МОСКОВСКИЕ УЧРЕЖДЕНИЯ В ЦАРСТВОВАНИЕ РОМАНОВЫХ

Царствование первых трех царей из дома Романовых, хотя и не составляет новой эры в развитии русских политических учрежде­ний, тем не менее значительно отличается от правления монар­хов первой династии.

Так как бояре, разделившись на несколько партий, не могли со­гласиться на ком-либо из своей среды, а члены высшей аристокра­тии, как князь Трубецкой, приняли сторону второго претендента, то решено было избрать нового царя за границей с условием, что он сохранит не только греческую церковь, но и старое право бояр наравне с царем участвовать в обсуждении и разрешении государ­ственных дел. Это право за время царствования Ивана Грозного и его ближайшего предшественника Василия почти не соблюдалось. По хорошо известному свидетельству одного современника оба эти царя предпочитали совместному обсуждению всех дел с членами высшей аристократии частное совещание с одним или двумя при­ближенными людьми низшего происхождения, достигшими столь высокого положения благодаря совместным трудам или по капризу самодержца, либо же с помощью интриг какого-нибудь темного мо­наха.

Но не одна только Боярская Дума фигурирует в документе, под­лежавшем подписи польского королевича. Одновременно бояре потребовали и общего представительства для всей страны — Зем­ского Собора. В лучший период своего царствования, ознамено­ванный завоеванием Астрахани и Казани и умелым внутренним управлением, Иван Грозный уже созывал соборы из различных вы­борных чиновников, на обязанности которых лежало взимание по­датей, и живших в Москве служилых людей. Но не такого совеща­ния из одних лишь чиновников хотел Курбский, знаменитый про­тивник Ивана Грозного; он желал учреждения в России истинного представительства, вероятно, следуя примеру Польско-Литовского королевства, где подобный институт мирно функционировал. Рус­скому же самодержцу эти ограничения верховной власти казались не менее смешными, чем те, которыми была связана Елизавета Ан­глийская.

7 См. переписку между святыми чудотворцами в Валааме, — политический пам­флет xvi столетия.

нятии этих ограничений, как и недавние сторонники Шуйского, которые и его принудили согласиться на некоторые аналогичные условия.

Вероятно ли при таких условиях, чтобы, выбирая впоследствии царем одного из Романовых, принадлежавших к второстепенным боярским родам и своим возвышением обязанным браку Ивана Грозного с девушкой из их семьи, чтобы участники этих выборов оставили всякую мысль о конституционных гарантиях и об ограни­чении самодержавной власти? Ни в каком случае. И если новейшие русские историки высказывают предположения этого рода, их ги­потеза находится в полном противоречии со свидетельствами того времени, исходящими из русских и иностранных источников. Об­ратимся прежде всего к Котошихину, очень известному эмигранту, жившему в Швеции; в своем сочинении о состоянии России в цар­ствование Алексея, второго царя из дома Романовых, он ясно го­ворит, что это был первый из выбранных царей, не давший ни­какой ограничительной записи, как это делали предыдущие го­судари. «Если же от Алексея, — продолжает тот же автор, — этой записи не требовали, то лишь потому, что каждый знал его тихий нрав». Что касается Михаила, Котошихин говорит: «Хотя он и объ­являл себя самодержцем, он ничего не мог предпринять без совета бояр». Говоря о характере этих ограничений, Котошихин отмечает лишь данное царем обещание не быть ни нетерпеливым, ни же­стоким, «никого не казнить без суда и вины и о всех делах мыс­лить с боярами и думными людьми сообща и без их ведома тайно и явно ничего не делать».

Этим утверждениям тем легче можно поверить, что в описыва­емое время решительно некому было защищать права царя.

Первые годы царствования Михаила, до возвращения из плена его отца, ознаменовались частым созывом соборов и постоянными совещаниями бояр о делах страны. Это также подтверждает, что не­которые условия были поставлены боярами царю и им были при­няты. В течение первой половины царствования Михаила Зем­скими Соборами было обсуждено и решено много важных вопро­сов. Отсутствие денег неоднократно заставляло царя прибегать к помощи займов и принудительным безвозвратным сборам. Был вве­ден, между прочим, постоянный налог на имущество купцов и кре­стьян; новые обложения и сбор безвозвратных ссуд каждый раз по­лучали утверждение Собора. Назначение нового патриарха в 1619 году было также его делом. Летописи говорят нам, что бояре, при­дворные чины и все население Московского государства обратились к Михаилу с просьбой склонить своего отца Филарета к принятию главенства в русской церкви. Два года спустя, в 1621 году, новый Со­бор обсуждал вопрос о том, вести ли России войну с Польшей. Со­словия ответили утвердительно, но недостаток денег и солдат заста­вил правительство отсрочить исполнение этого решения.

Созыв соборов прекратился лишь по возвращении из Польши отца нового государя и возведении его в достоинство первого пред­ставителя православной церкви. Филарету за время его пребыва­ния в Польше, вероятно, пришлось видеть, до какой степени власть короля ограничена там сеймом. Чтобы дать возможность сыну из­бежать той же участи, он, должно быть, убедил его положить конец регулярному созыву Земских Соборов. Вместо одного царя, кон­тролируемого двумя советами — Боярской Думой и представите­лями различных сословий, Россия получила двух монархов. В актах того времени царь и патриарх одинаково назывались «Великими Государями». Оба судили все восходящие к ним дела и приказывали поступать так или иначе согласно с их обоюдным решением. Хотя профессор Сергеевич приписывает это совместное правление пре­красным отношениям, существовавшим между отцом-патриархом и сыном-царем, но одно это не объясняет нам причин, по кото­рым первый представитель московского православия был при­зван играть преимущественную роль в отправлениях верховной власти даже впоследствии. Дело в том, что восстание 1612 года, за­кончившееся отступлением поляков из Москвы и возведением на престол человека истинно русского происхождения, было совер­шено столько же для защиты православия, сколько для сохранения национальной независимости. Настойчивые воззвания патриарха Гермогена из Москвы к причетнику Дионисию и монастырскому эконому Аврааму Палицыну, оба из Троицкой Лавры, требовавшие объединения всех национальных сил для защиты веры и отечества, привели к созданию государства, не менее проникнутого идеей сво­его провиденциального назначения — охранять чистые и всеобщие принципы христианства от искажения их папскими догматами, не­жели идеей империи, совершенно свободной от какого бы то ни было иностранного вмешательства. По этой именно причине впо­следствии, в царствование Алексея, патриарх Никон, вышедший из низших слоев народа, был поставлен на одну ногу с царем, по крайней мере в отношении внешних атрибутов верховной власти. Чрезвычайно поучительно с этой точки зрения недавно опублико­ванное и переведенное на русский язык описание путешествия в Россию Антиохийского патриарха Макария в xvi веке. Автора не­сколько раз приглашали на различные празднества, присутствуя на которых он видел, как царь Алексей подносил патриарху хлеб-соль и собольи меха. «Монарх казался слугою духовных вельмож», — го­ворится в этом описании. «Не удивительно ли слышать, — воскли­цает автор, — как царь, лично поднося эти подарки, обращается к нему с такими словами: “Твой сын, царь Алексей, кланяется твоему святейшеству и подносит тебе то-то и то-то!”». Правда, несколько лет спустя оба верховных владыки начали ссориться. На обратном пути патриарха Антиохийского нагнали царские послы и просили его вернуться назад как можно скорее: они объяснили удивленному архипастырю, что царь поссорился с Никоном и назвал его мужи­ком и незаконнорожденным, на что последний сказал: «Почему ты оскорбляешь меня? Ведь я твой святой отец?» Царь отказался при­знать за Никоном этот титул. Русские историки рассказывают, чем окончилась эта ссора и каких трудов стоило царю взять верх над своим упорным и опасным противником. Оба вынуждены были об­ратиться к суду восточных патриархов, которые окончательно вы­сказались против мнимого бунтовщика, постановив, что патриарх, осмелившийся не покориться царю и изменить старые церковные статуты, должен быть лишен сана. И таким образом человек, пи­савшийся во всех государственных актах «Великим Государем Ве­ликой, Малой и Белой России» — тем же титулом, что и другой Ве­ликий Государь — царь, должен был кончить свои дни в монастыр­ском уединении. Но это еще не было концом патриаршества. Еще в 1667 году иностранные патриархи объявили авторитет царя более высоким в делах политических, а патриарха — в церковных. И уже Петр Великий, желая сосредоточить в своих руках высшую власть в государстве и в церкви, отменил патриаршество, учредив вместо него высшую церковную коллегию, названную Святейшим Сино­дом. В настоящее время это учреждение состоит из часто сменяю­щихся членов высшего провинциального духовенства со светским прокурором во главе; последний назначается царской властью и пользуется правами министра.

В то время как власть патриарха в светских делах должна была уступить место царской власти, Земские Соборы сохранили при Алексее то же значение, каким они пользовались в первые годы царствования его отца. Хотя и не созываемые регулярно они тем не менее давали правительству указания почти по всем вопросам выдающейся важности, каковы война и мир, увеличение налогов и присоединение новых территорий.

В 1632 году война с Польшей потребовала сбора новых налогов. По этому поводу был созван Собор, который дал свое согласие на обложение общим налогом всех сословий в государстве — как куп­цов, так и служилых людей. Но обязательный размер налога для по­следних установлен не был: каждый вносил, сколько хотел. Собран­ные суммы предназначались на жалование войску. В течение сле­дующих двух лет Собор дает царю указания относительно войны и налогов и об отношениях к Польше и крымским татарам. Царь жаловался на дурной прием, оказанный ханом его послу. Высшее духовенство, ответ которого только и сохранился, настаивало на необходимости построить укрепления на южной границе Москов­ского государства — в украинских городах, которые, как Белгород или Воронеж, в течение веков оставались пионерами христианства и культуры в южнорусских степях, периодически подвергаясь та­тарским грабежам.

Два года спустя, вооруженный захват Азова донскими казаками и необходимость войны с крымскими татарами для удержания этого приобретения заставили созвать новый Собор. Он высказался за войну и приказал, поэтому произвести рекрутский набор даже в де­ревнях, расположенных на казенных и на церковных землях.

В 1642 году вопрос об Азове снова явился непосредственной при­чиной созыва представителей сословий. Так как турки не желали оставить крепость в руках казаков, а казаки не могли удержать ее собственными силами, то перед правительством встал вопрос о присоединении Азова к русскому государству, хотя такой акт был связан с риском новой и почти неизбежной войны. Считая необ­ходимым узнать настроение народа, царь призвал в Москву сто де­вяносто пять выбранных сословиями депутатов, не считая Думы и высшего духовенства. Почти все классы общества послали своих представителей, и каждый класс подавал свое мнение отдельно, в тетрадях, скрепленных подписями всех членов данного сословия, тогда как несогласные с общим решением посылали свое мнение в особых тетрадях.

Высшее духовенство, верное своему старому обычаю, говорило царю, что оно совершенно неспособно дать совет по такому во­просу: у него нет, утверждало оно, никаких знаний в подобном деле, составляющем занятие царя и Боярской Думы; его же — ду­ховенства — единственная роль — призывать Божие благослове­ние на царские предприятия. Если царь нуждается в военной по­мощи, оно — духовенство готово принести необходимые и посиль­ные жертвы, чтобы платить солдатам. Большинство московского дворянства высказалось за присоединение: царю следовало удер­жать новоприобретенную крепость, но он должен был просто при­казать казакам продолжать ее оборонять; для оказания же помощи достаточно набрать добровольцев. Некоторые советовали отпра­вить в Азов солдат не только из украинских городов, но и из Мо­сквы. С этой целью следовало набирать всякого рода людей, кроме крепостных и тех, кто потерял свободу за неплатеж долгов. В слу­чае же нужды в деньгах каждое сословие должно было назначить двух или трех лиц, которых бы царь уполномочил собрать допол­нительный налог со всех людей и со всякого имущества, с приказ­ных и с царской свиты, со вдов и сирот, с гостей и купцов и вообще со всех тех, кто не служил в войске.

Некоторые дворяне, между прочим владимирские, просто обе­щали подчиниться царскому приказу, в то же время, отмечая бед­ственное состояние их городов и всего их края, состояние, хорошо, по их словам, известное царю и думным боярам. Гораздо более ре­шительно было заявление дворян некоторых больших городов — Суздаля, Юрьева, Новгорода и Ростова. Они были того мнения, что оставление Азова вызовет небесный гнев. «Царь, — говорили они, — не может оставить в руках неверных святые иконы Иоанна Крести­теля и Николая Чудотворца». Если бы у армии не хватило припа­сов, их можно было бы взять в амбарах, принадлежащих украин­ским городам. Из Москвы можно было бы посылать подкрепления, а издержки по продовольствию армии следовало бы возложить на всю страну целиком, без всяких изъятий. Жалуясь на то, что боя­рам, под видом бенефиций, розданы огромные количества земель, что приказные лихоимством и вымогательством добывают громад­ные суммы денег, которые затем употребляют на постройку обшир­ных зданий и дворцов, посадские люди настаивали на необходимо­сти возложить тяжесть будущей войны на плечи именно этого со­словия и заставить его вооружить солдат; сверх того, они требовали обязательного обложения имущества приказных такою же податью, как и всех других классов в государстве. Те же меры следовало при­нять и относительно духовенства, обязав епископов и архимандри­тов выставлять известное число вооруженных ратников в соответ­ствии с числом принадлежавших им крепостных. Царю следовало издать указ, определяющий число крепостных, которыми мог вла­деть каждый солдат или, вернее, отношение между числом принад­лежащих ему крепостных и требуемой от него службой. Эту пропор­цию должно было строго соблюдать на будущее время, причем не имевшим достаточного числа крепостных следовало получить их в дар от правительства. Деньги на военные нужды, снова настаивали они, могут быть взяты из патриаршей и монастырской казны.

Члены мелкого дворянства или, что то же, военные люди горо­дов Тулы, Коломны, Серпухова, Рязани, Калуги и др. были еще бо­лее определенны в своих требованиях об установлении пропорции между военной службой и числом принадлежавших каждому воен­ному крепостных. Кто имел более пятидесяти рабов, тот был обя­зан служить без жалованья и участвовать в военных издержках, до­ставляя в армию съестные припасы, тогда как имевшие не более этого числа освобождались от последней повинности.

Если мы обратим внимание на «записанные мнения», представ­ленные членами третьего сословия, мы увидим, что они жалуются на бедственное состояние, в которое они впали за последнее время, отчасти потому, что вся московская торговля находилась в руках иностранцев, отчасти же благодаря притеснениям воевод, сменив­ших свободно избранных окружных начальников или губных ста­рост xvi столетия. Тем не менее делегаты гостей и московских куп­цов настаивают на необходимости удержать Азов, в то же время за­мечая, что они не получают от казны земель, что им весьма трудно платить налоги и акцизные пошлины, и, вообще, убеждая царя в невозможности для них вынести повышенное обложение.

«Памятка» сотников и начальников сотен и черных городов, — название, под которым следует понимать представителей сельского населения, — содержит приблизительно те же жалобы и одинако­вые пожелания. Народ истощен налогами, барщиной, военной службой и т.д.; он сильно также пострадал от пожаров; воеводы ра­зоряют его незаконными поборами; его положение до того бед­ственно, что многие убегают, покидая свои дома и землю. К сожа­лению, заключительная часть этого чрезвычайно интересного до­кумента до нас не дошла.

Общее впечатление, получаемое из чтения записок или пети­ций этого Собора таково: хотя все сословия были единодушны в своем патриотическом желании удержать новоприобретенную крепость, тем не менее они не считали себя в силах вынести рас­ходы на новую войну с турками. И разделяя их опасения, царь не решился взять на себя ответственность и послал казакам приказ уйти из крепости.

Собор 1642 года был последним в царствование первого Романова.

Хотя как прямой наследник Михаила Алексей Михайлович всту­пил на престол без всяких предварительных соглашений со своим народом, тем не менее был созван Собор для утверждения акта его коронования. Это произошло в 1645 году. Четыре года спустя Со­бор созван был снова для оказания правительству помощи в важ­ном деле составления свода законов. Новейшие исследователи об­наружили тот факт, что представленные на этом Соборе петиции дали немало важного материала для преобразования русского за­конодательства и что их влияние можно проследить на всем Уло­жении Алексея. В следующем году правительство опять созывает Собор для обсуждения вопроса о подавлении мятежей в различ­ных частях империи и особенно в Пскове. Собрание посоветывало мягкое отношение с бунтовщиками, и правительство поступило со­гласно этому указанию.

В 1651 и 1653 годах Собор высказался за присоединение Малорос­сии. Эта страна освобождена была от поляков казацким гетманом Богданом Хмельницким, который немного времени спустя предло­жил ее русскому царю. Можно было опасаться, что принятие этого предложения вовлечет Россию в новую войну с Польшей. Поэтому решение Собора 1651 года имело условный характер: если Польша согласится на требования царя, Россия должна была воздержаться от присоединения; в противном случае следовало, несмотря на риск новой войны, взять христиан под покровительство православного царя. Три года спустя, когда польский король, Ян Казимир, заклю­чил формальный союз с исконными врагами России — шведами и крымскими татарами и когда в неизбежности войны не могло поэ­тому быть никаких сомнений, Собор смело предложил царю при­нять гетмана и его казаков «под свою высокую руку с их городами и землями для защиты истинной православной церкви». Делегаты говорили, что они готовы воевать с польским королем и положить свою жизнь за царскую честь.

Собор 1653 года был последним общим собранием сословных представителей при Алексее. Следуя примеру своих предшествен­ников, царь несколько раз созывал также представителей одного какого-нибудь сословия для обсуждения дел, непосредственно ка­савшихся последнего. Подобное совещание имело место в Москве в 1617 году. Состояло оно, главным образом, из московских купцов и было созвано для ознакомления правительства с мнением русских торговцев о том, следует ли разрешить английским купцам, торго­вавшим в Москве, и их главному агенту, Джону Меррику, предпри­нять разведки в целях отыскания нового пути в Китай и в Индию «по реке Оби». Большинство делегатов отнеслось к проекту враж­дебно.

То же чувство неприязни к иностранцам проявилось в 1626 году, когда ввиду ходатайства некоторых английских купцов о позволе­нии им вести торговлю с Персией члены корпорации гостей и мо­сковских купцов настаивали на необходимости сохранения за ними исключительного права на закупку в Астрахани персидских това­ров. Большинство купцов объявило себя не в силах выдержать кон­куренцию иностранных торговцев и даже меньшинство было того мнения, что если бы занятие их промыслом и было разрешено ан­глийским купцам взамен значительных пошлин, платимых ими в казну, эта свобода не должна была распространяться на торговлю русскими товарами. В 1667 году те же московские купцы, спрошен­ные Алексеем, решительно воспротивились ходатайству армян­ских купцов о разрешении им свободной торговли персидскими товарами и просили правительство не подвергать опасности оте­чественную торговлю допущением иностранной конкуренции. Спу­стя десять лет московские купцы были созваны вместе с предста­вителями сотен и черных деревень, чтобы высказаться о причинах повышения цен на хлеб. Они жаловались на существование скуп­щиков и требовали воспрещения этого промысла на будущее время. Они говорили также о громадном вреде, причиненном земледелию недавними войнами. Увеличение числа винокурен также было от­мечено, как одна из главных причин дороговизны хлеба.

В 1681—1682 годах были созваны служилые люди вместе с Думой для преобразования военной администрации. Это и есть тот па­мятный Собор, который отменил старый обычай раздачи первых мест в армии не по личным заслугам, а на основании положения, занимаемого родом, и количества времени, которое последний служил государству; этот же Собор приказал сжечь родословные книги. Последние случаи созыва русских Соборов относятся к пе­риоду внутренних смут, последовавшему за смертью царя Феодора. Собор 1682 года, на который были приглашены исключительно жители Москвы, высказался за переход вакантного трона к млад­шему сыну Алексея, будущему императору Петру Великому. Спустя несколько месяцев партией, сочувствовавшей политическим пла­нам царевны Софьи, сестры Петра Великого, был созван новый Собор, по своему составу еще менее предшествовавших отвечав­ший идее всеобщего представительного собрания; он потребовал разделения верховной власти между двумя братьями Феодора — Пе­тром и Иоанном. Действительным же правителем империи стала с этого времени царевна Софья. И на этот раз также была представ­лена только Москва, хотя акты и говорят о присутствии делегатов от всех провинций и городов империи.

Последний Земский собор относится к 1698 году. Он был созван для суда над царевной Софьей, которая, в отсутствие Петра Вели­кого, находившегося в западноевропейских странах, пыталась с помощью стрельцов занять престол. Из писателей того времени об этом Соборе упоминает лишь один немец Корб, секретарь не­мецкого посольства. По его словам, молодой государь потребовал, чтобы от каждого сословия, начиная с самых высших и кончая са­мыми низшими, присутствовало по два делегата. К сожалению, до нас не дошло никаких сведений о решении, принятом этим якобы общим представительным собранием русского народа.

Один факт особенно заслуживает нашего внимания: Соборы никогда не были отменены законом. Они просто перестали созы­ваться совершенно так же, как перестали созываться Генеральные Штаты Франции с начала xvii века (1613 год) до конца xviii. Следо­вательно, никакой законодательный акт не препятствует новому созыву земских представителей. Если бы нынешний император их созвал, он, делая это, находился бы в полном согласии с первыми основателями его династии, а также с обещаниями, заключавши­мися в Великой Хартии первого Романова.

Мы оставим теперь политическую историю старых русских пар­ламентов, чтобы познакомиться с их внутренним устройством. Как мы видели, xvii век внес полное изменение в их состав. В царство­вание Ивана Грозного в Соборах представлены были лишь классы административный и военный. Начиная с периода междуцарствия, Соборы составляются из всех и различных сословий. На них пред­ставлены следующие классы населения: высшее духовенство, выс­шее дворянство, низшее духовенство и мелкое дворянство или, что то же, класс министров или рыцарей, как тогда говорили, три гиль­дии московских торговых людей, посадские люди различных город­ских округов и, два раза — в 1614 и 1682 году, сотни и черные сло­боды, что на техническом языке того времени означало крестьян, поселившихся на государственных землях. Крепостные и те, кто по­терял личную свободу за долги или по какой-нибудь другой при­чине, никогда не пользовались правом представительства. Армия часто была представлена делегатами регулярных полков, такими как стрельцы, и некоторых войск нерегулярных, например каза­ков. Чрезвычайная обширность русского государства и в силу этого отдаленность некоторых городов от столицы были естественным препятствием для присутствия на Соборе некоторых делегатов. Именно по этой причине сибирские города оставались непредстав­ленными. Другие же города, менее отдаленные, были освобождены от обязанности выбирать делегатов ввиду плохого состояния дорог и трудностей, даже опасностей путешествия. Некоторые считали представительство тяжелым бременем ввиду расходов на проезд и на содержание делегатов; поэтому они поступали точно так же, как средневековые английские города и селения, которые при Планта- генетах старались всякими средствами избежать обязанности по­сылать своих представителей. Число делегатов от каждого избира­тельного округа не было точно обозначено. Обыкновенно призыв­ные грамоты говорят о двух, либо трех.

Избирательный округ состоял обыкновенно из города и его при­городов. Большие города, как Новгород, разделялись на несколько округов; в Новгороде их было не менее пяти. Столица была широко представлена делегатами мелкого дворянства, трех московских ку­печеских гильдий и сотен с черными слободами.

Призывные грамоты посылались воеводам или губернаторам про­винций и губным старостам — выборным начальникам округов.

Чтобы дать ясное представление о способе производства выбо­ров, приведем содержание одной из таких призывных грамот, по­сланной в 1619 году: «Именем царя Михаила приказывается воеводе Устюжны, по имени Бутурлину, избрать от духовенства одного или двух человек и от детей боярских двух человек и двух других от по­садских людей. Эти люди должны быть состояния достаточного и разумными, способными изложить обиды, притеснения и разоре­ние, им причиненные. Список выбранных должен быть отправлен воеводой в Москву с таким расчетом, чтобы прибыть туда не позже Николина дня (свт. Николая)».

Получив подобную грамоту, воевода или губной староста немед­ленно созывали избирателей и приказывали им приступить к вы­борам делегатов; производило их каждое сословие отдельно. В от­вет на полученную грамоту воевода посылал подробный рапорт об избирательном производстве. Несколько таких чрезвычайно инте­ресных документов были найдены в архиве Министерства юстиции в Москве. Профессор Лашкин опубликовал значительное их число в своих ценных «Материалах по истории соборов» и на основании этих документов можно сделать заключение, что выборы обыкно­венно производились самими сословиями без вмешательства во­евод. «Воронежское дворянство, — говорит воевода этого города, князь Алексей Кропоткин, в 1651 году, — избрало из своей среды двух человек — Трофима Михнева и Феодора Филиппова; посадские люди только одного — по фамилии Сахаров; и я, холоп Вашего Ве­личества, послал Вам этих трех человек в Москву». Действия во­евод, которые сами назначали депутатов вместо обращения к из­бирателям были несколько раз признаны неправильными. Таков, например, случай с воеводой города Крапивны, неким Астафье­вым. В посланной ему от имени правительства грамоте заключа­ется строгий выговор за то, что он плохо понял данное ему прика­зание: «Дворянство было приглашено избрать из своей среды до­брого дворянина и никто не уполномочил вас назначить делегата по собственному усмотрению».

По общему правилу, делегат принадлежал к одному сословию с избирателями; но иногда случалось, что вследствие малого числа людей, способных взять на себя бремя представительства, обязан­ности делегата возлагались на членов другого сословия. Губные старосты и воеводы неоднократно отмечают факты вроде следу­ющих: в 1651 году звенигородский староста Елеазар Марков заяв­ляет в письме на имя царя, что избрать делегатов от посадских лю­дей оказалось невозможным, так как наиболее видные члены этого сословия были заняты каменными работами в Сторожевом мона­стыре, отбывая обязательную государственную оградную повин­ность; другой староста, Кропивенский, писал около того же вре­мени, что в его округе число посадских людей не превышало трех; все они были очень бедны и зарабатывали свой хлеб чисткой чужих дворов. Поэтому для представительства их на Соборе он счел более удобным назначить одного почтенного человека.

Обыкновенно делегаты получали от своих избирателей инструк­ции, называвшиеся наказами, в которых избиратели излагали свое мнение по главным вопросам, подлежавшим обсуждению Собора. К сожалению, ни один из документов этого рода не сохранился и об их существовании мы узнаем лишь из случайных упоминаний в других современных им документах. Говоря о делегатах, созванных на Собор 1613 года, хартии того времени ясно утверждают, что де­легаты привезли с собою в Москву полные инструкции — договоры — касательно избрания царя.

Делегаты получали от своих избирателей запасы, необходимые на все время их пребывания в Москве. Тем не менее они очень ча­сто просили у правительства денег на покрытие своих расходов. Этот факт неоднократно упоминается в документах того времени.

Призывные грамоты не содержат никаких указаний относи­тельно размеров имущества, владение которым дает право на изби- рание делегатом; они лишь рекомендуют избирать «добрых выбор­ных, людей умных и богатых, привычных к обсуждению государ­ственных дел». Этим не предполагалось требование от делегатов знания правил грамматики или умения правильно подписать свое имя на протоколах Собора. Число неграмотных было довольно ве­лико даже до Собора 1649 года, и они встречались не только среди мелкого дворянства и представителей городов, но и среди бояр; но среди высшего духовенства неграмотных не было.

Обычным местом собрания был дворцовый зал, называвшийся Грановитой Палатой. Иногда Собор заседал во дворце патриарха или в Успенском соборе. Сессия открывалась либо самим царем, либо, чаще всего, одним из его секретарей, который письменно или в речи излагал мотивы созыва Собора и вопросы, подлежав­шие его обсуждению. Чтение этого обращения происходило в при­сутствии всех делегатов, всех членов Боярской Думы и духовного синода. Вслед за тем происходило разделение по сословиям, каж­дое из которых обсуждало поставленные правительством вопросы отдельно. Результаты совещания представлялись царю в письмен­ном виде каждым сословием отдельно. Эти документы составля­лись особыми секретарями, назначенными с этой целью собрани­ями различных сословий. Только в двух случаях — в 1649 и 1682 го­дах — члены Собора заседали двумя палатами — верхней и нижней: первую образовали Дума и высшее духовенство, вторую — предста­вители низших сословий. Но обычай, по которому каждое сословие совещалось отдельно, проявился даже и в этих двух случаях: верх­няя и нижняя палата подразделились на столько секций, сколько было сословий.

Отвечая на правительственные вопросы, делегаты очень ча­сто высказывали свое собственное отношение к направлению рус­ской политики. Они горько жаловались на несправедливости, тво­римые народу правительственными чиновниками и судьями, ука­зывали на необходимость улучшения всей гражданской и военной администрации и в своих челобитных настаивали на обязательном введении некоторых улучшений в действовавшие законы. Крупная роль, сыгранная этими челобитными в деле кодификации русских законов, ознаменовавшем царствование Алексея Михайловича, вполне выяснена новейшими исследователями — особенно Дитя- тиным, Загоскиным и Латкиным.

Решения, принятые различными сословиями, соединялись в конце сессий в один общий документ, известный под именем Зем­ского Приговора. Несколько документов этого рода сохранились до наших дней. Они скреплены обыкновенно печатями царя, патри­арха и высших сословий. Что же касается сословий низших, то их члены в знак согласия целовали крест.

Ознакомившись, таким образом, с политической историей и внутренней организацией Земских Соборов, рассмотрим те функ­ции, которые ими выполнялись. Иностранные дипломатические агенты и между ними знаменитый Флетчер — указали некоторые слабые пункты в организации русских представительных собра­ний, помешавшие последним подняться до уровня английских пар­ламентов. Флетчер вполне справедливо отмечает, что члены Со­бора не имели права инициативы представления законопроектов. Из этого не следует, будто инициатива всех реформ могла исходить только от правительства: неоднократно случалось, что сословия ка­сались в своих жалобах таких вопросов, которые не были упомя­нуты в тронной речи и требовали проведения таких реформ, ко­торых правительство не имело в виду. Но их право обращения к престолу с петициями не шло далее такого же права французских Генеральных Штатов. Как и последние, Соборы не могли сами осу­ществлять свои решения — и по той же причине, которая препят­ствовала Генеральным Штатам взять законодательную власть в свои руки. Право инициативы в реформах, которым английский парламент стал пользоваться при королях из Ланкастерского дома, оставалось совершенно неизвестным во Франции, как и в России. В то время как английский парламент заменил петиции биллями, французские Штаты продолжали представлять свои cahiers de dole- ances, оставляя правительству право совершенно не считаться в своих ордонансах с этими просьбами. То же самое происходило и в России, где новые законы вводились непосредственно царем и его думой, а земский приговор в течение долгих лет оставался без всяких последствий.

Если в области законодательства Соборы играли лишь второ­степенную роль, то еще менее слабое влияние оказывали они на государственную машину. Нельзя указать ни одного случая, когда бы царские советники были смещены или впали в немилость по желанию Собора. Московское правительство совершенно не было, правда, правительством парламентарным. Из этого тем не менее не следует, что Земские Соборы не имели ничего общего с англий­ским парламентом или с французскими Генеральными Штатами. Не нужно забывать, что в средние века Европа, вообще, не знала парламентарного образа правления, и такие представительные со­брания, как Безумный Парламент в Оксфорде или революцион­ные Генеральные Штаты Франции 1355 года, пытавшиеся учредить нечто вроде кабинета, были лишь исключениями. Хотя Собору не принадлежало право настаивать на обязательном приглашении в царский Собор тех или иных лиц, роль его в общей политике страны была огромна. Мы имели уже случай показать, что вопрос о войне и мире решался согласно с его мнением. Оставление Азова и присоединение Малороссии также имели место в полном соответ­ствии с его желаниями. И хотя Собору было отказано в праве вы­бора министерства, но он пользовался правом гораздо более важ­ным — правом избрания царя. В этом отношении ему не приходилось завидовать ни английскому парламенту, ни французским Генераль­ным Штатам.

Пока новая династия Романовых оставалась верна обязатель­ствам, принятым на себя царем Михаилом, т.е. в течение первой половины xvii века голосование налогов было в такой же мере функцией русского представительного собрания, в какой оно со­ставляло функцию английского и французского, германского и ис­панского собраний. В течение большей части царствования пер­вого Романова ни один налог, ни один дарственный сбор не взи­мался без согласия Собора. Такое строгое соблюдение его прав в области финансов требовало периодического созыва делегатов, со­вершенно так же, как это стало необходимым в Англии задолго до введения трехлетних и семилетних парламентов. За исключением указанного выше периода Соборы созывались нерегулярно и лишь тогда, когда правительство имело в них нужду. Как и другие предста­вительные собрания, они созывались и распускались государем и не имели права собираться по собственной инициативе.

Чтобы составить себе представление о том, что дали России Зем­ские Соборы, мы должны изучить их роль в устранении админи­стративных злоупотреблений и преобразовании суда. Вспомним, как часто они восставали против олигархического правления бояр, против деспотизма воевод, против развращенности и лихоимства московского чиновничества. Вспомним, сколько раз они выступали защитниками правосудия и равенства, борясь против системы су­дебной неприкосновенности, против ничем не оправдываемой раздачи казенных земель и против податных изъятий, которыми пользовались дворянство и духовенство. И нам нетрудно будет при­знать, что их влияние было действительно благотворно. Несколько раз им выпадала честь участвовать в крупных административных и судебных преобразованиях, как например в кодификации законов и отмене местничества. Внешняя политика также неоднократно обсуждалась соборами — с пониманием дела, со здравым практиче­ским смыслом. Их религиозные и патриотические чувства не засло­няли перед ними опасностей новой войны и необходимости остав­ления приобретения, совершенного без всякого труда. С другой стороны, естественное отвращение к новым налогам не помешало им протянуть руку помощи братьям-православным, когда послед­ние боролись за свое освобождение от религиозных преследова­ний католической Польши. Хотя они и воспротивились возможно­сти присоединить Азов, тем не менее в другом случае эти же пред­ставители великорусского народа открыто выразили свое желание объединиться с Малороссией, несмотря на риск новой войны, не­избежно связанной с увеличением налогов. В Смутный Период они явились защитниками национальной идеи, сопротивляясь всякой политической комбинации, которая могла бы завершиться подчи­нением России иностранному государю. В злополучные дни, когда столько провинций было занято польскими солдатами, когда бояре наполовину склонялись в пользу польского королевича Владислава, когда Новгород отдельно заключил мир со шведами и был готов признать сомнительные права шведского претендента, политиче­ское единство России нашло себе защитников лишь в рядах низших сословий, представленных на Соборе.

История былых русских парламентов представляет, конечно, меньше драматического интереса, нежели история английских парламентов или французских Генеральных Штатов. Очень редко случалось, чтобы между различными сословиями, созванными на национальное собрание, вспыхивали раздоры. Не было на них ни грубых нападок, с какими делегаты дворянства обрушивались на третье сословие на собраниях Генеральных Штатов 1613 года. Не было и союзов или соглашений между сословиями, вроде тех, которые не раз давали возможность английским баронам и burgess одерживать над королем явную победу. Язык, который употребляли русские представители в обращении к государю, был скромен и ино­гда даже с рабским оттенком: они обыкновенно называли себя «хо­лопами Его Величества». Но, делая это, они никогда не забывали своих обязательств по отношению к избирателям, обязательств, состоявших прежде всего в том, чтобы открывать правительству глаза на «все несправедливости, грабежи и притеснения, соверша­емые его чиновниками». Это — подданные, сознающие свой долг перед государем и страною, готовые пожертвовать жизнью и иму­ществом на защиту действительных интересов отечества; но это не рабы, боящиеся открыть рот или оскорбить слух монарха искрен­ним рассказом о своих обидах. Их преданность царю равна их пре­данности греческой церкви: они православные и потому готовы от­дать свою кровь на защиту своей веры, наивно воплощаемой, ка­кой это иногда бывает, в изображениях святых. Но они нисколько не склонны к клерикализму и не видят ничего дурного ни в обложе­нии духовенства налогами, ни даже в секуляризации их имущества в пользу страны или в пользу военного сословия. Так как члены Со­боров и сами были неграмотны, то нисколько не удивительно, что они не принимали никаких мер для увеличения числа школ и вос­питательных заведений. По всей вероятности, это единственные представительные собрания, ни разу ни слова не сказавшие о науке и просвещении. И именно невежеством членов объясняются, глав­ным образом, столь малорациональные взгляды Соборов на торго­вые сношения с иностранными государствами; неудивительно, что вся торговая политика сводилась в их представлении к ограниче­нию конкуренции со стороны восточных и западных купцов.

Кроме Собора, царю в его правительственной и судебной де­ятельности помогала, в качестве постоянного совещательного утверждения, Боярская Дума. Русские и иностранные современники одинаково свидетельствуют, что, начиная с Алексея, цари стали реже созывать думу, решая время от времени весьма важные во­просы единолично или же по совету не только членов Думы, но и людей, к этому учреждению не принадлежавших. Об этом ясно го­ворит англичанин Флетчер, который является, быть может, лучшим знатоком России времен Алексея. Его свидетельство подтвержда­ется Котошихиным, который, в общем, довольно неблагосклонен к людям, составлявшим Думу. По его словам, они заседали, свесив головы и не раскрывая рта. Общая формула принятых царем реше­ний упоминает, либо, что бояре присутствовали на дебатах, либо же, что они ответили на вопрос, предложенный царем. Что каса­ется компетенции Думы, то она сильно менялась в зависимости от потребностей момента. В правление Михаила бояре, заседавшие в совете, призывались обыкновенно к отправлению обязанностей верховного суда. В качестве судей они не только имели совещатель­ный голос, но и постановляли решения в отсутствие царя.

С другой стороны, в правление Алексея, второго царя из дома Романовых, получила начало некоторая иерархия между различ­ными высшими правительственными учреждениями или прика­зами, и одна лишь Дума имела право заседать без царя в «золотой комнате» и решать там вопросы внутреннего управления, которых приказы не смели касаться по собственной инициативе. Эти адми­нистративные вопросы обыкновенно обсуждались не всей Думой, а лишь теми из ее членов, которых царь специально назначал к уча­стию в таких совещаниях и которые одни только и составляли рас- правную палату. Их ведению подлежали дела, не предусмотренные законом или же возбуждавшие сомнение в правильном его толко­вании. На рассмотрение этого маленького совета поступали также все вопросы, по которым не могло состояться единогласное реше­ние членов приказа. Таким образом, в России, как и в других евро­пейских странах, совет монарха — curia regis заключал в себе заро­дыши верховного суда и высшего административного учреждения. И то, и другое учреждение находились в руках русского дворянства, которое также заведывало различными приказами и таким обра­зом направляло и разрешало самые разнообразные государствен­ные дела. Членам того же дворянства царь поручал командование армией; последняя была составлена преимущественно по образцу феодальных войск, служба которых оплачивалась не столько день­гами, сколько дававшимися в пожизненное владение землями. На­конец, дворянам же было поручено и управление провинциями. Никто, кроме дворянина, не мог быть воеводой и, в качестве тако­вого, добывать средства к жизни путем постоянного вымогатель­ства различных приношений. Слово «кормление» достаточно крас­норечиво само по себе, и при виде воеводы, просящего у царя на кормление город или провинцию, не остается сомнения, что лихо­имство законное предшествовало в русской истории лихоимству незаконному, еще и ныне распространенному.

Так как дворяне, которым царь поручал заведывание админи­стративными и судебными делами своего государства, не отлича­лись ни образованием, ни особенным вниманием к делам, то в по­мощь им назначались несколько главных дьяков и более или менее значительное число писцов. Сверх того, множество неофициаль­ных писцов, неимущих грамотеев, добывали себе средства к жизни составлением частных актов, вроде прошений в суд от истца или возражений ответчика; ибо, по господствовавшей в судах того вре­мени формалистской системе весь процесс целиком производился письменно. Когда царь желал назначить кого-либо в ту или иную специальную отрасль администрации или суда, он издавал приказ, объявлявший, что такому-то лицу предписано впредь заниматься такими-то делами. Но так как для одного человека там бывало слиш­ком много дела, то в помощь ему назначались два или три дворя­нина из низшего слоя, сверх одного или нескольких дьяков, заня­тых письмоводством. Различные присутственные места, созданные таким образом и известные под именем приказов, имели свой осо­бый бюджет. Ввиду этого некоторые налоги или государственные монополии передавались исключительно тому или иному приказу.

В распределении государственных дел между приказами неза­метно никакой идеи о строгом разделении функций между чинов­никами сообразно с логическим разделением всей сферы внутрен­него управления на разнообразные и отличные друг от друга от­расли. Таким образом, несколько отдельных и независимых друг от друга приказов занимались финансовыми и военными делами, а новоприобретенные области, как Казань, получали особое управ­ление вместо того, чтобы их дела ведались вместе с делами осталь­ного государства. Чтобы показать на примере, как были образо­ваны приказы, перечислим некоторые из них. Приказ Большого Дворца заведывал снабжением царского двора хлебом, медом, пи­вом и вином и управлял посадами и деревнями, принадлежавшими казне; таким образом, он исполнял и судебные обязанности, раз­решая гражданские тяжбы жителей этих посадов и деревень, по крайней мере — пока для этой цели не был учрежден особый суд­ный приказ Большого Дворца. Этому приказу принадлежало также право назначения воевод во все зависевшие от него города. Осо­бенно странно, что тому же приказу были подведомственны все гражданские интересы духовенства как белого, так и черного; под последними разумелось духовенство монашеское. Все гражданские тяжбы духовенства разбирались этим приказом, по крайней мере до 1640 года, когда был учрежден новый приказ — Монастырский; од­нако последний просуществовал лишь до 1677 года и был снова при­соединен к приказу Большого Дворца. Если прибавить, что время от времени учреждался специальный приказ для снабжения дворца хлебом, другой — для наблюдения за производством серебряной и золотой посуды к царскому столу и церковной утвари, а третий — для своевременного служения панихид по покойным царям, вели­ким князьям и членам царствовавших домов, то ясно станет, какая царила путаница в распределении функций между этими учрежде­ниями.

Нам незачем приводить список хотя бы важнейших из приказов. Достаточно будет отметить, что особый Посольский приказ ведал дела по дипломатическим сношениям, как и с агентствами других стран, учрежденными в России. Возбуждался ли вопрос о разреше­нии иностранцам въезда в Россию или о разрешении русским вы­езда из нее — оно подлежало компетенции названного приказа. Он же являлся и чем-то вроде высшего почтового управления, так как почта находилась в руках иностранцев и функционировала лишь по большим дорогам, ведшим за границу. Назначение пожизненных бенефиций в вознаграждение за военную службу было сосредото­чено в руках другого специального приказа — Поместного. Заведы- вание армией было разделено между большим числом учреждений этого рода: одно ведало стрельцов — постоянное пехотное войско, созданное во времена Василия iii, другое — недавно — в царствова­ние Алексея — образованную кавалерию, еще два других — легкие казачьи войска и иностранные полки, находившиеся на русской службе, и т.д. Равным образом, и финансовое управление находи­лось в ведении нескольких приказов и одного специального — так называемой Большой Казны. Кроме того, некоторые отдельные про­винции, как Сибирь, Малороссия и прежнее Казанское царство на­ходились в заведывании особых приказов. Этих кратких указаний об организации русских приказов вполне достаточно, чтобы пока­зать отсутствие строгого разделения функций финансовых, адми­нистративных и судебных в течение xvii века, хотя некоторые при­казы — например так называемый Разбойный, уже имел вид уголов­ного суда для тяжких преступлений.

Обратимся теперь к низшим и подчиненным судам. Со времен Ивана Грозного уголовные преступления разбирались в первой ин­станции выборными судьями округов, называвшимися старостами; позже компетенция этих судей была распространена, по крайней мере в городах, и на гражданские дела. Но выборные судьи жили не жалованьем, а вознаграждением с тяжущихся, и потому стали вскоре столь же вредными и ненавистными, как и служившие по назначению воеводы. Впрочем, система разрешения гражданских споров выборными судьями применялась, по-видимому, не осо­бенно строго, иначе бы члены собора 1642 года не жаловались на то, что их разоряют воеводы, назначенные в города вопреки суще­ствовавшему некогда обычаю посылать их только в пограничные крепости. И если вспомнить, что уголовное правосудие, отправляв­шееся воеводами и их дьяками, было столь же бесчеловечно, как и во всей остальной Европе того времени, то нечего будет удив­ляться бесконечным жалобам на обращение с виновными и нена­висти простого народа к русским боярам, занимавшим судебные должности. Смертная казнь, например, назначалась не только за убийство, но и за всякие государственные и религиозные престу­пления: фальшивомонетчикам вливали в горло расплавленный ме­талл; а преступивших словом против особы царя наказывали кну­том и отрезали им язык.

Усилению ненависти простого народа к высшим классам способ­ствовало в эту эпоху еще и то обстоятельство, что русское дворян­ство при прямой поддержке царя завершило столетний процесс превращения русского крестьянина из свободного земледельца в раба. Этот вопрос, заслуживающий специального изучения, не может быть изложен здесь с необходимыми подробностями. Мы ограничимся кратким указанием тех фактов, которые вызвали уни­чтожение некогда существовавшего права сельских арендаторов быть выкупленными в случае замедления в платеже арендных де­нег каким-нибудь соседним дворянином, переселявшим их затем на свои собственные земли. Обыкновенно этим обычным правом пользовались наиболее богатые из дворян. Поэтому неудивительно, что, желая оградить интересы менее богатых, правительство огра­ничило право крестьян переходить от одного помещика к другому одним определенным днем по окончании жатвы — Юрьев день — и разрешило помещикам искать беглого крестьянина в течение пяти лет со времени его побега.

Меры этого рода были приняты в конце xvi столетия, когда Бо­рис Годунов, избранный впоследствии на царство, был всевласт­ным правителем страны при неспособном сыне и преемнике Ивана Грозного. Поэтому неудивительно, что в смутное время рус­ские крестьяне решили выставить и своего претендента; тако­вым был самозванец Болотников. Он не внушал никакого доверия ни высшим сословиям, ни средним, но — по документам того вре­мени — за него стояли беглые крепостные крестьяне и недоволь­ное население пограничных городов. Казаки и стрельцы также в числе первых оказали ему поддержку. Говоря в своих проповедях о разосланных новым претендентом грамотах, патриарх Гермоген сообщает, что в них заключался приказ всем боярским крепостным убивать своих господ и истреблять их семьи. Болотников обещал, что боярские имения и бенефиции перейдут в руки простого на­рода и что крестьяне наравне с другими получат право быть вое­водами и дьяками. По так называемым Никоновым летописям эти обещания легко нашли себе веру. Жители городов захватили бояр и бросили их в тюрьму; их дома подверглись разрушению, их иму­щество — грабежу, их женщины — насилию. Предводительствуемые Болотниковым, который сам был беглым крепостным, отряды бун­товщиков подступили к самой Москве. Другие отряды составились из финских инородцев, известных под именем мордвы и восстав­ших оттого, что русские колонисты и служилые люди завладели их лучшими землями; они охотно стали под знамя четвертого претен­дента, терского казака, выдававшего себя за Петра, сына царя Фе­одора. Все эти отряды были, разумеется, в конце концов уничто­жены, но сам факт восстания крестьян по призыву претендента для протеста против общественного строя страны внушал сомне­ния насчет возможности доведения до конца закрепощения кре­стьян. К несчастью, Романовы не обратили никакого внимания на это предостережение и царь Алексей ввел в Уложение главу, по ко­торой запрещалось кому бы то ни было принимать на свои земли беглых крестьян; предельный срок, по истечении которого вла­дельцы теряли право требовать обратно своего крепостного, был, таким образом, отменен.

До какой степени простой народ был возбужден тем злом, ко­торое причинял ему социальный и политический гнет высшего дворянства, показывает необычайная быстрота, с какою бунт дон­ского казака Степана Разина, в царствование Алексея, превратился в массовое восстание всех угнетенных, начиная с рабов и крепост­ных, продолжая приволжским населением и кончая казаками, со­ставлявшими гарнизон в некоторых пограничных городах. Глава бунтовщиков так говорил людям, которых он звал в свое войско: «Я пришел бить бояр да богатых, но я друг всех бедных и простых». Этим очень хорошо объясняется общий характер восстания или, вернее, ряда восстаний, связанных с именем Разина. Начались они в 1668 году экспедицией на стругах на восточный берег Каспийского моря, откуда атаман вернулся, нагруженный добычей, и откуда ему дали вернуться, несмотря на совершенные им и увенчавшиеся успе­хом нападения на некоторые стрелецкие полки и царицынского во­еводу. Хотя и прощенный царем, Разин тем не менее и в следующие годы продолжает нарушать народное спокойствие и подготавли­вает новый набег, еще более значительный. Тем, кто раскаивался в своем присоединении к нему в предыдущий раз, он обыкновенно говорил: «Вы сражаетесь за этих изменников-бояр, я же с моими казаками за великого государя, царя». Во время второго восстания, исподволь подготовленного, Степаном были взяты города Цари­цын и Астрахань. Воевода, князь Прозоровский, и архимандрит — оба были казнены: их сбросили с верхушки соборной колокольни.

Оттуда Разин направился вверх по Волге. Как только он пока­зался под Симбирском, жители открыли городские ворота; но Кремль оборонялся от нападавших стрельцами и воеводой. Целый месяц глава мятежников оставался перед этой деревянной крепо­стью не будучи в состоянии ни взять ее приступом, ни сжечь, но все это время его армия увеличивалась толпами рабов, крепостных и местных инородцев — черемисов, чувашей и мордвы. Хотя войско, посланное из Казани под начальством Барятинского, и одержало над этими толпами решительную победу, тем не менее восстание еще не было подавлено. Разосланные Разиным грамоты возымели свое действие на местное население, как и на крепостных, припи­санных к монастырям и епархиям. Вследствие этого была захва­чена и разграблена Макарьевская лавра, куда многие богачи спря­тали свои сокровища. Одновременно в частных владениях князя Одоевского, расположенных в Пензенской и Тамбовской губер­ниях, восстание сделалось всеобщим. Очень часто во главе взбун­товавшихся крестьян становились священники, как например свя­щенник Савва в Темниковском уезде.

В конце концов, воеводы подавили восстание страшной рез­ней. Отрезав бунтовщикам руки и ноги, они разослали их объя­вить и наглядно показать жестокую участь, ожидавшую всех, кто вздумает присоединиться к Разину. Последний же снова убежал на Дон, но был на этот раз выдан атаманом небунтовавших казаков. Ужасная участь ожидала его в Москве. После бичевания и пытки огнем его подвергли новому мучению: холодная вода капля за ка­плей падала на его предварительно обритую голову; лишь спустя несколько дней он, еще живой, был четвертован, а внутренности его брошены собакам. Несмотря на все эти пытки, бояре не могли вырвать у Степана перед смертью признания, куда он скрыл свои сокровища. Мятежник умер, ни одним словом не обнаружив сво­его страдания.

Разин вел войну с боярами. На этих же бояр указывали, как на виновников того, что приднепровские казаки, насильственно от­делившиеся от Польши и заключившие с Россией договор о под­данстве при Богдане Хмельницком, нарушили свою присягу при следующем гетмане Выговском. Последний утверждал, что боярин Шереметев, присланный в Малороссию царем Алексеем, вымогал бесчисленные суммы денег и назначал в города воевод без предва­рительного соглашения с гетманом.

Но не только в делах гражданской администрации причиняло существенный вред стране аристократическое правление бояр и дворян. Сохранение феодально-аристократической организации армии угрожало в то же время самой безопасности и независимо­сти русского государства.

В смутное время в войне с Польшей и Швецией Россия далеко не имела успеха. Тщетно, уступая влиянию своего отца Филарета и вопреки своему собственному желанию, пытался Михаил возоб­новить неприятельские действия против Польши. Смоленск был осажден армией Сигизмунда, весь гарнизон целиком должен был капитулировать, и, по позорному договору, Россия уступила тре­бованиям поляков и отдала им этот древний город и все Смолен­ское княжество. Главная причина всех неудач, понесенных Россией в первой половине xvii столетия, заключается, несомненно, в том, что тогда как Швеция со времен Густава Адольфа и в известной мере Польша обладали постоянными войсками, всегда готовыми высту­пить в поход, главная часть русских сил состояла из феодальных от­рядов, служивших не за определенное жалованье, а за уступленные им во владение земли. Пока свободные русские крестьяне продол­жали арендовать земли владельцев, последние, живя с арендных денег, вносимых этими фермерами, с меньшим трудом могли более или менее полно отправлять свои военные обязанности. Они во­оружали своих людей и приводили их часто издалека по первому призыву царя. Но когда распространилось крепостное право, си­стема обработки земли мелкими участками, проектировавшаяся крестьянами, которые выделяли в пользу землевладельца опреде­ленную часть годового сбора, была заменена системой огромных экономий, эксплуатируемых самим собственником, который обра­батывал все имение целиком с помощью крепостных; последние удерживали в общем пользовании некоторую часть поместных зе­мель. Слишком занятый повседневным делом управления и наблю­дения за этими бесплатными рабочими землевладелец находился в невозможности подчиниться требованию немедленной явки на службу. Число людей, не исполнявших своих обязанностей по за­щите страны, значительно увеличилось, несмотря на суровые на­казания, налагавшиеся на уклонявшихся. Они были известны под специальным названием нетчиков. С другой стороны, среди тех, кто являлся на зов, многие приходили с отрядами либо совершенно не­достаточно вооруженными, либо же очень плохо обученными; зем­леделец не желал тратиться на полное вооружение, как и не хотел отрывать крестьян от плуга на продолжительное время, чтобы они могли усвоить необходимую военную подготовку.

Вот почему по силе сопротивления чужеземному вторжению Россия отстала от других европейских государств. Неудивительно, что с середины xvi столетия цари пытаются наряду с феодальным ополчением ввести постоянное войско, обученное и вооруженное по иностранному образцу, или нанять на свою службу за опреде­ленное жалованье иностранных солдат и чужеземные отряды. Так были образованы пехотные и кавалерийские полки, отданные под начало иностранных офицеров и составленные из людей, навер­бованных по рекрутскому набору, или из добровольцев. В войне с Польшей в 1632 году Россия имела шесть таких государственных полков, насчитывавших вместе десять тысяч солдат, которые были обучены обращению с огнестрельным оружием и получали регуляр­ную плату. При Алексее это число почти учетверилось. Тогда, дей­ствительно, в мирный период двадцать пехотных полков, так назы­ваемые стрельцы, составляли гарнизон Москвы, и такое же число полков было распределено по другим местам. Каждый полк насчи­тывал от восьмисот до тысячи человек.

Подобное изменение в воинском режиме по необходимости вы­звало увеличение государственных расходов, а вследствие этого и размер прямых налогов. Таким образом, Россия очутилась в поло­жении Франции при Карле vii — в эпоху, когда учреждение постоян­ной армии известным ордонансом о жандармерии повлекло за со­бою введение постоянного налога — королевского сбора (taille royale). Неудивительно, что в xvii веке так называемая стрелецкая подать стала в России важнейшим из прямых налогов. В xvi веке она со­стояла преимущественно из небольших платежей натурою — обык­новенно зерном. С этих же пор она становится налогом, выпла­чиваемым деньгами. Чтобы увеличить общий доход этого налога, правительство в 1679 и 1781 годах изменило способ его раскладки, приняв за единицу обложения двор вместо определенной поверхно­сти земли, называвшейся сохой.

Но это увеличение государственных расходов вызвало также повышение и косвенного обложения. Таможенные и акцизные по­шлины поднялись в 1680 году до сорока пяти процентов всего бюд­жета, в то время как прямые налоги разного рода составляли лишь сорок три процента. Но, принимая во внимание, что налоги посту­пали чрезвычайно медленно и что размеры недоимок часто дости­гали двух третей предполагавшейся к получению суммы, нисколько не удивительно, что правительство все чаще бывало вынуждено прибегать к чрезвычайным сборам.

И таким образом, когда правительство бывало не в состоянии привести доходы в равновесие с расходами, оно отнимало у куп­цов и ремесленников двадцатую и даже десятую часть их доходов. Из этого легко видеть, что военные и финансовые затруднения, угрожая безопасности страны, потребовали в конце xvii столетия особенного внимания со стороны правительства. Поэтому некото­рые новейшие историки, между прочим и профессор Милюков, вы­двинули весьма справедливую гипотезу, что петровские реформы были прежде всего вызваны невозможностью улучшить положение России в ряду иностранных держав, не перестроив ее социального, военного и финансового положения.

Такова в кратких чертах картина русских учреждений в том виде, в каком они существовали до крупных изменений, введенных Пе­тром и Екатериной. Эти реформы, как мы далее увидим, наделили Россию военным и гражданским строем, весьма похожим на воен­ный и гражданский строй европейских бюрократических монар­хий xvii века; но реформы эти были бессильны сразу изменить ду­ховный склад народа, который развивался в значительной степени под влиянием восточного деспотизма, тяготевшего над ним в тече­ние нескольких веков. Любопытно отметить, что европейские пу­тешественники, посещавшие Россию в xvi и xvii столетиях, посто­янно рассуждают о том влиянии, какое оказывали на психологию русского народа учреждения страны. «Спрашиваешь себя, — гово­рит Герберштейн, — отсутствие ли просвещения в народе сделало необходимой тиранию правителей, или же эта последняя сделала народ невежественным и жестоким». По словам того же автора, мо­сквитяне были настолько хитры и плутоваты, что с тех пор, как Новгород и Псков были завоеваны Иваном iii и Василием, жители этих городов, войдя в тесные сношения с москвитянами, стали со­вершенно также нечестны в делах, тогда как раньше они пользова­лись как раз обратной славой. Другая черта характера, отмечаемая Герберштейном, это — величайшее презрение москвитян ко вся­кого рода труду. Иначе, конечно, и не могло быть в стране, где труд лежал на рабах и крепостных.

В то же время строго соблюдались в повседневной жизни разли­чия положений. Так, например, человек низкого происхождения и небогатый не смел въехать верхом на лошади во двор человека, бо­лее высокого по положению. Даже мелкие дворяне не любили по­казываться в народе из опасения уронить свое достоинство. Они до того боялись смешаться с толпою, что тот, кто имел немного де­нег, не согласился бы совершить пешком малейшую прогулку, хотя бы через пять домов от своего, без того чтобы за ним не следовала оседланная лошадь.

Когда мы сравниваем это утверждение австрийского путеше­ственника с современными описаниями итальянских, французских, английских, датских или шведских авторов, один факт обращает на себя внимание, а именно, что все они указывают те же черты харак­тера и что все они считают их в большей или меньшей степени про­дуктом политического строя страны или, по крайней мере, наве­янными последним. Низкое раболепство перед высшими и безгра­ничная надменность по отношению к подчиненным царит, по этим рассказам, в высших слоях. Царь без всякого колебания налагает телесные наказания на людей из его свиты. Иезуит Антоний Поссе- вин, который объехал Россию во времена Ивана iii и небольшое со­чинение которого, под названием «Московия», появилось почти на всех европейских языках, не считая латинского издания, сообщает, что даже члены наиболее знатных фамилий не были защищены от подобного обращения. Неудивительно, что помещики и дворяне поступали таким же образом со своими подчиненными. В много­численных сочинениях поучительного характера, появившихся на древнерусском языке, чрезвычайно рекомендуется практика нака- зывания крепостных, детей и слуг и проповедуется спасение души через страдания тела. Некоторые русские историки, в том числе и Забелин, утверждают, будто отношения высших к низшим но­сили патриархальный характер в течение всего периода, предше­ствовавшего перестройке России на иностранный лад. Отношение царя к боярам было, по их словам, совершенно того же характера, как отношение главы семьи к жене, детям и прислуге. Быть может, это и верно, но этого недостаточно, чтобы объяснить, почему рус­ский боярин не считал себя обесчещенным такими актами, кото­рые французскому дворянину показались бы тягчайшим оскорбле­нием его чести. И следующее описание показывает, что время не принесло с собою никаких значительных изменений. В 1652 году, во время прощания царя Алексея с войском, отправлявшимся под на­чальством князя Трубецкого на войну против поляков, бояре и слу­жилые люди отдали царю честь таким образом: «они целовали ему руку после того, как отбивали земные поклоны — наиболее моло­дые семь раз, а главные начальники тридцать раз».

В частной жизни мы находим те же проявления раболепства со стороны жены, детей и слуг. В одном из многочисленных сочине­ний о способе управления домом мы читаем, что муж и глава се­мьи должен поступать по отношению к своей жене, детям и слу­гам совершенно так же, как настоятель монастыря, который, не колеблясь, налагает наказания на тех, кто уклоняется от правиль­ного пути. «Если муж видит, — гласит текст, ошибочно приписыва­емый сотруднику Ивана Грозного, священнику Сильвестру, — что его жена или его слуги не ведут себя, как следует, он должен нака­зать их умеренно и наедине. Он поступает также со своими сыно­вьями и дочерьми». Бейте своего сына, когда он молод, и он будет заботиться о вас в старости. Если вы его любите, увеличьте число ударов. Не позволяйте ему делать, что он хочет, но пересчитайте ему ребра. Ничто с таким искусством, пользой и верностью не вну­шит жене страха и повиновения, как хорошая порка, совершен­ная самим мужем. Женщина, по чрезвычайно распространенному на Востоке убеждению, есть в некотором роде существо нечистое.

Русские церковные писатели средних веков весьма серьезно обсуж­дали вопрос, не становится ли нечистой комната, в которой замуж­няя женщина родила ребенка. В течение трех дней не следовало входить в эту комнату, после чего нужно было ее вымыть и про­честь в ней молитву. Тот же автор задается вопросом, что следует делать, если женщина вложит свой платок в богатые церковные облачения. Не должен ли он считаться нечистым? Само собою раз­умеется, что под влиянием подобного суеверия русская женщина считала высшим женским идеалом уединенную и глухую жизнь мо­нахини. Герберштейн говорит, что женщина, допускающая, чтобы ее видели иностранцы, считается в Московском государстве непри­стойного поведения. Редко разрешается женщине пойти в церковь и еще реже на собрания подруг. Хозяйка дома не обедает с гостями. Котошихин сообщает, что она появлялась лишь на несколько ми­нут перед обедом, чтобы поздороваться с приглашенными и при­нять их приветствия.

Отсутствие политической свободы и социального равенства было источником и других малосимпатичных черт характера рос­сиян. В своей весьма известной книге о Русской Республике Флет­чер говорит, что много выстрадавший от грубости и жестокости высших слоев простолюдин становится столь же жестоким в отно­шении к низшим. «Этим объясняется, — говорит автор, — почему крестьянин, который пресмыкается у ног дворянина, сам стано­вится ужасным тираном, как только сила оказывается на его сто­роне». Этим социальным неравенством объясняется также огром­ное число убийств и грабежей, ежегодно совершавшихся в стране. Впрочем, Маржере (Margeret) указывает другую причину этого яв­ления: «дворяне не дают достаточно пищи своим крепостным, что заставляет их нападать по ночам на прохожих и отбирать у них их имущество». Тирания власть имущих также имела свое влияние. По словам английского писателя, Дженкинса, показания которого подкреплены русским писателем, Иваном Тимофеевым, россияне «чрезвычайно лживы и весьма лицемерны; они очень часто меняют свои намерения, постоянно вертясь, словно жернов».

Почти все иностранные авторы единодушно утверждают, что русские были чрезвычайно невежественны. Поссевин говорит: «Чтение и письмо — это существенные предметы, которым они обучаются в своих школах. Кто же пожелал бы приобрести какие- нибудь другие знания, тот навлекает на себя подозрения и подвер­гается преследованиям». Этот автор полагает, что московские пра­вители намеренно держат своих подданных в грубом невежестве.

С этой целью они не разрешают им ездить за границу, вполне осно­вательно думая, что людей более просвещенных было бы трудно держать в полном порабощении. Маржере заявляет, что невеже­ство народа составляет причину его крайней набожности. Ибо на­род усердно посещал храмы и по нескольку часов простаивал на церковной службе. Антиохийский епископ, посетивший Россию в середине xvii века, не мог выдержать долгих часов, которые мо­сквитяне проводили на ногах в церквах. Поль д’Але (d’Alep), опи­савший путешествие епископа, говорит, что в пост русские проста­ивали в церкви от девяти до шестнадцати часов, часто по ночам, и что иногда они казались почти мертвыми от усталости, голода и бдения. Эта чрезвычайная набожность укоренилась, главным обра­зом, с того времени, как брак Ивана iii с последней представитель­ницей дома византийских Палеологов, Софьей, внушил москвитя­нам убеждение, что их государство должно стать третьим Римом — четвертому же никогда не бывать. Народ привык также сравнивать себя с новым Израилем. И на основании всего этого он верил, что его страна должна занять первое место среди всех христианских го­сударств.

Невежественные, пустые и ленивые москвитяне не искали дру­гих наслаждений, кроме пьянства и грубого разврата. Народ, кото­рый боялся выражать свои личные мнения и который запирал жен­щин в своего рода домашней тюрьме, называвшейся теремом, не мог, конечно, искать удовольствия в беседе и обществе благовоспи­танных женщин. Все иностранцы единодушно утверждают, что по­требление спиртных напитков было весьма распространено в Мо­сковском государстве как среди мужчин, так и среди женщин и де­тей. Маржере отмечает этот факт так же, как и Даниель Принтц, обвиняющий русских также и в чудовищном разврате, который весьма часто принимал совершенно восточную форму.

Хотя мы и готовы допустить, что в этих рассказах иностранцев много преувеличений, и утверждать, что они были предубеждены либо плохо осведомлены, тем не менее мы должны сделать тот вы­вод, что деспотическое правление, последовавшее в России за пе­риодом многочисленных республик, из которых каждая выбирала себе государя из дома Рюрика и заключала затем с этим государем договор, точно определявший права и обязанности обеих сторон, что это деспотическое правление оказало на духовный склад на­рода далеко не благотворное влияние. И именно отсутствие про­свещения, личной энергии и веры в себя сделало столь тяжелой за­дачу преобразования России по европейскому образцу. И с этими же недостатками национального характера мы встречаемся и ныне, когда пытаемся объяснить, почему сильный и способный народ не обладает политической свободой и самоуправлением, которые не­обходимы для полного развития его моральных сил. Учреждения исчезают легче, нежели образовавшиеся под их влиянием черты характера. И если в наши дни Россия не имеет больше ни бояр, ни крепостных, она, тем не менее, еще страдает от духа социальной несправедливости и от отсутствия гражданской свободы, на кото­рые опирались и восточный деспотизм Ивана Грозного, и псевдо- патриархальная власть Алексея.