­тежѣ 1648 года. Разсказчикъ видимо сочувствуетъ возставшимъ, и пе­редъ нами, такимъ образомъ, непосредственно вскрывается психологія вѣрноподданнаго мятежника. Приводимъ разсказъ, въ наиболѣе харак­терныхъ выдержкахъ, изъ книги С. Ѳ. Платонова^[29][30]).

„Было смятеніе въ мірѣ, били челомъ всею землею госу­дарю на зѳмсково судью на Лѳвонтья Степанова сына Плещѣѳва, что отъ него въ міру стала великая налога и во всякихъ разбой­ныхъ и тятиныхъ дѣлахъ по его Левонтьеву наученію отъ во­ровскихъ людей напрасные оговоры.

И того жъ дни возмутились міромъ на его лѳвонтьевыхъ заступниковъ, на боярина и государева царева дятку на Бориса Иванова сына Морозова да на окольничево на Петра Тиханова сына Траханіотова, да на думново дьяка на Назарья Иванова сына Чистово и иныхъ многихъ единомысленниковъ ихъ, и домы ихъ міромъ розбили и розграбили. И самово думново дьяка На­зарья Чистого у него въ дому до смерти прибили.

И іюня въ 3 день, видя* государь царь такое въ міру ве­ликое смятеніе, велѣлъ ѳво зѳмсково судью Лѳвонтья Плещѣѳва всей землѣ выдать головою, и его Лѳвонтья міромъ на Пожарѣ прибили ослопьемъ. И учели міромъ просити и заступниковъ ѳво единомысленниковъ Бориса Морозова и Петра Траханіотова".

Царь выслалъ духовенство и бояръ уговаривать толпу, а тѣмъ временемъ послалъ Морозова и Траханіотова въ ссылку. Онъ обѣщалъ народу, что этимъ лицамъ

„до смерти на Москвѣ не бывать и не владѣть п на горо- дѣхъ у государевыхъ дѣлъ ни въ какихъ приказахъ не бывать. И на томъ государь царь къ Спасову образу прикладывался, и міромъ и всею землею положили на его государеву волю".

Но въ тотъ же день случился въ Москвѣ большой пожаръ. На­родъ обвинилъ въ поджогѣ Морозова и Траханіотова и вновь возму­тился. „И видя государь царь на землѣ великое смятеніе", послалъ вернуть съ дороги Траханіотова и велѣлъ его казнить. А Морозова онъ выпросилъ, какъ своего дядьку, причемъ рѣшено было:

„А впредь ему Борису (Морозову) на Москвѣ не бывать и всѣмъ роду его Морозовымъ нигдѣ въ приказѣхъ у государевыхъ дѣлъ, ни па воеводствахъ не бывать и владѣть ничѣмъ не велѣлъ. На томъ міромъ и всею землею государю царю челомъ ударили и въ томъ во всемъ договорилися. А стрѣльцовъ и всякихъ слу­живыхъ людей государь царь пожаловалъ, велѣлъ имъ свое го­сударево жалованье давать денежное и хлѣбное вдвое".

Въ этомъ разсказѣ все характерно: и „битье челомъ"царю-госу­дарю на Плещеева, и бунтъ противъ „заступниковъ", а не противъ царя, и. выдача царемъ Плещеева „видя въ міру великое смятеніе", и то, что затѣмъ „просили" выдать Морозова и Траханіотова на вѣр­ную смерть, и предоставленіе этихъ лицъ „на его государеву волю",—

въ изгнаніе,—и то, что въ заключеніе царь-государь „пожаловалъ" бунтов­щиковъ двойнымъ жалованьемъ. Только человѣкъ съ цѣльнымъ, царско­вѣрноподданническимъ міросозерцаніемъ могъ такъ искусно отдѣлить царя отъ бояръ. Царь, конечно, переживалъ во время мятежа минуты не совсѣмъ пріятныя, но вѣрноподданный мятежникъ какъ будто и не подозрѣваетъ объ этомъ. И, можно думать, не подозрѣваетъ вполнѣ искренне: вѣдь народъ не возставалъ противъ царя, народъ только защищалъ своего царя отъ дурныхъ слугъ его: онъ, по выраженію Са­марина, протянулъ царю руку черезъ головы дворянъ. И народное по­литическое міровоззрѣніе нашло себѣ подтвержденіе въ дальнѣйшихъ дѣйствіяхъ царя: „освободившись" отъ негодныхъ бояръ, царь сталъ милостивъ, сильныхъ изъ царства выводитъ [31]).

Не прошло и пятнадцати лѣтъ, какъ въ Москвѣ вспыхиваетъ новый мятежъ, въ связи съ злоупотребленіями по чеканкѣ мѣдныхъ рублей. Въ іюлѣ 1662 толпа явилась въ резиденцію царя,—подмосков­ное село Коломенское. Царь Алексѣй встрѣчаетъ ее, выслушиваетъ требованіе судить измѣнниковъ, обѣщаетъ, „бьетъ по рукамъ * съ однимъ изъ мятежниковъ. Но въ это время подъ рукой у Алексѣя оказалось достаточно войска, а толпа была безоружна, и „протянуть руку черезъ голову дворянъ" не удалось: начались избіенія, казни. Насчитываютъ 7,000 человѣкъ, казненныхъ по этому дѣлу, и больше 15,000 человѣкъ, наказанныхъ отсѣченіемъ рукъ и ногъ, ссылкой, конфискаціей имущества.

Проходитъ ^20 лѣтъ,—и стрѣльцамъ вновь удается протянуть руку черезъ голову дворянъ. Началось съ жалобъ на полковниковъ, которые удерживаютъ себѣ часть жалованья, слѣдуемаго стрѣльцамъ, и заставляютъ послѣднихъ даромъ работать на себя: у дворянъ пол­ковниковъ, очевидно, готовъ былъ сложиться взглядъ на стрѣльцовъ, какъ на своихъ крѣпостныхъ крестьянъ. Жалобщиковъ побили кну­томъ и отправили въ ссылку. Слѣдуетъ вторая жалоба,—на полков­ника Грибоѣдова. Стрѣлецкаго выборнаго, принесшаго жалобу, велятъ высѣчь публично. Стрѣльцы не даютъ привести въ исполненіе это на казаніе и отбиваютъ товарища. Напряженіе растетъ, и правительство рѣшаетъ пожертвовать Грибоѣдовымъ, выслать его изъ Москвы.

Въ это время умираетъ (27 апрѣля) царь Ѳеодоръ. Стрѣльцы, . послѣ нѣкотораго колебанія, вслѣдъ за боярами цѣлуютъ крестъ млад­шему царевичу Петру. Но движеніе противъ полковниковъ не прекра­щается: стрѣльцы требуютъ выдачи задержаннаго жалованья и уплаты за частныя работы, къ которымъ вынуждали ихъ полковники. Эти тре­бованія удовлетворяются; сверхъ того полковниковъ ставятъ на пра­вежъ, бьютъ батогами и кнутомъ. Кромѣ того объявляется опала нѣ­

которымъ близкимъ царю боярамъ. Стрѣльцы нѳ успокоиваются, тѣмъ болѣе что волненіе имѣетъ возможность облечься въ привычную, за­конную форму защиты интересовъ законнаго царя, старшаго царевича Іоанна. Въ попраніи правъ Іоанна была обвинена одна изъ боярскихъ группъ. Стрѣльцы били въ набатъ, собирались въ кругъ, кричали: „Не хотимъ, чтобы нами управляли Нарышкины и Матвѣевъ,—мы имъ всѣмъ шеи свернемъ!“ Составляется списокъ измѣнниковъ. Въ день 15 мая набатъ и барабанный бой раздаются по Кремлю. Стрѣльцы требуютъ показать царевича Іоанна, котораго будто бы извели бояре. Царевича показываютъ; тѣмъ нѳ менѣе стрѣльцы требуютъ, чтобы имъ выдали измѣнниковъ-бояръ: князей Юрія и Михаила Долгорукихъ, Григ. Ромодановскаго, К. Нарышкина, Арт. Матвѣева, Ив. Нарышкина и другихъ. Почти всѣхъ этихъ бояръ и князей стрѣльцы ловятъ и убиваютъ. Говорятъ, что Матвѣевъ, ища спасенія, схватилъ подъ руку Петра, но стрѣльцы вырвали его изъ руки царской.

Мятежники становятся господами во дворцѣ, бѣгаютъ по комнатамъ, перетряхиваютъ перины, роются въ чуланахъ и т. д.,—всюду ищутъ они „измѣнниковъ", „истребителей царскаго сѣмени", особенно Ивана Нарышкина, брата царицы: его подозрѣваютъ въ умыслѣ захватить престолъ. Это былъ, правда, родственникъ царя, но всетакн нѳ царь, а бояринъ, „стоявшій между царемъ и народомъ". Онъ прятался во дворцѣ. Толпясь у дворца, стрѣльцы требовали выдачи Нарышкина и заявляли, что безъ него не выйдутъ изъ Кремля. Во дворцѣ происходитъ сцена, типичная для момента протягиванія руки между народомъ и царемъ черезъ головы дворянъ. Царевна Софья рѣзко обратилась къ царицѣ Натальѣ: „Брату твоему не отбыть отъ стрѣльцовъ; нѳ погибать же намъ всѣмъ за него!"Бояре со слезами просятъ царицу выдать брата. Ивана Нарышкина выводятъ изъ убѣжища во дворцѣ и приводятъ въ церковь. Исповѣдали, пріобщили, особоровали, вручили икону Богородицы. Царская семья прощается съ своимъ сочленомъ, преда­ваемымъ на мучительную смерть. Прощаніе царицы съ братомъ ка­жется слишкомъ медленнымъ перетрусившимъ боярамъ, и князь Одоевскій грубо вмѣшивается: „Сколько вамъ, государыня, ни жалѣть, а все уже отдать придется; а тѳбѣ Ивану отсюда скорѣе идти на­добно, а то намъ всѣмъ придется погибнуть изъ-за тебя". Захвативъ вышедшаго изъ церкви Нарышкина, стрѣльцы пытали его, затѣмъ вы тащили на Красную площадь и разсѣкли на части.

Расправившись съ боярами, стрѣльцы,—а съ ними и солдаты, и пушкари,—требуютъ выплаты жалованья и сверхъ тог© награды по 10 рублей на человѣка.

Бунтъ кончился, но правительства не было. Все пряталось и трепетало. Стрѣльцы являются господами положенія и могутъ пере­строить государство, какъ имъ угодно. Каковы же ихъ политическія тре­

бованія? Прежде всего, досадить на престолъ Іоанна рядомъ съ Петромъ, съ тѣмъ, чтобы Іоаннъ числился первымъ царемъ, а Петръ—вторымъ. Во вторыхъ, поставить въ Москвѣ на Красной площади столбъ, а на немъ написать вины всѣхъ убитыхъ элодѣевъ. Въ третьихъ, разослать жало­ванныя грамоты за красными печатями о томъ, чтобы нигдѣ бояре, окольничіе и думные люди не называли стрѣльцовъ бунтовщиками и измѣнниками. Возстановленіе Іоанна въ правахъ, столбъ и красныя пе­чати—вотъ і.сѳ, до чего могла додуматься московская демократиче­ская мысль конца XVII вѣка. Челобитная, въ которой выражены эти требованія побѣдителей, начинается такъ: „Бьютъ челомъ стрѣльцы московскихъ приказовъ, солдаты всѣхъ полковъ, пушкари, затинщики, гости и разныхъ сотенъ торговые люди, всѣхъ слободъ посадскіе люди и ямщики. 15 мая изволеніемъ Всемогущаго Бога и Пречистыя Богоматери, въ Московскомъ государствѣ случилось побитье за домъ Пречистыя Богородицы и за васъ, великихъ государей, за мирное по­рабощеніе и неистовство къ вамъ и отъ великихъ къ намъ налогъ, обидъ и неправды[32]... (Далѣе перечисляются вины отдѣльныхъ по­битыхъ бояръ, а въ заключеніе—требованіе о столбѣ и красныхъ печатяхъ).

Ничѣмъ,—замѣчаетъ С. М. Соловьевъ,—нельзя было такъ на­пугать стрѣльцовъ, какъ угрозою, что цари оставятъ Москву. Земле­владѣльческое государство іерархическаго типа—таково единственное государство, доступное пониманію мелкаго производителя на первыхъ ступеняхъ развитія денежнаго хозяйства *). И это несмотря на то, что глава іерархіи, защитникъ народа отъ дворянъ и бояръ, представ ляѳтся находящимся въ „мирномъ порабощеніи*, терпящимъ „неистов­ства* отъ бояръ. Классовый инстинктъ подсказывалъ московскимъ ни­вамъ, что Московское государство—дворянское государство. А своего госу­дарства придумать не могли,—хозяйственныя формы еще не давали почвы для новыхъ формъ политической организаціи массъ. Въ этомъ трагизмъ побѣдоносныхъ московскихъ возстаній: побѣдоносныя—они не могли стать революціями и оставались бунтами.

Но, оставаясь бунтами, московскія и провинціальныя возстанія того времени имѣли всѳтаки не маловажное значеніе соціальное. Какъ это ни парадоксально звучитъ на первый взглядъ, однако остается не­сомнѣнной истиной, что бунты того времени сплачивали и укрѣпляли государство. Они заставляли дворянъ обіѳдиняться, давать въ своей

средѣ перевѣсъ центростремительнымъ тенденціямъ надъ центробѣж­ными. Но главное, - они одни спасали массу населенія отъ вырожденія и вымиранія, спасали страну отъ запустѣнія, являющагося неизбѣж­нымъ результатомъ классоваго господства въ томъ случаѣ, когда аппе­титы господствующаго класса, втянутаго въ денежное хозяйство, но встрѣчаютъ никакой сдержки, никакого протеста со стороны классовъ подвластныхъ, угнетаемыхъ и обираемыхъ.

Если пизы московскаго государства предпочитали бы видѣть надъ собою единственно государя-царя, безъ посредствующаго звена въ лицѣ государей-вотчннниковъ и государѳй-помѣщиковъ, то нужно всетаки имѣть въ виду, что это предпочтеніе не отличалось постоян­ствомъ и настойчивостью. И такое явленіе понятно: денежное хозяй­ство еще не проникло глубоко въ народную жизнь; значительная часть повседневныхъ отношеній еще не выходила за предѣлы вотчинной или помѣстной околицы,—она не нуждалась въ государственномъ регули­рованіи или регламентаціи. При неспособности мелкихъ производи­телей къ выработкѣ хозяйственнаго коллектива въ иной формѣ, чѣмъ подчиненіе экономически-сильному человѣку, естественно, что и обще­ственный коллективъ не могъ сложиться по иному типу: населеніе еще нуждалось въ мѣстныхъ, маленькихъ государяхъ и поддерживало ихъ. Землевладѣльческій классъ игралъ еще прогрессивную роль, какъ бы являясь представителемъ всего населенія, воплощая въ себѣ организаціонную идеологію нисшихъ классовъ. Низы возставали, но въ спокойное время не отвергали въ принципѣ того порядка, который былъ единственно доступенъ ихъ пониманію.

Тотъ же іерархическій порядокъ организаціи, по тѣмъ же при­чинамъ, являлся наиболѣе естественнымъ и для господствующаго, для землевладѣльческаго класса. Стремленіе къ непрерывному контролю нисшихъ надъ высшими было бы полезно, если бы контроль, такъ сказать, оправдывалъ издержки своего производства. Но это возможно только на значительно болѣе высокихъ ступеняхъ развитія денежнаго хозяйства. Пока же хозяйство менѣе значительныхъ вотчинниковъ приближалось къ натуральному типу, до тѣхъ поръ вмѣшательство центральныхъ и мѣстныхъ „государей" въ хозяйство государей болѣе мелкихъ не могло быть особенно чувствительно. А вѣдь въ главномъ,— въ томъ, что центральная власть не пойдетъ противъ землевладѣль­ческихъ интересовъ въ цѣломъ,— землевладѣльцы были обезпечены при­надлежностью царя-государя и его приближенныхъ именно къ земле­владѣльческому классу: развѣ они могли стать врагами самимъ себѣ?

Но если господствующій классъ первоначально, по естественному ходу вещей, неизбѣжно предпочиталъ для себя организацію іерархи­ческаго типа, то все же нельзя отрицать, что въ XVII вѣкѣ сохране­нію этого типа въ значительной мѣрѣ способствовала идеологія низовъ.

Бороться противъ юридическаго полновластія главы государства боя­рамъ и дворянамъ нѳ было никакой надобности: юридическое полно­властіе оставалось юридическимъ, а фактическое и безъ борьбы уже принадлежало землевладѣльческому классу. Въ юридическомъ ограни­ченіи самодержавія не была заинтересована дворянская масса и по­тому, что по отдаленности отъ Москвы нѳ могла бы осуществлять - своихъ верховныхъ правъ, то есть, точнѣе, это осуществленіе опять- таки нѳ оправдывало бы издержекъ своего производства. Юридическое ограниченіе самодержавія было бы, наконецъ, и прямо нѳ выгодно при наличности извѣстной уже намъ идеологіи московскихъ массъ: оно открывало бы дорогу всяческой демагогіи. Поэтому, до нѣкоторой степени, можно считать правымъ В. Ключевскаго, когда онъ говоритъ, что „крѣпостное право дѣлало самихъ душѳвладѣльцѳвъ холопами наличной власти ... и врагами всякой власти иного направленія". Только' насчетъ того, будто душевладѣльцы были холопамщ намъ еще при­дется возражать почтенному историку.

Въ силу очерченныхъ выше отношеній внутри класса землевла­дѣльцевъ вообще, и отношенія всего класса государей къ одному изъ нихъ,—къ московскому царю-государю,—не оставалось почвы для воз­никновенія конфликтовъ между землевладѣльцами въ цѣломъ, съ одной стороны, и представителемъ верховной власти, съ другой. Этотъ фактъ давно замѣченъ историками, но истолковывался онъ какъ разъ навы­воротъ противъ дѣйствительности. „Боярамъ никогда нѳ было разсчета злоумышлять противъ государей,—писалъ напримѣръ Н. Аристовъ 0,— отъ которыхъ они вполнѣ зависѣли: они знали, что тотъ или другой царь все равно одинаково будетъ держаться московскихъ началъ въ отношеніи къ дворянству"... Нѳ было разсчета—это вѣрно. Но дальше Н. Аристовъ ухитряется въ двухъ строкахъ утверждать двѣ вещи, прямо противоположныя: бояре вполнѣ зависѣли отъ царей, и въ тоже время всякій царь все равно будетъ поступать одинаково. Куда же дѣвалась въ послѣднемъ случаѣ индивидуальность царя, отъ котораго будто бы бояре вполнѣ зависѣли?

Въ томъ -то и дѣло, что, какъ правильно подмѣтилъ Н. Аристовъ,. эта индивидуальность не могла играть никакой роли, поскольку рѣчь шла объ интересахъ землевладѣльческаго класса въ цѣломъ. Что же - касается большаго или меньшаго расположенія царя-государя къ от­дѣльнымъ лицамъ, то оно, въ силу всего вышесказаннаго, нѳ имѣло никакого политическаго значенія для страны.

Признавъ, что сила государства заключалась въ сплоченности и организаціи землевладѣльческаго класса, мы легко выяснимъ себѣ одну

9 Московскія смуты въ правленіе царевны Софьи Алексѣевны. Вар­шава, 1871 г. Стр. 71.

странность, которую отмѣчаетъ В. Ключевскій. Вотъ въ чемъ дѣло. Новая династія, новые люди стали у кормила правленія, когда еще не улеглись страсти смутнаго времени, когда вся „государева вотчина" была въ разстройствѣ. Казалось бы, спасти свое положеніе, удержаться на высотѣ могли въ такое время только люди исключительной энергіи и выдающихся дарованій. Новые правители удержались. Но что же это были за люди? „Московское правительство,—отвѣчаетъ В. Ключев­скій,—въ первыя три царствованія новой династіи производитъ впе­чатлѣніе людей, случайно попавшихъ во власть и взявшихся не за свое дѣло. При трехъ-четырехъ исключеніяхъ, все это были люди съ очень возбужденнымъ честолюбіемъ, но безъ оправдывающихъ его та­лантовъ, даже безъ правительственныхъ навыковъ, замѣняющихъ та­ланты, и—что еще хуже всего этого—совсѣмъ лишенныхъ граждан­скаго чувства. Такому подбору государственныхъ дѣльцовъ помогало одно, повидимому случайное, обстоятельство. Что то роковое тяготѣло надъ новой династіей: судьба рѣшительно не хотѣла, чтобы выходив­шіе изъ новаго царскаго рода носители верховной власти дозрѣвали до престола. Изъ пяти первыхъ царей трое, Михаилъ, Алексѣй и Иванъ, воцарялись, едва вышедши изъ недорослей, имѣя по 16 лѣтъ, а двое еще моложе: Ѳедоръ 14 лѣтъ и Петръ 10 лѣтъ... Царевичи, повторяя своего родоначальника, оказывались хилыми, недолговѣчными, иногда прямо убогими людьми, какъ Ѳедоръ и Иванъ * *).

7.