<<
>>

ПОЛИТИЧЕСКИЕ УЧРЕЖДЕНИЯ РОССИИ В XVIII ВЕКЕ. — РЕФОРМЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

Царствование Петра Великого является поворотным пунктом в истории России. Если Россия представляет собою в настоящее время европейское государство, то этим она обязана Петру, ибо Петр, найдя Россию восточной державой с единственной удобной границей — побережьем Каспийского моря (Архангельск благо­даря своему слишком северному положению не мог играть серьез­ной роли в европейской торговле), сделал из нее соперницу Шве­ции на Балтийском море и открыл ей путь к югу взятием Азова.

Чтобы достигнуть этого, он преобразовал армию, создал флот и совершенно изменил финансовый строй и гражданское управле­ние своей страны, положив конец существованию собора, думы, при­казов и воевод. На их место он установил, как мы увидим дальше, бю­рократическую систему централизованного управления, которая, впрочем, в отношении городов не исключала вполне местного са­моуправления. Во всем этом Петр следовал только примеру запад­ных народов. И было бы смешно порицать его за то, что он не со­хранил или даже не развил элементов представительного правле­ния, содержавшихся в тех бледных копиях иностранных сеймов и парламентов, какими являлись соборы в xvi и xvii вв. Корен­ная реформа, которую Петр хотел провести в общественном и моральном быту нации, не могла быть совершена собранием лю­дей, пропитанных религиозными суевериями и классовыми пред­рассудками, очень часто безграмотных и потому совершенно не заботившихся об образовании народа. Русские соборы, вероятно, единственные представительные собрания, которые никогда ни одним словом не обмолвились о науке и искусстве. Они также про­тестовали против свободы, которою пользовались иностранные купцы. Вся их торговая политика сводилась к уничтожению кон­куренции.

Было ясно, что с помощью такого собрания вряд ли когда-нибудь осуществилась бы общая реформа. И понятны поэтому причины, по которым Петр — величайший из русских революционеров не пытался никогда приобщить соборы к своему делу. Просвещенный деспотизм видел, что в России было также трудно идти рука об руку с представительными собраниями, как в Австрии во времена Ио­сифа II. А чтобы понять, что помешало дальнейшему развитию рус­ских национальных собраний, нужно вспомнить, что эпоха, в ко­торую гений Петра связал Россию нитями деятельных, оживлен­ных сношений с европейскими державами, вовсе не была золотым веком представительного образа правления. Когда соборы стали пу­скать корни в русскую почву, на всем континенте начался уже упа­док совещательных собраний. Последнее собрание Генеральных Штатов во Франции имело место в 1614 году. После Мюнстерского договора немецкий рейхстаг и собрания земских чинов потеряли всякое политическое значение. Та же участь постигла собрания кортесов в Кастилии и Арагонии и областные сеймы в Венгрии и Богемии. Во всей Европе самодержавие становилось господствую­щим принципом исторического момента. Мог ли при таких обсто­ятельствах Петр вынести из своих продолжительных путешествий по Западу особенное уважение к представительным учреждениям?

Наоборот, Франция, Германия, Швеция могли его научить, ка­кими способами монархическая власть уничтожала всякие препят­ствия, которые ставили ее усилению дворянство, духовенство и третье сословие.

Лучшими союзниками в этой долгой борьбе были государственные чиновники — люди подобранные, самостоятельно выдвинувшиеся, люди, ничем не обязанные происхождению, всем обязанные своим талантам и усердию. Хорошо оплачиваемые мо­нархом они могли добиться такой личной независимости от различ­ных сословий и партий, которая делала их единственными толко­вателями верховной воли, выраженной в законах и указах. Объеди­ненные в большие совещательные учреждения, чиновники имели возможность обсуждать и регулировать текущие государственные дела с беспартийностью, присущею коллективному решению, и с знанием и опытом, вынесенными из продолжительного отправле­ния общественных функций. Областное управление всецело дове­рялось делегатам этих самых учреждений, людям назначаемым и отзываемым по воле монарха. Таким образом, коллегиальные со­брания, поставленные во главе различных ведомств, могли цен­трализовать в руках своих членов заведывание как делами обще­государственными, так и местными делами. Лучшим типом такой бюрократической машины была французская администрация при Людовике xiii и кардинале Ришелье. Королевский совет с его все возрастающим как в административной, так и в судебной области авторитетом, различные высшие суды, контролировавшие государ­ственную отчетность, финансы, казначейство, управление государ­ственными имуществами, лесами, не говоря уже о парламентах и об апелляционных судах, — таковы были коллегиальные учрежде­ния, которые посредством уполномоченных, называвшихся интен­дантами (это были предшественники теперешних префектов, наби­равшиеся в рядах низших служащих Государственного совета), все­цело руководили полицейской, судебной, финансовой отраслью управления провинции. Франция была, вероятно, первой стра­ной, не считая итальянских княжеств, которая с успехом приме­нила у себя систему коллегиальных учреждений и централизован­ного управления. Но она была далеко не единственным примером хорошо построенной бюрократической системы. Когда Петр начал свои странствования по континенту, все расхваливали Швецию за то, что она довела до совершенства эту самую коллегиальную си­стему в центральном и местном управлении; Петр сам видел, как функционировали эти учреждения в балтийских провинциях, со­ставлявших тогда часть Швеции, или на юге Финляндии, тоже свя­занной тогда со Шведским государством.

В этой главе мы хотим обратить внимание читателя на одну часть многосторонней деятельности великого императора, кото­рому Россия обязана тем, что стала европейским государством. Это не самая важная часть его деятельности, не та, результаты которой могли предстать с очевидностью перед последующими поколени­ями. Дело идет о коренном переустройстве центрального управле­ния России. Нет сомнения, что распространение знаний вообще и особенно технических, открытие теремов — части домов, обита­емые женской половиной семей — для свободного общения обита­тельниц их с внешним миром, уничтожение старого предрассудка, заставлявшего ценить человека по его происхождению, а не по его достоинствам, сделали больше для преобразования русского госу­дарства, чем введение бюрократических учреждений, заимствован­ных за границей. В частности, именно последние реформы имеют в виду противники величайшего из Романовых славянофилы, когда объявляют Петра злым гением, помешавшим России следовать ее историческим судьбам.

Славянофилы обвиняют Петра Великого в том, что он создал в России бюрократию, построенную по иностранному образцу, что он совершенно уничтожил народное управление как центральное, так и местное. Их обвинения основаны на идеализации слабых зачат­ков самоуправления, которым пользовалась в древнем русском го­сударстве община отчасти в виде выбранных старейшин (старост), называемых честными и верными людьми (целовальники, верные люди), отчасти в виде псевдопарламентов (соборов), которые, как мы видели, менее всего представляли русский народ. Но все же нельзя сказать, и факты подтверждают это, что эти обвинения со­вершенно лишены основания. Несомненно, великий реформатор никогда не думал призывать народ в сотрудники в том деле, которое он считал делом возрождения своей страны, и по вполне понят­ной, с его точки зрения, причине его подданные были совершенно враждебны его намерениям. Но каковы же, спросят нас, были его намерения?

Прежде всего он имел в виду увеличение военных сил, чтобы на­чать победоносную войну со шведами, поляками и турками и до­биться господства на Балтийском море, проект, который занимал уже великого царя xvi в. Ивана Грозного. Чтобы выполнить этот план, нужно было реорганизовать всю военную систему; нужно было создать постоянную дисциплинированную армию, хорошо оплачиваемую, не имеющую ничего общего с теми случайными сбо­рищами неопытных крестьян-земледельцев, которые были слиш­ком заняты своими частными делами, чтобы служить государству с усердием и самоотречением, безусловно, необходимыми для насто­ящего войска. Но так как для реорганизации армии и для ведения войны нужны были деньги, то сделался необходимым пересмотр налоговой системы. Существующая система состояла в прямом об­ложении, но крупным недостатком ее было то, что объектами об­ложения являлись не отдельные лица, а целые семьи, живущие под одной крышей; благодаря этому большое число плательщиков ускользало от обложения: они записывались как одна семья, как один дом. Таким образом, в списках фигурировали с единственной целью — заплатить казне меньше, чем следует, много обширных се­мей, которых не существовало на самом деле. При таких условиях было вполне естественным ввести в порядок обложения реформу, задуманную Петром Великим. Она состояла в обложении не семьи, не дома, а в обложении человека, души. Так как эта система была уже испытана в Швеции, то Петр взял эту страну за образец, когда реформировал финансовую систему своей империи.

Но когда эти необходимые военные и финансовые реформы были начаты, они повлекли за собой в качестве естественного ре­зультата полную перестройку всей административной машины в целом. Чтобы понять необходимость такого последствия, нужно вспомнить то, что было сказано выше по поводу тесной зависимо­сти, существовавшей между владением землями, с одной стороны, и военной или гражданской службой — с другой. В Московском го­сударстве XVI и XVII вв. «служилые люди» как thanes в англосаксон­ский период находились в рядах совета, во главе целых областей или управляли городами и укрепленными местечками. Гражданские должности раздавались как награды заслуженным офицерам, кото­рые часто просто просили царя, чтобы он назначил их на ту или иную должность, дабы они могли «покормиться». Это слово, как мы видели, сделалось terminus technicus. Итак, предполагалось, что должностные лица могут обращать в свою пользу все, что они со­бирают сверх назначенной для данного города или местечка суммы косвенного налога. При таких условиях глава местной администра­ции, понятно, был склонен увеличивать повинности, падавшие на население. И так как тогда не был проведен еще принцип разделе­ния властей, то воевода совмещал в себе начальника местных войск, начальника полиции и судью. Само собою разумеется, что он едино­лично не выполнял всех обязанностей, связанных с этими должно­стями, а пользовался помощью платных писцов, дьяков. Удовлетво­ренный правильным поступлением штрафов и других сумм, опла­чивающих издержки по судопроизводству, воевода отправление правосудия предоставлял дьяку, и последний, разумеется, пользо­вался своим положением для взимания взяток с тяжущихся. Пети­ции, время от времени посылаемые царю, часто содержали в себе жалобы на эти злоупотребления. И действительно, первому из Ро­мановых царю Михаилу пришлось однажды признать, что воеводы и другие гражданские чиновники, служившие в центральных кан­целяриях или приказах, вели дела совершенно не так, как предпи­сывалось изданными указами, и пускали в ход вымогательства, тре­буя взятки в виде подарков деньгами или натурой.

С того времени, когда по реформе Петра военное управление и сбор податей перешли в руки чиновников, непосредственно назна­чаемых правительством, воеводы сделались в большинстве случаев местными чиновниками в суде или в полиции. Но, не желая оста­вить их без контроля при отправлении ими их ответственных функ­ций, Петр начал вводить по образцу немецких городов например, Риги и Ревеля, местные бюро под названием ландратов и канцеля­рии городских голов или бургомистров. Это был только первый шаг; были задуманы уже более важные реформы, когда военные приго­товления ввиду необходимости расширить пределы России вплоть до Балтийского моря и выдержать для этого долгую войну с Карлом xii и его союзниками — днепровскими казаками, которые под на­чальством Мазепы бились за свою независимость, помешали вели­кому царю отдаться делу осуществления внутренних реформ и при­нудили его отложить надолго те, к которым он собирался присту­пить. Но годы, которые он провел, разъезжая по Европе, пополняя свои технические знания на набережных Голландии или сражаясь с немцами или шведами, не были всецело потеряны для задачи бу­дущей реорганизации империи. В Париже Петр, как полагают, вы­разил свое крайнее удивление пред главным создателем централи­зации управления во Франции Ришелье следующей фразой: «Если бы мне удалось найти такого министра, я с удовольствием отказался бы от половины своего государства под тем условием, чтобы он по­мог мне управлять другой». Быть может, эта фраза, передаваемая французскими мемуарами того времени, сомнительной подлинно­сти, но она хорошо выражает то почтительное удивление, в кото­рое приводила новая система неограниченной монархии и центра­лизации, начатая Ришелье и законченная Людовиком xiv, государей всего континента вплоть до самой России.

Легко понять, что при таких условиях французские учрежде­ния сделались образцом для разных государств Европы. И действи­тельно, их более или менее рабски скопировали властители Шве­ции и Дании, тем более что они в конце xvii в. начали успешную борьбу с представительными собраниями и попытались при по­мощи низших слоев народа положить конец покушениям на захват политической власти со стороны феодальной аристократии. Этим объясняется как полное сходство, которое легко усмотреть между провинциальными и центральными учреждениями Франции и двух названных северных королевств, так и тот факт, что эти послед­ние и сделались образцом для Петра Великого. Говорят, что знаме­нитый немецкий философ Лейбниц обратил внимание великого царя на преимущества, которые представляла, по сравнению с от­дельными всемогущими министрами, система коллегий, состояв­ших, как в Швеции, во главе различных отраслей общественного управления.

Петр обращался с просьбой к своим русским и иностранным кор­респондентам выработать план коренного преобразования прика­зов по образцу коллегиальных учреждений Швеции и Дании. Но ис­пытующий взгляд реформатора обращался не исключительно на эти страны; двум молодым государственным людям, посланным им в Голландию и Англию, было поручено сообщать ему обо всех важ­ных предприятиях, которые проводили обе эти страны в полити­ческой, экономической или торговой области. От них требовалось в то же время, чтобы они указывали что из описываемого в их до­несениях могло быть перенесено в Россию при единственном усло­вии — не изменять самодержавного строя правления ее. Исключи­тельно это условие объясняет, почему английскому корреспонденту Петра Салтыкову нечего было сказать в записке об английском пар­ламенте и почему он представил ничтожной власть палаты лордов, нелепо сравнив ее с обыкновенным Государственным советом, име­ющим только совещательный голос в делах страны. Необходимость уничтожить в своих писаниях всякие зачатки представительства, за­ключавшиеся в учреждениях, которые они видели, заставила других корреспондентов говорить о первой палате шведской, как о част­ном совете, не имеющем никакого прямого влияния на ход обще­ственных дел и на создание новых законов.

Неизбежным результатом этого было только то, что корреспон­денты царя, всячески рекомендуя ему введение административных бюро по образцу или коллегиальных бюро Швеции и Дании или многочисленных советов, которые регент Франции Филипп Ор­леанский, следуя совету знаменитого аббата Сен-Пьера, хотел соз­дать в королевстве как раз во время посещения Парижа Петром, не смели заикнуться о щекотливом вопросе реформы центрального правительства. Таким образом, эти новые учреждения были непо­средственно подчинены только контролю царя. И, понятно, это было не под силу отдельному человеку, хотя бы этот человек и об­ладал всей энергией и всем громадным умом, отличавшими вели­кого реформатора.

Петр считал, что высший контроль может принадлежать только ему. Он лично наказывал высших государственных чиновников, которые не устояли пред соблазном легкой наживы. Но, само со­бой разумеется, большинство виновных ускользало от наказания, потому что не было никого, к кому можно было бы апеллировать по поводу незаконного решения центральных канцелярий, поста­новленного в административном или судебном порядке. В 1705 году перестала существовать дума, прежний боярский совет, и не была замещена никаким подобным учреждением, если не считать тако­вым частную царскую канцелярию, носившую название ближней канцелярии.

С того момента, когда происхождение или занятие предками важных должностей перестали считаться дающими право на место в частном совете, когда люди низкого происхождения, благодаря важному месту, занимаемому ими в иерархической лестнице или чину, были призваны сделаться советниками царя, оказалось необ­ходимым создание нового специального органа взамен упразднен­ной думы. Петр полагал ответить на эту необходимость созданием под именем сената постоянного собрания высших сановников госу­дарства, к которым должны были быть присоединены также прези­денты коллегий. Этот проект в первый раз был испытан во время нового путешествия царя в Европу. Составленный указанным уже выше способом Сенат был призван в отсутствие монарха к выпол­нению высших правительственных функций. Он заведовал обще­ственными делами, контролировал административные и судебные учреждения всей страны, ему же принадлежала в первой инстанции юрисдикция по политическим преступлениям, в число которых входило всякое нанесение ущерба казне, например выделка фаль­шивой монеты. Кроме высших чиновников — членов сената, мы на­ходим еще чиновников во главе областей, которые хотя считались скопированными со шведских, соответствовали как по имени, так и по значению французским губернаторам.

Из этого беглого обзора состава и сферы компетенции сената видно, что высшие чиновники администрации — центральной и местной сами следили за правильностью своих действий. Так как они и вообще составляли большинство в сенате, то им достаточно было только заручиться еще снисходительностью нескольких са­новников, назначаемых короною, чтобы иметь возможность всегда ускользнуть от ответственности за какое бы то ни было превыше­ние власти, за какую угодно несправедливость, совершенную ими. До какой степени при таких условиях страдало общественное дело, можно судить по заявлениям самого царя. В указе 1722 года, согласно которому президенты коллегий, за исключением двух только, пере­стали призываться заседать в сенате, царь говорит: «Как могут они быть своими собственными судьями?» Авторы мемуаров, писан­ных в ту эпоху, Берхгольц и Пассевич так комментируют эти слова: «Первым злом было то, что в коллегиях никто не осмеливался вы­ступать против мнения президента, заседающего в сенате; вторым — то, что, благодаря своему присутствию в сенате, президент колле­гии приобретал право быть несправедливым — он волен был обманы­вать юстицию в своем ведомстве».

Но эта реформа сената была не единственной мерой, при по­мощи которой Петр задумал ввести законность и справедливость в своем государстве. Следуя опять-таки примеру Швеции, он создал в низших бюро и трибуналах и в сенате должность общественных об­винителей, известных под именем фискалов. На обязанности фи­скалов лежало рассмотрение частных жалоб, поступавших против того или иного чиновника или судьи; в то же время они могли по собственной инициативе начинать следствие о правильности дей­ствий лиц, занимавших общественные должности. К несчастью, скоро обнаружилось, что эти государственные контролеры поль­зовались своей неограниченной властью просто для того, чтобы вымогать у жалобщиков возможно больше денег. Реформатор еще раз почувствовал необходимость контролировать деятельность этих всемогущих правительственных агентов. С этой целью была создана новая должность, и занимавший ее высший чиновник был призван заседать в сенате. Это был генеральный прокурор, упол­номоченный следить за правильностью ведения дел в сенате и за поведением государственных обвинителей. В руках сильного чело­века — такого, каким был, например Ягужинский, эта должность скоро сделалась первой по важности. В самом деле, человек, зани­мавший эту должность, был призван собственно оказывать государ­ству услуги, которые в парламентарных странах берут на себя пред­ставительные учреждения.

Естественно, что высшая бюрократия, подчинявшаяся такой за­висимости при жизни сильного, победоносного монарха, не была расположена к такой покорности, когда трон оставался вакантным. Так, после смерти Петра, не оставившего никого своим наследни­ком, на престол была возведена Екатерина i — простая женщина, иностранка по происхождению, считавшаяся законной женой по­койного царя. Это было совершено несколькими придворными, с фаворитом Екатерины князем Меньшиковым во главе, при по­мощи группы гвардейских офицеров и солдат. Немедленно был соз­дан из знатнейших сановников тайный высший совет, душою ко­торого был Меньшиков. Русские историки спорили недавно о том, являлся ли этот совет ограничением царской власти. Нельзя ска­зать, что этот вопрос вполне разрешен, но нет сомнения, что во время недолгого правления Екатерины самодержавие должно было уступить свою власть бюрократической олигархии, хотя причиной этого была в сущности полная неспособность новой государыни руководить государственными делами. В протоколах совета только раз в сессию упоминается о присутствии государыни на заседании; она являлась туда в день открытия сессии, чтобы пригласить чле­нов совета к себе на обед. И в то время, когда она губила свое здоро­вье невоздержной жизнью и растрачивала в празднествах деньги, которые с таким трудом собрал Петр Великий, высшие чиновники, объединенные в тайном совете, обогащались взапуски друг перед другом, присваивая себе громадные земельные участки, принадле­жавшие казне, вместе с жившими на них крестьянами, которые та­ким образом превращались в рабов частных лиц. Первым при де­леже добычи был Меньшиков, который составил себе, таким об­разом, владение, превосходившее по величине самые громадные лены Англии, Франции, Германии и Испании.

Огромное значение имел тайный совет и во время краткого цар­ствования Петра ii, сына несчастного великого князя Алексея, каз­ненного по приказу своего отца, Петра Великого, за приписывав­шийся ему заговор и за враждебное отношение к реформам. В его царствование опять-таки мы можем говорить не столько о консти­туционных ограничениях верховной власти, сколько о неспособ­ности заниматься государственными делами этого императора- ребенка, предававшегося любовным наслаждениям. Голицыны и Долгорукие делали все, чтобы сконцентрировать в руках членов своих фамилий всю политическую власть монарха. Немилость, постигшая когда-то всемогущего Меньшикова, окончившего дни свои в мрачной ссылке в Березове, маленьком сибирском городке, Меньшикова, обходившегося как с равными с владетельными кня­зьями священной Римской империи, предоставляла обеим фами­лиям полную свободу довести до желанного конца свои честолюби­вые планы. Они хотели не только обогащаться, присваивая себе ка­зенные земли, но и возвести на российский престол одну из своих дочерей, красавицу Катерину Долгорукую, которую они прочили в жены императору.

Легко поэтому понять, какой удар нанесла этим не слишком воз­вышенным интригам двух влиятельнейших семей внезапная смерть Петра ii, последовавшая благодаря всевозможным излишествам, которым он предавался. Его смерть была настоящим бедствием для обеих, тем более, что попытка Ивана Долгорукого, отца невесты, провозгласить свою дочь императрицей не нашла отклика ни среди высшего дворянства, ни в рядах офицеров гвардии. Им не удалось дать для подписи умирающему царю, которого тщательно охранял немец Остерман, личный враг Долгоруких, никакого завещания, ко­торое содержало бы подобное назначение. Итак, русский трон еще раз оказался вакантным, а законное потомство Петра Великого пре­кратилось; правда, оставалась княжна, в жилах которой текла кровь царя, Елисавета, но она была незаконнорожденной, потому что не было никакого документа, доказывавшего, что был заключен брак между Петром Великим и Екатериной. То же самое можно сказать и о герцогине Голштинской, другой дочери Петра. Говоря об этих принцессах, Дмитрий Голицын употреблял слово выблядки, оскор­бительное выражение, указывающее на незаконность рождения. Существовало, положим, нечто вроде завещания, будто бы написан­ного Екатериной на смертном одре, но ни один голос не поднялся в совете, чтобы протестовать против заявления одного из Долго­руких, что особа столь низкого происхождения — он имел в виду покойную императрицу — не имеет никакого права распоряжаться короной России. «Говорят, продолжал Голицын, глядя на Долгору­ких, что существует другое завещание, но это могло бы быть только фальшивым». Ни один член собрания не осмелился возразить. При таких условиях нужно было выбрать наследника среди оставшихся в живых членов дома Романовых. Оставались две дочери старшего брата Петра Великого, Ивана, идиота, мнимо царствовавшего одно время вместе с будущим реформатором под опекой их сестры, че­столюбивой царевны Софьи. Старшая из двух была герцогиня Ме­кленбургская. Ни один из членов совета не принимал ее во вни­мание, вероятно, потому, что она была замужем за иностранным принцем, который еще был в живых. Но не таково было отноше­ние к Курляндской герцогине Анне Иоанновне, овдовевшей уже. А тот факт, что Ягужинский — прежний всемогущий прокурор се­ната провел несколько лет в Митаве, управляя княжеством именем Анны Иоанновны, объясняет до известной степени предпочтение, оказанное ей членами совета. Было вполне естественно ждать со стороны принцессы, которой приходилось уже подчиняться тре­бованиям Курляндского сейма, признания некоторых конституци­онных ограничений ее власти. Это предположение и пример Шве­ции, добившейся от Карла XII некоторых мер, обеспечивающих на­роду больше свободы и больше самоуправления, побудили тайный совет России составить ряд условий, которые должна была подпи­сать новая государыня до вступления своего на трон.

«Мы должны подумать о том, как облегчить наше положение», — сказал Дмитрий Голицын.

«Что вы хотите этим сказать?» — спросил его другой член совета, Головкин.

«Я хочу сказать, что нам нужно обеспечить себе больше сво­боды», — был ответ.

Условия были написаны и посланы в Митаву будущей импера­трице. Слишком обрадованная возможностью вступить на престол она не долго церемонилась и подписала их.

Быть может, интересно знать, откуда явилась идея подобного новшества. Два писателя — русский и швед, профессор Hierne из Упсалы и профессор Казанского университета Корсаков согласно утверждают, что пример подан Швецией. Первый из этих авто­ров, специально изучив «кондиции», подписанные Анной, без труда признал их полное сходство с шведским образцом. По всем соображениям здесь имелось нечто такое, что со временем могло сделаться плодотворным зародышем конституционного разви­тия России в том случае, если бы ряды света были пополнены или лучше если бы создана была новая палата под палатой высшего дворянства.

Знаменитые условия заставляли новую императрицу принять на себя следующие обязательства: она должна была прилагать все уси­лия к распространению православной веры; не выходить замуж; не назначать наследника; сохранить высший совет из восьми че­ловек, согласие которого было необходимо для объявления войны, заключения мира, установления новых налогов. Императрица при­няла обязательство не давать чинов в армии выше чина полковника своей только властью, не спросив мнения совета, не приговаривать никого к смертной казни, лишению прав, конфискации имущества без согласия совета. Также требовалось предварительное решение совета, чтобы сделать законным всякий дар кому-нибудь от имени императрицы, если дело шло о казенных землях, или всякое обра­щение государственных доходов на покрытие личных расходов го­сударыни. Ни один русский, ни один иностранец отныне не мог быть назначен на какую-нибудь придворную должность без согла­сия совета. Все эти условия должны были выполняться под угро­зой лишения престола.

Ясно, что будучи ограничен всего восемью членами тайный со­вет превращался в правящую олигархию. Поэтому было вполне естественно, что мелкое дворянство создало движение с целью до­биться от короны некоторых гарантий в пользу своих членов. Та­лант и ловкость таких людей, как Ягужинский, желавших, чтобы императрица пользовалась неограниченной властью, и состояли в том, что они направили это движение против претензий тай­ного совета в пользу прежнего самодержавия. Вся комедия эта раз­ыгралась таким образом: представитель мелкого дворянства Та­тищев приготовил контрпроект, в котором предлагал увеличить совет или создать вместо него собрание из ста членов. Эту пети­цию подписало 249 человек, главным образом гвардейских офице­ров. Но большинство не было удовлетворено этим единственным изменением предъявленных требований. Были пущены в обраще­ние еще две петиции, собравшие одна — 743 подписи, другая — 840. Каждая была прямой попыткой ограничить самодержавие, но не в пользу небольшой группы высших чиновников, а в пользу всего рус­ского дворянства. Проект, собравший наибольшее количество сто­ронников, объявлял, что будущая государыня будет бесконтрольно разрешать все вопросы за исключением тех, которые касались ее двора, доходы которого были определены законом. Исполнитель­ная власть должна была быть вверена высшему совету, имеющему право объявлять войну, заключать мир, командовать армией, кон­тролировать финансы и назначать на все государственные должно­сти. Рядом с высшим советом в упомянутом документе были два сле­дующих учреждения: сенат из 33 членов, долженствовавший рассма­тривать все дела до их обсуждения в высшем совете, и две палаты представителей, одна из представителей дворянства — 200 членов, другая из представителей сословия, составленная из депутатов, вы­бранных городами. Легко видеть, что требования мелкого дворян­ства нисколько не благоприятствовали восстановлению самодер­жавия и что они могут быть рассматриваемы как попытка создать представительное правление. Они доказывали в то же время вели­чайшее отвращение, которое мелкое дворянство в целом питало к высшим чиновникам; эти последние, злоупотребляя выгодами сво­его положения, хотели создать в рядах самого дворянства какой-то высший класс, похожий на аристократию Западной Европы.

Чтобы понять теперь, почему эти попытки имели мало шансов на успех, нужно бросить беглый взгляд на судьбы высшего русского сословия после эпохи Петра Великого.

В предыдущих главах было показано, что тот слой населения, ко­торый теперь называется русским дворянством, составился из «слу­жилых людей» — лиц, которые под условием получения земель в виде вознаграждения за службу обязывались по приказу выступать в поход с определенным, более или менее значительным, количе­ством хорошо вооруженных людей, смотря по величине и богатству участка, данного им во владение на время службы. Побежденный Карлом xii в Нарвской битве, Петр приписал свою неудачу сквер­ной организации своей феодальной армии, члены которой на самом деле были слишком заняты заботами о возможно большей доходно­сти своих земель, чтобы видеть в военной службе что-нибудь кроме досадной необходимости, от которой они всеми силами старались избавиться. Число неявлявшихся было достаточно велико, чтобы ослабить силу армии. Те же, которые являлись, не имели понятия о военной дисциплине. Чтобы образовать у себя постоянную армию, подобную шведской, Петр произвел следующие реформы: он объ­явил, что земли, отданные некогда во владение на время службы, превращаются в наследственную собственность тех, кто ими поль­зовался, но что все служилые люди будут отныне считаться обязан­ными военной службой с момента их совершеннолетия, т.е. с 15 лет до самой смерти. Только тем, которым болезнь или возраст мешали быть полезными в войске, военная служба заменялась гражданской. Каждый должен был начать службу в армии с низших чинов и возна­граждался сообразно тому посту, который он занимал. Все те, кото­рые по праву рождения считались защитниками страны, были объ­явлены особым сословием, по примеру Польши, названным шлях­той. Это слово иностранного происхождения скоро было заменено словом дворяне, употреблявшимся в Московском царстве для обо­значения низших слоев московской знати. Вместо того чтобы быть кастой, замкнутой для всякого нового лица, русская знать превра­тилась со времен Петра Великого в высшее сословие, в ряды кото­рого могли благодаря своим заслугам вступать люди самого низкого происхождения, между тем как в старом Московском государстве этот высший слой составляли исключительно члены княжеских фа­милий да еще тех, отцы или деды которых занимали влиятельное место в думе или совете. Со времени Петра Великого та же приви­легия была дарована заслуженным офицерам; они имели даже пре­имущество по сравнению с князьями и графами — новый почетный титул, который опять-таки со времени великого реформатора даро­вался обычно русскими царями своим любимцам или людям, всем обязанным своему труду и способностям.

Из этого видно, что высшее сословие в России по своей внутрен­ней организации было более демократично, чем в большинстве ев­ропейских стран. В противоположность английскому обычаю все члены знатной семьи считались одинаково знатными, все знатные семьи опять-таки были равными независимо от титула, которым они владели; единственное различие вносилось сравнительной важностью должностей, занимаемых членами той или иной семьи в военной или гражданской службе. Эта уравнительная тенденция находилась в явном противоречии с законом о майорате, который создал Петр в последние годы своего царствования, вероятно, для того, чтобы обеспечить слою, который он призвал к отправлению важных государственных функций, материальный достаток, необ­ходимый для успешного выполнения своих обязанностей. Но де­мократический характер, отличавший русское дворянство, скоро сделал этот закон неприменимым. Родители делали все возмож­ное, чтобы удержать старый порядок раздела наследства на рав­ные доли. Для этого они при жизни продавали часть своих имений, чтобы оставить младшим сыновьям капитал, равный стоимости зе­мель, наследуемых старшим сыном. Или, строго придерживаясь буквы закона, они оставляли все свое движимое имущество, сель­скохозяйственный инвентарь, скот и зерно младшим детям, предо­ставляя законному наследнику исключительно землю. И в то время как некоторые фамилии, находившиеся в тесном общении с дво­ром, были расположены последовать примеру высшей немецкой аристократии и не находили ничего неудобного в законе о майо­рате, большинство настаивало на его отмене. Оно ввело это требо­вание в число условий, которые обязана была принять новая им­ператрица Анна.

Краткий обзор, сделанный нами, дает нам возможность объяс­нить происхождение группировок и разногласий, существовавших в рядах высшего сословия в России в тот момент, когда впервые ставился вопрос о конституционных ограничениях самодержавия. Некогда могущественные боярские тенденции были воскрешены небольшой группой семей, которые во время последних царство­ваний стояли во главе государственных дел и были проникнуты по­литическими идеалами Швеции. Другие члены дворянства, осо­бенно служившие в гвардии, считали себя оскорбленными этими претензиями новейшей олигархии и хотели расширить базу буду­щих представительных учреждений. Но ни одна из партий не была расположена поддерживать чистый абсолютизм. Коварство тех, ко­торые вместе с императрицей конспирировали в пользу абсолю­тизма, и заключалось в натравливании этих партий друг на друга. Мелкому дворянству льстили туманными обещаниями о том, что позже будут произведены реформы, которых оно добивалось, но под условием, что теперь оно поддержит императрицу в борьбе с претензиями высшего дворянства. О глубоких корнях этой поли­тики можно судить по письмам лиц, которых их служебные обязан­ности удерживали вдали от Петербурга, но которые с крайним ин­тересом следили за ходом событий, развертывавшихся в столице. Среди таких лиц мы находим Волынского, сделавшегося впослед­ствии главою национальной партии, боровшейся против немецких выходцев. Будучи тогда в Казани, он в письме к Салтыкову выра­жает взгляды мелкого дворянства на олигархические стремления членов тайного совета следующей фразой: «Сохрани нас Бог от того, чтобы иметь вместо одного самодержца десять могуществен­ных фамилий; в таком случае мы, простые дворяне, можем быть уверены в своей гибели, ибо нам придется сгибаться и падать ниц еще больше, чем сейчас».

Мелкие дворяне, все того же мнения, дали себя провести не­скольким интриганам, таким например как известный поэт Кан­темир или как гвардейский офицер Черкасский, которые заста­вили их выразить свои чувства по поводу принудительного харак­тера кондиций, подписанных императрицей. Когда гвардейские офицеры решились представить свой проект реформ и прочесть его в присутствии самой императрицы, произошел обмен обвине­ний. Член тайного совета Голицын спросил, от кого они получили право вмешиваться в дело верховного управления, на что Черкас­ский ответил: «От вас, от вас, заставивших ее величество говорить, что кондиции, подписанные ею, являются выражением наших все­общих желаний». По просьбе Мекленбургской герцогини, сестры императрицы, участвовавшей в заговоре, Анна подписала петицию офицеров и разрешила им прийти во дворец в тот же день, чтобы сообщить ей результаты дальнейшего обсуждения дела. Этот план позволил занять дворец толпой солдат, надлежащим образом подго­товленных, которые стали кричать, что не допустят, чтобы бунтов­щики руководили ее величеством. «Скажите слово, и мы положим к вашим ногам их головы». Анна приказала им слушаться только Салтыкова, высшего офицера, тоже бывшего в заговоре. В тот же день члены тайного совета были приглашены на обед к столу ее ве­личества; из столовой они принуждены были слышать шумные го­лоса дворян, обсуждавших требования, которые они должны были предоставить императрице, и выражавших свое расположение к ней предположениями разорвать в куски тех, которые не захотят признать ее самодержицей. Пред лицом враждебно настроенной толпы члены совета поняли бесполезность дальнейшего сопротив­ления. «Вы оскорбили меня!» — воскликнула императрица, обра­щаясь к старшему из Голицыных; он ничего не ответил. Тогда Анна приказала принести подписанные уже ею кондиции и разорвала их. Казнь двух членов семьи Долгоруких через несколько месяцев после этого, изгнание остальных и ссылка Голицыных в их отда­леннейшие именья положили конец этой преждевременной по­пытке построить высшую власть в России на базе представитель­ных учреждений.

Трудно найти в истории xviii в., можно сказать во всей новой истории, эпоху более позорную, более противоречащую чувствам личного и национального достоинства, чем та, которая началась в России с того момента, когда императрица Анна разорвала зна­менитые кондиции, ограничивавшие самодержавную власть, ко­торые несколько высших чиновников заставили было ее принять. В эту эпоху Россия якобы управлялась чем-то вроде триумвирата, во главе которого стоял министр иностранных дел, канцлер Остер- ман. На самом же деле вся империя должна была склониться перед волей простого авантюриста, иностранца, не знавшего ни страны, которою ему предстояло управлять, ни языка тех, которые должны были повиноваться его приказаниям. Единственной причиной, до­ставившей ему столь высокое положение, была симпатия, которую он внушил императрице за много лет до ее восшествия на престол, когда, чувствуя нужду в советах и указаниях для управления Курлян­дией, она искала и, как ей казалось, нашла все в лице одного не­мецкого юнкера по имени Бирон. Он получил кое-какое образова­ние в Кенигсбергском университете, но не мог получить никакой ученой степени в силу своей безнравственности и засвидетельство­ванной склонности к нарушению общественной тишины и присво­ению чужой собственности. Нет нужды упоминать, что фамилия этого авантюриста не имеет ничего общего с фамилией француз­ских Биронов (Biron), ибо только благодаря чистейшей наглости Buhren осмелился назваться Biron после того, как императрица по­жаловала ему орден св. Андрея, а Карл vi австрийский, по особой просьбе императрицы же, титул светлости. Глава же герцогской фа­милии Biron во Франции вместо того, чтобы протестовать против этого, испытывал какое-то удовольствие, говоря своим окружаю­щим, что похититель не мог найти в Европе лучшего имени. Таким образом, этот авантюрист перешел в историю с украденным име­нем, и самый позорный период русской истории до сих пор обо­значается названием Бироновщина. По письму от 30 декабря 1738 года, хранящемуся еще в Дрезденских архивах, видно, что импера­трица, страдавшая подагрой и скорбутом, все заботилась об увесе­лениях Бирона. Что же касается управления, то оно было в руках фаворита, которому императрица пожаловала титул курляндского герцога. Бирон, правда, часто советовался с Остерманом, но, не доверяя ему, он следовал его советам только тогда, когда они одо­брялись неким евреем Липманом. Таким образом, в конце концов, этого еврея можно было считать истинным повелителем России. Так возник авторитет иностранцев в империи и в то же время было положено основание той ненависти к немцам, которая еще жива в России, но которая представляет из себя нечто совсем иное, чем ра­совая ненависть.

Во всяком случае Бирон был не последним немецким авантю­ристом, на которого могли жаловаться русские и который осме­ливался обращаться к ним на иностранном языке со словами: «Эй, вы, русские!» Еще в более близкую к нам эпоху в царствова­ние идола националистов Николая i не кто иной, как кавказский герой Ермолов на вопрос императора: «Какой награды хочешь ты за свои заслуги?» ответил — «Государь, сделайте меня немцем». Русские не могли переносить заносчивости этих дворянчиков из балтийских провинций. Эти дворянчики, прямо или косвенно по­кровительствуемые немецкими принцессами русского двора, за­хватывали высшие места не только в армии и флоте, но и в граж­данском управлении. Они также заседали и в русской Академии наук, где почти столько же говорили по-немецки, сколько по- русски. И такое положение дел сохранялось еще почти четверть века тому назад.

Однако недавно историки пытались не столько оправдать Би- рона во всех жестокостях, совершенных во время его правления, сколько справедливее распределить ответственность за них между ним, императрицей Анной и главой русского духовенства, знамени­тым Феофаном Прокоповичем. Этого последнего со времени цар­ствований Петра i и Екатерины держали вдали от двора его много­численные соперники, и теперь он мстил, преследуя враждебных ему людей. С другой стороны, жестокость, проявлявшаяся даже в любимых удовольствиях государыни, казалось, была господствую­щей чертой ее характера. Например, чтобы отпраздновать свадьбу настоящего русского князя, который осмелился перейти в католи­цизм, с женщиной-шутом императрица велела воздвигнуть дворец из льда и приказала молодым провести брачную ночь на ледяной постели. Несчастная пара едва не умерла от холода. Один из на­ших друзей, Якоби — член Петербургской Академии художеств на­писал картину, удивительно хорошо передающую сумасбродство и жестокость характера императрицы. Картина называется «Сумас­шедшие». На ней вы видите представителей русского дворянства, соперничающих друг перед другом в том, кому удастся позабавить смешным костюмом или позой императрицу, а она в то же время внимательно выслушивает доклад вполголоса начальника тайной полиции о пытке, которой он собирается подвергнуть лиц, заподо­зренных в заговоре. Фаворит Бирон заносчиво смотрит на действу­ющих лиц этой отвратительной сцены, а вдали печально стоит его будущая жертва, Волынский, истинный русский патриот, видимо, стыдясь за своих сограждан.

Чтобы подтвердить это всеобщее осуждение царствования Анны — царствования, которое должно быть по жестокости по­ставлено рядом с царствованием Иоанна Грозного, бросим беглый взгляд на некоторые цифры. По словам двух современников, ав­тора немецких мемуаров Мардефельда и французского посланника Ла Шетарди, число лиц, приговоренных к смертной казни, прости­ралось от 5 до 7 тысяч в течение этого всего только 10-летнего пе­риода; число же лиц, сосланных в Сибирь, доходит до 30 тыс. Бо­лее того, в один только год, вернее, в 5 месяцев, с 1 августа 1730 до 1 января 1731 года, протоколы сыскного приказа зарегистрировали 425 чел., преданных пытке, 11 казненных, 57 сосланных в Сибирь и 44 сданных в армию простыми солдатами. При таких условиях легко понять, почему Анна на своем смертном одре думала только о том, чтобы ободрить своего трепещущего фаворита и говорила: «Не бойся никого, не бойся».

Правительство, установившееся в России после смерти Анны, также имело очень мало общего с идеей законности. Императо­ром был объявлен малолетний сын Анны Леопольдовны, племян­ницы императрицы, бывшей замужем за немецким принцем из Бра­уншвейгского дома; но вся власть находилась в руках регента, все­могущего Бирона. Этот пост вручен был ему Анной на смертном одре. К счастью, однако, немецкие хозяева России не могли сгово­риться по вопросу о дележе добычи. Герцог Брауншвейгский, по­лагая, что пользуется недостаточным авторитетом в новом прави­тельстве, скоро нашел себе союзника в лице другого немца, фель­дмаршала Миниха. Последний с несколькими солдатами арестовал однажды ночью Бирона, который считал себя слишком могуще­ственным, чтобы пасть жертвой военного заговора. Со всей своей семьей он после шестимесячного заключения был отправлен в Си­бирь, хотя был приговорен к смертной казни, впрочем, чисто фор­мально за то, что настаивал пред лицом покойной императрицы на своем назначении на пост регента. Местом ссылки Бирона был Пелым, находящийся в 3000 милях от Петербурга. Избавившись от страха перед Бироном, великая герцогиня Анна, мать императора, занялась прежде всего внимательным подысканием себе нового фа­ворита. Последний был найден в лице посланника саксонского ко­роля, графа Лины, фламандца по происхождению. Новый фаворит сейчас же начал мечтать о положении не менее высоком, чем то, ко­торое занимал Бирон. Только фельдмаршал Миних стеснял его, и он сделал все возможное, чтобы уронить его в глазах своей любов­ницы. Больше всех радовался этой новой интриге канцлер Остер- ман, третий немец, который не мог ужиться в мире с фельдмарша­лом, так как он был сторонником союза с Австрией, тогда как Ми- них высказался за союз с Пруссией. Для начала Миних должен был получить отставку и переселиться на Васильевский остров, т.е. в отдаленный квартал Петербурга. Но и там ему пришлось недолго оставаться.

Новая перемена правительства, на этот раз в пользу незаконной дочери Петра Елизаветы, снова перемешала все карты и изменила положение главных соискателей власти. Как в худшие времена Рим­ской империи, трон оказался во власти гвардейских офицеров и солдат, которые распоряжались им при помощи дворцовых револю­ций, т.е. при помощи единственного способа насильственного из­менения течения политических событий, который удавался в Рос­сии. Но говорить о влиянии Франции или Швеции на тот государ­ственный переворот, который вынес к власти дочь Петра, значило бы искажать историю. Оба эти правительства всячески благопри­ятствовали заговору, задуманному цесаревной, но оба же одинаково старались не быть скомпрометированными в случае неуспеха его. Когда все произошло по их желанию и как только претендентка но­чью похитила царя-ребенка и сделала его своим пленником, фран­цузский посол Ла Шетарди сумел воспользоваться изменением, происшедшим во внутренней политике России. Бедный малень­кий император Иван Антонович, проведя долгие годы следующего царствования в заключении и ссылке, был убит в год, последовав­ший за вступлением на престол новой императрицы Екатерины ii, когда он несомненно уже мечтал о свободе. Быть может, эта жесто­кость и не была инспирирована лично гуманным другом Вольтера и Дидро, но во всяком случае человек, совершивший это престу­пление в Шлиссельбургской крепости, Федор Мирович, утверждал, что получил приказание убийством предупредить всякую попытку освобождения царственного заключенного. Прежде чем закончить эту печальную историю авантюристов, интриговавших друг про­тив друга и старавшихся овладеть троном Петра посредством воен­ных и дворцовых заговоров, нужно упомянуть еще о военном воз­мущении, руководимом офицерами того самого Преображенского полка, который уже участвовал в заговоре Елизаветы и который в 1762 году оказал такую же услугу законной жене Петра iii. Один из этих офицеров, Алексей Орлов, который, как предполагали, нахо­дился в наилучших отношениях с Екатериной ii, был достаточно дерзок для того, чтобы обеспечить ей верховную власть убийством императора. И позже, когда Павел i, несмотря на интриги своей матери, желавшей оставить престол своему внуку Александру, всту­пил на трон и попытался установить правильное престолонасле­дие существующим еще и поныне законом, который исключал жен­щин из числа наследников, был устроен новый дворцовый заговор. Об этом заговоре, в котором сумасшедший Павел потерял власть и жизнь, прекрасно знали оба его старших сына.

В этих событиях заслуживает упоминания то обстоятельство, что народ или, точнее, все классы населения, за исключением не­скольких придворных и гвардейских офицеров, оставались к ним совершенно индифферентными. Часто восхваляли Елизавету — «матушку-царицу», как ее называли — за мнимую гуманность, кото­рая проявилась в решении уничтожить смертную казнь; но эта гу­манность не мешала ей поддерживать и даже развивать систему тай­ных обвинителей и инквизиционных процессов, допускавших при следствии пытку. Восхваляли мудрость и добросердечие Петра III и хотели воздвигнуть ему серебряную статую в память того, что он освободил дворян от обязательной и пожизненной военной службы. Не находили достаточно похвал, чтобы прославить умелое управле­ние Екатерины II, которую поэты сравнивали с величайшими мо­нархами, каких только знает история. И даже Павла I, по крайней мере в первые годы его царствования, считали реформатором, же­лавшим положить конец злоупотреблениям, появившимся в управ­лении на закате царствования старой императрицы.

Эта индифферентность русского народа по отношению к двор­цовым интригам, часто кончавшимся насильственной сменой им­ператора и высших чиновников, кажется почти непонятной, осо­бенно если вспомнить, что и в предшествовавшие эпохи, и в по­следующую он был далек от того, чтобы спокойно смотреть на зло, причиняемое ему правительством. В самом деле, русские часто до­казывали, что они не склонны переносить меры, прямо оскорбля­ющие их религиозные верования, их личную независимость и чув­ство справедливости. Ибо в «смутное время» они, как мы видели, поднялись на защиту православия и политической независимости, принося в жертву и жизнь, и имущество, лишь бы спасти себя от польского короля и католической веры. Через несколько лет ка­заки истребляли польских помещиков, евреев-арендаторов и попов католических и униатов единственно для того, чтобы вырвать Ма­лороссию из когтей Рима и Варшавы.

Но даже и признав верховенство православного московского царя, малороссы делали все возможное, чтобы сохранить свою ав­тономию и власть ими избранных офицеров и чиновников. Когда царь Алексей, не желая оставлять в руках казаков такие крепости, как Киев, передал и заведование крепостями, и сбор налога на со­держание гарнизона назначаемым им боярам, днепровские казаки устами своего выборного гетмана Юрия Хмельницкого объявили ему, что первым условием, которое он должен выполнить, чтобы обеспечить себе их верность, является отозвание бояр. И про­тив этих самых бояр и того суда, который они чинили, поднялись толпы людей на Дону, на Волге, на Урале по призыву другого ка­зацкого вождя Стеньки Разина. А с того момента, когда реформа Никона, его рабское подражание византийской церкви, расколола население Московского царства на две почти равные части, на ни­кониан и раскольников, — дух независимости проявился в той не- прекращающейся оппозиции, которую оказывали последние свя­щенникам и религиозным церемониям, противоречащим тради­ционному обычаю.

Следующих фактов будет достаточно, чтобы дать представле­ние о всеобщем возмущении народа против гнета. Из 30 или 40 ты­сяч человек, сосланных в Сибирь в царствование Анны, большин­ство составляли раскольники. С другой стороны, во время царство­вания Елизаветы в ответ на меры, принимаемые правительством, чтобы обеспечить недавно созданным мануфактурам даровой, раб­ский труд, русские крестьяне восставали иногда в числе, превос­ходившем 50 тысяч, так что только военная сила могла принудить их к повиновению. Через несколько лет Екатерина, желая создать твердую базу для местного дворянского самоуправления, укрепила и распространила на новые области систему, которая превратила в рабов некогда свободных жителей восточных провинций, Мало­россии и Новороссии. После этого снова поднялись массы людей под руководством народного вождя, казака Пугачева, и показали свое желание сбросить с себя гнет административной машины и возвратить себе вместе с личной свободой те земли, которые с та­кой расточительностью были раздарены императрицей и ее непо­средственными предшественниками политическим авантюристам и фаворитам.

Но оставив в стороне спорадические вспышки гнева, нужно тем не менее признать, что вообще русский подданный остается тем, что он есть в действительности, т.е. скорее плательщиком налогов, чем гражданином. Разделенный на две неравные части, меньшин­ство — благородных, предназначенных для занятия должностей в военной и гражданской службе и поэтому освобожденных от всяких других повинностей, и большинство — подлых людей, обязанных сво­ими деньгами обеспечивать функционирование всей государствен­ной машины, русский народ продолжал из поколения в поколение поддерживать систему, которая менее всего пользы приносила ему. Как объяснить столь ненормальное явление? Тем более ненормаль­ное, что в самих учреждениях нельзя найти ничего подобного тем учреждениям, которые даже в эпоху падения Византии продолжали удерживать единство Римской империи. Русские историки указы­вают как на главные характерные черты русского народа на патрио­тизм и приверженность законной власти. Но патриотизм, по опре­делению одного из них — Карамзина, это, собственно говоря, лю­бовь к учреждениям своей страны. Однако, как было указано, со времени Петра не было собственно русских учреждений, ибо те, которые существовали, были шведского, немецкого или француз­ского происхождения. А если вспомнить, что на русском престоле были ребенок немецкого происхождения, любовница и позже неза­конная дочь великого Петра, то станет ясно, что русские не вправе утверждать, что приверженность законной власти является харак­терной чертой для их соотечественников. На самом же деле един­ство России и внутренний мир поддерживались, главным образом, силою военного деспотизма.

Тем не менее никакой военный деспотизм не мог быть продол­жительным, если бы не находил в одном или нескольких классах на­селения заинтересованных союзников. В полном понимании этой истины и заключается разгадка так называемого величия Екате­рины II: ей удалось сделать русское дворянство опорой самодержа­вия. Ее предшественницы Анна и Елизавета старались только вос­становить учреждения великого реформатора. Так, Анна уничто­жила высший совет и говорила о восстановлении всей прежней власти сената. Конечно, это были только обещания, потому что в действительности императрица управляла при помощи своего фа­ворита и частного совета, душой которого был хитрый Остерман. Елизавета была более расположена к восстановлению петровских учреждений. Она предоставила отправление высших администра­тивных функций сенату, подчинила ему разные коллегии и восста­новила важную должность генерального прокурора, настоящего первого министра или министра внутренних дел, называемого, по характерному выражению Петра, «всевидящее око царево».

Но эти реформы очень мало способствовали пересаждению бю­рократии на русскую почву. Это видно из следующих фактов. «По личному свидетельству Екатерины, она при восшествии на престол застала несколько тысяч дел, не рассмотренных еще сенатом, и в одном только судебном ведомстве 6 тысяч неразрешенных процес­сов, многие из которых были начаты еще в 1712 году. Опять-таки по сообщению императрицы низшие чиновники обращали так мало внимания на приказания сената, что эти приказания приходилось повторять по два или три раза для того, чтобы они были, наконец, исполнены. С другой стороны, единственным результатом введе­ния системы чиновных шпионов в виде прокуроров и фискалов было создание новых способов для преступника ускользнуть от пре­следования, самому донося на других. Стоит упомянуть по этому по­воду историю одного знаменитого вора. Как только он увидел себя в опасности быть арестованным за свои преступления, он произ­нес магическую формулу: «слово и дело», превратившись таким об­разом внезапно из обвиняемого в обвинителя. Много лиц было на основании его обвинений брошено в тюрьмы и предано пыткам, а сам он ускользнул от всякого наказания. Однако вновь созданная бюрократия унаследовала от старого московского порядка знаме­нитую идею о том, что вымогательства у населения являются для чиновников естественным способом добывать средства существова­ния. Правда, лица, избиравшие карьеру чиновника, не упоминали уже в просьбе о назначении традиционной формулы: «дайте мне во­еводство, дабы я мог прокормиться», но они принимали взятки от жалобщиков и вымогали деньги и подарки натурой простым обеща­нием немедленно заняться принесенной им жалобой. Нужно ли го­ворить, что эти обещания обыкновенно не выполнялись и что ста­рый русский термин волокита не потерял своего смысла при новом режиме, который, как казалось великому реформатору, создан им по европейскому образцу? Все классы общества сильно страдали от плохого управления, как это явствует из адресованных Екатерине ii депутатами собраний 1767 года просьб реформировать все законо­дательство России. Некоторые доходили до требования смертной казни для чиновников, изобличенных во взяточничестве.

Все эти факты ясно показывают, что во второй половине xviii века бюрократия оказалась несостоятельной. Но кем же тогда должна была управляться Россия, если не чинами бесчисленных высших и низших коллегий, терпеливо подымающимися от чина к чину сообразно знаменитой табели о рангах, скопированной Пе­тром с немецкого образца? Единственный другой класс людей, ко­торый мог взять на себя тяжелую задачу чинить суд и обеспечить порядок, был прикован к пожизненной службе в армии и флоте. Естественно, что первым шагом к самоуправлению было освобож­дение этого класса от обязательной службы, освобождение сперва частичное, затем полное. Первый шаг был сделан еще в царство­вание Анны; с этого царствования 25-летняя служба стала рассма­триваться как достаточно продолжительная, а семьям, в которых было по несколько сыновей, разрешалось оставлять дома, по край­ней мере, одного, который сам бы управлял имениями. Следующий шаг сделан был при Петре iii, который в 1762 году освободил дво­рян вообще от обязательной военной или гражданской службы. Та­ким образом, был создан материал, при помощи которого Екате­рина ii могла построить новое, глубоко аристократическое здание местного самоуправления, которое, по крайней мере, имело то пре­имущество, что обеспечивало русскому самодержавию поддержку класса, призванного разделять с ним и тягость, и выгоды власти. Этот факт повлек за собой целый ряд последствий. Чтобы отдаться вполне своим административным функциям, русское дворянство пожелало обеспечить свои экономические интересы распростра­нением системы рабства и созданием для себя монопольного права владеть и приобретать населенную собственность, т.е. земли, за­нятые крестьянами. Но всецело принося в жертву интересы сель­ского населения интересам высшего сословия, правительство по­мешало дворянам сделаться тем, чем они были в других странах и особенно в Англии, т.е. пионерами движения за политическое осво­бождение. В большой степени обеспечивая свое экономическое бо­гатство во вред народу, русское дворянство потеряло возможность быть поддержанным народом, когда оно потребовало личной сво­боды и контроля над государственными делами.

ГЛАВА V

<< | >>
Источник: Ковалевский М.М.. Очерки по истории политических учреждений России. М.,2007. — 240 с.. 2007

Еще по теме ПОЛИТИЧЕСКИЕ УЧРЕЖДЕНИЯ РОССИИ В XVIII ВЕКЕ. — РЕФОРМЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО:

  1. § 2- Развитие организационно-правовых форм субъектов торгового (предпринимательского) нрава в XVIII в. - середине XIX
  2. 1.2. Становление и развитие правового ре1улирования налогового контроля в России
  3. Тест № 5. Государственность и право Росси в XVIII веке
  4. 1.5. Право Российской империи XVIII в.
  5. Реформа местного управления и самоуправления
  6. §1. Становление института губернаторства в России (первая половина XVIII в.).
  7. §2.Реформа местного управления при Екатерине II.
  8. НОВЫЕ MEXA И НОВОЕ ВИНО (Из истории первых дней судебной реформы)
  9. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ МОСКОВСКОЙ РУСИ ПРИ ПЕРВОЙ ДИНАСТИИ
  10. МОСКОВСКИЕ УЧРЕЖДЕНИЯ В ЦАРСТВОВАНИЕ РОМАНОВЫХ
  11. ПОЛИТИЧЕСКИЕ УЧРЕЖДЕНИЯ РОССИИ В XVIII ВЕКЕ. — РЕФОРМЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО
  12. РЕФОРМЫ АЛЕКСАНДРА I. — ЦЕНТРАЛЬНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ
  13. 1. РЕФОРМЫ B ОБЛАСТИ ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ
  14. § 1. ЮРИДИЧЕСКОЕ ОФОРМЛЕНИЕ САМОДЕРЖАВИЯ И АППАРАТА ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ В ПЕРИОД ПРАВЛЕНИЯ ПЕТРА!
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -