§ 2. Обсуждение и принятие «Основных положений»

«Основные положения», разработанные комиссией, как следует из донесения В. П. Буткова Александру II от 30 ап­реля 1862 г., «были представлены монарху в апреле месяце» и по его «повелению переданы на рассмотрение соединенных департаментов законов и гражданского Государственного со­вета».

Поддерживая подготовленный комиссией проект, великий князь Константин Николаевич как председатель Государст­венного совета встретился с князем П. П. Гагариным, назва­

четным председательствующим при обсуждении «Основных положений» в соединенных департаментах.

Великий князь, желая оперативного утверждения «Основ­ных начал», добился от Александра II письменного распоря­жения, чтобы заседания соединенных департаментов «прохо­дили два раза в неделю с четким обозначением повестки дня работы заседаний». Это являлось превентивной мерой от во­локиты в рассмотрении законопроекта (проекты II отделе­ния с. е. и. в. канцелярии обсуждались четыре года — с 1857—

1861 гг.).

В канун работы соединенных департаментов состоялось неофициальное обсуждение проекта. Это произошло с 22 по 25 апреля. Подтверждение тому запись этих дней, сделанная князем П. П. Гагариным. «Сегодня в 8 у нас было первое заседание законодательное, — писал он, — все мнения столк­нулись. Панин готовит контрпроект. Корф острую критику того, что мы будем принимать» ^ti∖

«Основные положения», подготовленные комиссией, рас­сматривались в соединенных департаментах законов и граж­данских Государственного совета, а затем в его расширен­ном заседании с 28 апреля по 30 июля и со 2 по 4 сентября

1862 г. Членами соединенных департаментов являлись П. П. Гагарин, Ф. Литке, И. М. Толстой, А. В. Кочубей, А. С. Но­ров, А. Л. Гофман, М. А. Корф, Н. А. Муханов. По особому повелению присутствовал министр юстиции В. Н. Панин, Н. И. Бахтин. Также были приглашены в качестве экспертов соста­вители проекта, высшие сановники, интересы чьих ведомств затрагивались принятием тех или иных hhcthtvtobJ

М. Корф попытался сорвать обсуждение проекта. Для этого он инспирировал написание чиновником II отделения с. е. и. в. канцелярии К. Бунге записки ^6Э, содержащей «в се­бе критику на работу Государственной канцелярии»⁷⁰.

Корф, который явно хочет опорочить наше дело и перевести его в свои руки» ⁷¹.

28 апреля состоялось первое заседание соединенных де­партаментов. Подробная его запись сделана Победоносцевым, Князь П. П Гагарин «стал говорить о порядке обсуждения проектов и начал читать свою записку об этом предмете... У него предполагается приступить сначала к гражданскому. Корф стал было перебивать, но до(лжен) б(ыл) выслушать до конца Потом стал возражать — запискою Бунге... Ему хотелось доказать, что проект гражданского судопроизводст­ва необходимо обсудить вместе с запискою Бунге. Записка Бунге еще гне читалась всеми и поэтому следовало начать с уголовного и на месте разбить проект, чтобы передвинуть де­ло во II отделение. Для этой цели надо было раздуть вся­чески зна юние записки Бунге... но уловка была слишком гру­ба и не удалась. Гагарин возражал. Панин, недавний воя­ка⁷², качал головой, выражая согласие с Гагариным. Корф был побежден Решили начать с обсуждения проекта граж­данского» ⁷³.

Оппозиция Корфа объяснялась честолюбивыми сообра­жениями, желанием взять «дело в свои руки», сосредоточить подготовку судебной реформы во II отделении с. е и. в. кан­целярии, главой которой он являлся О принципиальных со­ображениях речи не было Гагарину Корф заявил, что проек­ты судебной реформы он готов поднимать «двумя руками» ⁷⁴. И это не были просто слова. В последующих заседаниях со­вета он выступал сторонником радикальной реформы право­судия. Корф был царедворцем и поддерживал начинания наи­более влиятельных придворных, прежде всего царя⁷⁵. В том же заседании Гагарин «возбудил другие вопросы по запис­кам Морского министерства и Военного. 1. О согласовании Есех преобразований по различным ведомствам на одних на­чалах.

Следующее заседание состоялось 2 мая. «Рассуждали много, — записал Победоносцев, — об основных положени­ях, особенно в части инстанций, о неограниченности суда. За рудный б(ыл) докладчиком... Я д(олжен) б(ыл)... иногда поддерживать его — вставал сам и говорил долго-долго. Из числа членов говорили — кроме председателя Гагарина — Бахтин, гр. Па(нин) и бар. Корф. Мировые съезды нашли себе сторонников в лице принца (Ольденбурского. — М. К.)>Панина, Гагарина. Вообще заседание б(ыло) живо — гово­

рилось много и говорилось хорошо: такими против (ни) ками, как Панин и Бахтин, /нельзя пренебрегать»⁷⁶. Здесь столкну* лись два полярных мнения об апелляционных инстанциях для решения мировых судов. Сторонники одного (Ольденбургский, Панин, Гагарин) полагали, что право пересмотра решений мировых судов следует предоставить съезху мировых судей. Представители другого (Кочубей, Корф, Литке, Бахтин¹, Но­ров, Гофман, Толстой, Мух а нов) считали целесообразным уполномочить для этого окружной суд, сделав его вышестоя­щей инстанцией суда мирового. Аргументы защитников пер­вого мнения сводились к тому, что, если подчинить мировой суд окружному, то «едва ли можно достигнуть цели» судеб­ной реформы — «дарования большинству населения скорого, близкого, дешевого и возможно справедливого суда», посколь­ку «неисчислимые благодеяния такого суда скорее всего мог­ли бы быть ему предоставлены приспособлением к делам вся­кого рода и распространением на все сословия мировых по крестьянским делам учреждений». Это исключило бы воз­можность слияния института мировых посредников с мировым судом, в которых усматривали родственные начала реформа­торы. К тому же, если апелляционной инстанцией поставить окружной суд, то замедлится рассмотрение дел, поскольку они будут рассматриваться разными порядками: в мировом суде (согласно его предназначению мирить спорящих), ре­шать дела по совести, а в окружном суде — по нормам права.

Вменив в обязанность мировому судье разрешить дела по закону, следует потребовать от него и юридического образо­вания. Это оказалось невозможным, поскольку страна была бедна юристами. Смешение мирового разбирательства с об­щим судебным может колебать доверие народа к мировому суду, в котором усматривался успех судебной реформы. Сле­довало «отделить мировое разбирательство от общего судеб­ного и учредить для окончательного решения дел по жалобам на решения мировых судей особую мировую инстанцию».

Противники автономии мировой юстиции, стремившиеся видеть апелляционной инстанцией судов мировых окружной суд, полагали, что, во-первых, апелляционный суд должен об­суждать дела в большем составе, чем суд первой инстанции; во-вторых, он должен состоять «из лучших юристов», чем суд первой инстанции; в-третьих, в постановлении приговоров по апелляции на решение «судов первой степени не должен принимать участие никто из судей, участвовавших в поста­новлении рассматриваемого по апелляции решения».

Ни одному из этих требований те соответствовал съезд мировых судей в качестве второй инстанции. К тому же апел­ляционная инстанция в лице съездов потребует «прибавить., по два мировых судей на уезд», увеличить тем самым расхо­ды на содержание судей на 5 млн р. Мировой суд станет влиять на решение апелляционного суда, поскольку вторая инстанция состоит из тех же судей ⁷⁷. Окончательное решение ■принято не было Бурным оказалось заседание 12 мая. Де­батировались число инстанций для прохождения дел, поря­док рассмотрения дел в суде, связанных с собственностью им­ператорской фамилии. В этой связи Победоносцев свидетель­ствовал: «Гагарин снова поднял вопрос о двух инстанциях; он, очевидно, благоприятствует проекту» ⁷'∖которым предус­матривалось двухинстанционное рассмотрение дел, «и заста­вил каждого из нас говорить в защиту: против говорили Бах­тин с Паниным Но защита была слаба. Я выразился между прочим, что у нас до сих пор судьи сами не судят.

16 мая приступили к обсуждению уголовного судопро­изводства. Граф Панин и принц Ольденбургский⁸¹не согла­шались со статьей проекта, предусматривавшей, что наказа­ния за преступления и проступки, «подлежащие ведомству судебных мест», могут назначаться только судом. По их мне­нию, следовало предоставить административной власти пра­во «подвергать аресту, заключению в тюрьме, смирительном доме или крепости» в случае, если «оставление подозревае­мого на свободе может быть опасно для общества», а «влас­

ти не имеют возможности представить юридических доказа­тельств вины подозреваемого или когда собрание сих дока­зательств требует многочисленных разысканий, кои ло свой­ству дела не могут быть предметом формального исследова­ния прежде обнаружения достаточных улиц» ^δ2. Предложение Панина и Ольденбургского отвергли, поскольку оно посяга­ло ∣πa основополагающий принцип отделения власти судебной от исполнительной, существующей «для возможного ограни­чения одной из них другой». При смешении этих властей «об­виняемые не могут иметь никаких ограждении от неправиль­ного преследования их». Любое «наказание, назначенное без суда, представляется произволом власти, возбуждающим ро­пот». По ст. 29 обсуждаемого проекта в Государственном со-, вете предусматривались одинаковые наказания для всех со­словий по окончательному приговору мировых судей за мел­кие правонарушения. Панин предложил наказывать в зави­симости от сословной принадлежности: «Лицам податного со­словия арест до 7 дней или наказание розгами до 20 ударов». С привилегированных сословий только штраф до 5 р.⁸³Тем самым Панин стремился протащить в законодательство фео­дальный принцип неравенства перед законом. Выступивший «Гагарин объявил, что редакторы» проекта «имели-в виду равный суд для всех» ⁸⁴. Предложение Панина не поддержали.

Огласили замечание сенатора К. Лебедева⁸⁵от 3 мая 1862 г. на обсуждаемый проект; «Спешная эта работа,— пи­сал автор — должна показать, как недостаточны источники и материалы наших законодательных работ и как мало элемен­тов в нашем обществе для усвоения ему учреждений европей- кнх». Лебедевым отвергался суд присяжных в связи с его политическим характером и угрозой самодержавию, нераз­витостью народа и отсутствием среды, «из которой могли бы быть избираемы присяжные». Мировой суд не мог получить независимое положение. «Слишком далеко» проведено «об­винительное начало» с предоставлением больших прав про­курору на предварительном следствии. «Следствие по евро­пейскому праву, — аргументировал К Лебедев, — есть су­щественная часть суда, и трудно понять, каким образом ре­дакторы с весьма ясным стремлением к постановлению лич­ных ограждений, решились отдать эту личность, в самый труд­ный период дела исключительно прокурорской власти». Не­возможно в условиях России отделить власть судебную от ис­полнительной. Для этого «нет ни средств, ни готовности в на­роде». Гласность в судопроизводстве нецелесообразна. Она

«при обвинительном процессе, начинаемом представителем государства, дает почти всякому делу интерес политического события, и нередко приводит правительства в затруднения, возбуждая ропот, если процесс выигран, и ставя в ложное положение, если он проигран» ⁸⁶.

Записка К. Н. Лебедева свидетельствовала о силе оппо­зиции намеченным преобразованиям, которая давала о себе знать, несмотря на их одобрение Александром П и великим князем Константином Николаевичем. Высказанные Лебеде­вым соображения не дебатировались. Воспринята была толь­ко мысль о нецелесообразности гласного рассмотрения дел и прежде всего в сенате. Ольденбургский заявил: «Я считаю» гласность «политическим завоеванием». Она «плохо подей­ствует)»⁸⁷. Панин продолжал, «что гласность не м(ожет) б(ыть) допущена в сенате, как в судилище, близком к престо­лу». Бахтин, наоборот, полагал начать с гласности в сенате⁸⁸.

В этом заседании рассматривался институт присяжных — один из самых спорных. «Наконец дошли до присяжных, передавал происходившее Победоносцев. — К удивлению, все хорошо, за мою похвалу присяжным». М. Корф заявил: «Жа­луются к правительству по поводу судов •— и так, кажется, время снять обузу с прави(тельства) и сказать: судите себя сами». На это Ф. Литке возразил: «Трудно у нас поставить такой суд присяжных, который бы пользовался доверием по разобщенности сословий, Корф опять сказал фразу: «Я смею думать, что всякий суд присяжных будет заслуживать более доверия, чем пр(очий)». На недоверие к суду присяж­ных намекнул Панин. «Против суда присяжных, — сказал он, — можно привести другое основание, более убедитель­ное: люди, не имеющие не то, что юридического, а никакого образования, могут ли отправлять правосудие. Я думаю... опытов этих было много, и мы видели, что там, где эти опы­ты не удались, суд прис(яжных) б(ыл) отменен. И у нас, де, тоже можно сделать. Однако и Панин кончил тем, — ■продолжал Победоносцев, — что «в настоящее время я ви­жу в этом лучшее средство к улучшению судов наших». Смысл его слов был: пожалуй, попробуем. Панин выразил еще такую мысль, что недоверие народа к судам, на которое указывал бар. Корф, происходит главнейше от незнания: сто­рона обвинения всегда осуждается. Бахтин против этого воз­разил. что недоверие к судам происходит не от незнания, а скорее от хорошего знания, что такое наш суд. И так, — зак­лючил Победоносцев, — вожаки решили — быть суду при­сяжных. Остальные молчали»⁸⁹.

18 мая рассмотрели 30—43 статьи проекта уголовного су­допроизводства. По поводу споров этого дня Победоносцев записал: «Гр. Панин беспрерывно закатывает свои особые мнения в том или ином вопросе. — Он, очевидно, имеет силь­ные замечания против проекта — сильно стоит за депутатов». Панин потребовал сохранения на предварительном следствии депутатов от сословий, призванных гарантировать права под­судимого, однако же нашел поддержки.

Рассмотрение проекта уголовного судопроизводства завер­шилось 23 и 26 мая.

24 мая в Совете министров рассмотрели записку барона ЛА. Корфа «Об отделении в законодательстве собственно за­конов от распоряжений администрации». Разграничение нор­мативных актов по юридической силе диктовалось объектив­ной необходимостью. Без этого судебной реформе могла угро­жать опасность: ведомственное распоряжение могло зачерк­нуть положения судебных уставов. Не случайно в Государст­венном совете при рассмотрении представлений разных ми­нистерств и главных управлений «возникал неоднократно во­прос об отделении закона от и нс т р ук ц и и» ⁹⁰. По мне­нию М. Корфа, «впредь законами должны считаться только те законоположения, которые будут утверждены госу­дарем императором по предварительном рассмотрении в на­значенном для того учреждении, то есть в Государственном со­вете». Изменять или отменять их можно только законами, принимаемыми в установленном порядке. Все прочие, «не подходящие под эту категорию указы и повеления... относятся к разряду постановлений или распоряжений административ­ных». Александр II утвердил 24 мая 1862 г. это мнение⁹¹.

Государственный совет признал целесообразным регули­ровать внутренний распорядок судебных мест специальным наказом: общим, принимаемым в законодательном порядке, и особенным — составляемым местными судебными учрежде­ниями ⁹².

26 мая приступили к обсуждению судоустройства. «В это утро мы должны будем закончить уголовно-процессуаль­ный закон, — записал Гагарин, — который вызвал больше разногласий, чем все остальные. Корф выразил недоверие прЛкту, который он патронировал». Среди авторов проекта также «нет согласия» ⁹³.

Заговорили об условиях для суда присяжных. Гагарин заявил, «если мы скажем, быть присяжным, но не создадим им условий деятельности, то мысль о присяжных подлежит

и;

сомнению, ибо при публичности заседаний» они «должны быть подготовлены». И подчеркивая важность надлежащей организации суда присяжных, заявил: «Все или ничего». Здесь проявилась позиция Гагарина, смотревшего на законодатель­ство о правосудии как на стройную систему, центральным и необходимым компонентом которой являлся суд присяжных. Отстаивая институт, Гагарин задал вопрос: «нужны присяж­ные?». Панин ответил: «Я полагаю, что мы уже приняли при­сяжных, — Гагар(ин) — Я пришел к этому теперь, когда рас­сматривался вопрос о присяжных... Панин ...сравнение: если меня пригласят на обед, я не обязываюсь отведать каждого кушанья». Намек был прозрачен. Реакционер Панин вынуж­денно согласился с судом присяжных, не приемля его по убеждению.

Для ограждения сословных прерогатив дворянства Па­нин предлагал рассматривать дела о преступлениях, за ко­торые по закону допускалось лишение прав состояния, в су­дебной палате, а не в окружных судах, как предусматривалось проектом. Второй инстанцией в этом случае становится се­нат. «Для большего ограждения правильности суда и для ру­ководства прениями по делам, подлежащим решению при­сяжных заседателей», — считал Панин, — следовало коман­дировать членов судебных палат в «окружные суды для пред­седательства» ⁹⁴.

Отрйцал Панин и предоставленное проектохМ право под­судимого отвести шесть присяжных без объяснения причин. Подготовительная комиссия ввела это положение, по словам Зарудного, чтобы «предоставить подсу (димому) больше сво­боды». Панин заявил: «Я согласился на присяжных, не ду­мая, что мы дойдем до пределов конечных». Предложил от­водить «ио 2 из каждого сословия», ввести ценз грамотности для присяжных⁹⁵.

Дебаты разгорелись и ио статье 10 проекта, предусмат­ривавшей, что приговоры, лишающие права состояния в отно­шении дворянства, прежде их исполнения обращаются на рас­смотрение царя, если суд ходатайствовал о смягчении нака­зания, выходящего за пределы его власти ⁹⁶. Этой нормой уп­разднялось феодальное право дворянства лишаться привиле­гий только монархом. Государственный секретарь В. П. Бут- ков недоумевал, как суд может лишать дворянина исключи­тельных прав, даруемых «на основании дворянских грамот» монархом. Панин предложил утверждать приговоры судов о лишении права состояния царем. В этом он усмотрел двойное

ограждение прав дворянства. Гагарин выступил за последо­вательное проведение принципа равенства всех перед судом, считая необходимым расширить права монарха миловать пре­ступника, но не предоставлять ему права утверждения приго­воров. Его поддержал Корф. Панин настаивал, считая необхо­димым соблюдать преемственность феодальных институтов, а следовательно, и сохранение феодалыных прав. Он добавил: «Я за присяжных согласился, потому что оми составляют про­должение кандидатов от сословий»⁹⁷:

Поползновения Панина не нашли поддержки. Знамена­тельная аргументация: «Это (равенство дворянства в суде.— М. К.) имеет некоторое отношение к сословным привилегиям. Но когда правительство, в сознании насущной потребности государства и общего желания всех сословий, а в том числе и дворянского, предпринимает по судебному устройству корен­ное преобразование, проникнутое духом равенства всех перед судом — нужен суд равный» ^g'^s.

30 мая -начали рассмотрение проекта судоустройства. Вновь возникли разногласия о кассационной инстанции. Па­нин настаивал сохранить сенат в неприкосновенности, опре­деляя его компетенцию, следует «поступать с крайней осмот­рительностью. В Москве и Петер (бурге) есть особые департ­аменты). Я полагаю, — продолжал он, — что надо их αιa долгое время оставить в том же положении» ". Окончатель­ное решение о сенате принято не было.

При обсуждении вопроса о том, как формировать инсти­тут мировых судей, Панин предложил не избирать мировых судей на местах на определенный срок, как предусматрива­лось проектом, а назначить лиц, юридически образованных. Предложение Панина отвергли потому, что назначение ми­ровых судей противоречит задачам института. Его цель «удов­летворить насущным потребностям народа в суде по совести: высшее качество его правосудия — примирение». Поэтому «мировой судья должен пользоваться особым доверием мест­ных жителей». Отсюда мировые судьи должны избираться из тех, кого они знают. Для усиления влияния дворянства на ми­ровую юстицию ввели наряду с участковыми мировыми судья­ми почетных, которыми становились «дворяне, живущие в соот­ветствующих местах, или имеющие там собственность»¹⁰⁰.

2 июня разногласия вызвал порядок формирования ин­ститута присяжных. Панин предложил, чтобы списки присяж­ных, в которые включались без сословных ограничений, сог­ласно проекту препровождались «к начальнику губернии».

Он «избирает 'нужное для каждого заседания число присяж­ных заседателей», разрешающих в суде дела. Участие губер­натора здесь необходимо, поскольку «назначение присяжных заседателей должно иметь в виду не одно ограждение подсу­димых, но и охранение общественного порядка» ¹⁰¹. Ровинский передал впечатления от этого предложения: «Зар>д(ный). — Это худо, Кочубей, — полезно присмотреть.. Бахтин гово­рил о том, что судеб (ная) власть д(олжна) б(ыть) отделена от административен (ой)... Я разделяю мнение редакцион(ной) комиссии... если же губернатор б(удет) назнач(ать)... при­сяжных лишат почета... Я полагаю, что администрация) весь­ма сильна... что судебная власть должна ограничить ее про­извол». Панин возразил: «Я не могу думать, что присяжные будут против почета, потому что назнач(аются) губерна­торам). — Бахтин. Но .ведь м(ожет) б(ыть) «назначен чинов­ник, котор (ый) и по совести б(удет) судить, как прикажут губернатор» ¹⁰².

При голосовании девять из десяти проголосовали против Панина. Аргументы сводились к следующему: «Губернаторы потому именно, что они суть первые в губерниях блюстители пользы государства и общественного порядка, должны прини­мать сколь возможно менее участия в избрании присяжных, дабы не подать никакого повода к подозрению, что суд при­сяжных составлен в односторонних видах обвинения, из аген­тов административной власти, и не подорвать тем доверие к этому учреждению». Иначе присяжные заседатели обратятся «в губернских комиссаров, которые пользовались бы не боль­шим, но несравненно меньшим доверием, чем постоянные судьи, поставленные новыми началами судоустройства в не­зависимости от местной губернской власти» ¹⁰³. Вновь возник «спор о сенате и департаментах» ^,04. Панин предложил, чтобы сенат исполнял функции Верховного суда, рассматривая де­ла по существу, и кассационного, отменяя приговоры и реше­ния судов. Для этого оставить старые судебные департамен­ты и организовать новые. «Уголовные департаменты сената должны, как и ныне, — подчеркнул Панин, — рассматривать дела, по коим дворяне присуждаются к лишению всех прав со­стояния». Оставление за сенатом одних «обязанностей касса­ционного суда умаляет его значение как высшего судебного места империи» ^l05. Панина поддержали Бахтин и Гофман. М. Корф высказал мысль о целесообразности создать депар­тамент «для рассмотрения просьб» и еще «два... граждан­ский) и уголовн(ый)»; Гагарин возражал: «Этого 1-го де-

парт(амента) вовсе не надо, поскольку будет много просьб». В подтверждение целесообразности сената с полномочиями кассационной инстанции Гагарин «читал объяснение сардин­ского министра» ^!06. В нем излагались аргументы за введение Верховного суда только с кассационными полномочиями. Вы­ступали члены комиссии, подготовившие проект. Они объяс­няли необходимость наделения Верховного суда исключитель­но кассационными полномочиями, поскольку это доказано .ми­ровой практикой, является гарантией равенства всех перед за­коном, результативности правосудия.

Аргументация оказалась убедительной и большинство участников сочли необходимым реорганизовать судебные де­партаменты правительствующего сената гражданские и уго­ловные в «департаменты кассационные», которые составят Верховный кассационный суд. Интересны доводы в этой свя­зи: «До настоящего времени правительство не могло предпри­нять мер к замещению всех судебных должностей лицами, к званию судей приготовленными, с одной стороны, потому, что лица с специальным юридическим образованием встречались редко, с другой стороны — потому, что прежние практики, заменявшие юридическое образование судебною рутиною, не имели таких качеств, чтобы им можно было вверить самос­тоятельные и важные должности не только высших, но даже и низших судей». Они не имели нужных познаний, избира­лись, а не назначались согласно Жалованной грамоте россий­скому дворянству 1785 г. С учетом затруднений, встречаемых необразованными судьями, законодательство устанавливало: «чтобы секретари и обер-секретари, под личную ответствен­ность, указывали в докладных записках, какие законы» необ- димо применять для разрешения дел. К тому же стряпчие и прокуроры под покровом формализма я канцелярской тайны могли контролировать разрешение дел и влиять на них. Это вело к упадку значения судов, на которые смотрели как на орудие секретарей — более сведущих в законах. Судьи, за­нимавшие должности временно по выбору, фактически зави­сели от более опытных секретарей, занимавших должности постоянно. Влияние секретарей «совершенно уронило значе­ние... судей». Низкий профессиональный уровень судей, за­висящих от бюрократии, предполагал централизованный конт­роль за законностью решений и приговоров. Его выражением был ревизионный порядок разрешения судебных дел, на вер­шине которого стоял сенат. Поскольку «одной из главных за­дач предстоящего судебного преобразования должно быть дос-

давление самым устройством суда наиболее ручательств в справедливом решении судебных дел, вне всякого сторонне­го на них влияния», сенат должен стать кассационною ин­станцией без полномочий решения дел по существу ^,07.

Хотя большинство отвергло мнение Панина, опасения за Верховный суд не исчезли. 2 июня П. П. Гагарин записал в дневнике: «Заседание длилось 4 с половиной часа. Прийти к единогласию было невозможно. Все усилия, прилагаемые мной к его достижению, оказались тщетны. Нужно решение импе­ратора. Лица, к нему приближенные, будут иметь большое влияние. Панин, чье мнение спрашивается чаще других, име­ет большое влияние. И если его мнение, состоящее в поддерж­ке всех инстанций будет преобладать, вся реформа, вся ог­ромная работа ценой таких усилий окажется мертворожден­ной». И в заключение пессимистически добавил: «Поскольку я никогда не был у господина (царя. — М. К.), мое влияние не существует. Я действую сознательно, но почти без надеж­ды, несмотря на явное большинство в мою пользу» ^l08.

Особое отношение к сенату объяснялось его важностью. Он являлся высшим органом судебного управления России, имея возможность воспрепятствовать судебной реформе. В старом сенате Панин считался полновластным владыкой ¹⁰⁹.

На заседании 6 июня 1862 г. Панин повторил попытку оставить сенат в неприкосновенности, но успеха не имел. Бут- ков сказал, что окончательное решение должен вынести Алек­сандр II ^,10.

23 нюня рассмотрели судопроизводство по делам о госу­дарственных преступлениях. По проекту предполагалось ввес­ти суд присяжных и по этой категории дел. Эту идею актив­но поддержали Корф, Бахтин, Литке. Панин не согласился, предложив ведение следствия по государственным преступле­ниям двумя сенаторами: «Государственные) преступники должны судиться сенатом». А такие преступления, как «вос­стание, подстрекательство к оному... бунт» подлежат воен­ному) суду... По запискам, продолжал министр юстиции, ■признается полезность суда присяжных «в полит (ических) делах» для гарантии подсудимых. Но гарантии «необход(имы) и для общест (ва)». В них «осторожно» иамекается «против правительства — присяжные не имеют качеств для сохра­нен (ия) общест (енного) порядка» ^,,1.

На заседании 27 июня продолжалось обсуждение присяж­ных по делам политическим. «Заседание бурное», — конста­тировал Ровинскнй, — «хорошо гов(орил)» за присяжных

Зарудный. Бутков счел иначе: «крайне не хотелось по поли­тическим делам» ^ll2. В итоге большинство проголосовало про­тив. 30 июня ратовавшие за присяжных по государственным преступлениям, отказались от своих мнений. Бахтин сказал знаменательную фразу: «Кажется мы страдали тем, что на­говорили своих мнений. Поэтому три проекта уже броше­ны — теперь весь проект, к которому мы все, однако, клони­лись — и этот бросят». Он хотел подчеркнуть, что из-за «сво­их мнений» может пострадать судебная реформа. Изменчи­вость позиций объяснялась просто: Александр II осудил суд присяжных по политическим преступлениям, о чем стало из­вестно в ГосударственнОхМ совете ^1,3.

Вместо присяжных по политическим делам учредили суд сословных представителей. В обосновании такого решения, па которое повлияла позиция монарха, проглядывало недоверие к обществу. Обосновывалось, что государственные преступ­ления «гораздо важнее и опаснее всех других преступлений, но по особому свойству своему не всегда и не во всех членах общества возбуждают» должное отношение. «Для мно­гих людей, имеющих неправильные понятия о долге гражда­нина и отношениях его к правительству, самые преступные дела представляются совсем в ином виде, получают совсем иное значение, и вместо строгого, вполне заслуженного осуж­дения встречают сочувствие... При таких воззрениях предос­тавить присяжным, избранным обществом, разрешение во­проса о преступности или неприступности... действий, преврат­но толкуемых и неверно понимаемых многими иногда даже добросовестными членами общества, значило бы оставить го­сударство, общество и власть без всякой защиты». Поэтому государственные преступления- нельзя доверить рассмотрению присяжных, «избираемых общим порядком», а должно органи­зоваться так, чтобы высокое общественное положение судей служило ручательством в строгом, но справедливом преследо­вании имя всякого «государственного преступления» ¹¹⁴.

После окончания работы соединенных департаментов 17 августа 1862 г. Гагарин представил монарху подробный док­лад о статьях проекта «Основных начал», вызвавших разно­гласия. Александр II, ознакомившись, написал 19 августа 1862 г. резолюцию. «Прочел с большим любопытством. Для своего окончательного решения буду ожидать мемории об­щего журнала соединенных департаментов и «Основные поло­жения» оставил у себя. Дай бог, чтобы важная эта работа привела к давно желаемой цели» ^l,s.

Проект «Основных положений», примятый в соединенных департаментах, передали на рассмотрение общего собрания Государственного совета. Первое заседание состоялось 27 ав­густа 1862 г. Обсуждали основы гражданского судопроиз­водства. «Главные вопросы были о мировых съездах... и об инстанциях» ”⁶. Участники заседания считали мировой суд важнейшим институтом судебной реформы. Так, Бахтин заяв­лял- «Самое лучшее, что мы делаем, это мировые суды»¹¹⁷. Большинство участников (Д А. Милютин, барон М. Корф, А. В. Головнин и др.) не разделяли славянофильского взгля­да >на мировую юстицию, заявив, что мировой судья должен «делать по совести только лишь оценку представленных сто­ронами доказательств, а самые права спорящих сторон он обязав разрешать не иначе как по правилам закона». Поэто­му мировой суд следует рассматривать «как одну из ступеней общего суда», отличающегося «только сокращением общего судопроизводства»^И8. Меньшинство (князь П П. Гагарин, великий князь Константин Николаевич и др.) отстаивали са­мобытность мировой юстиции. При обсуждении статуса ми­рового суда высказали мнения представители высшей бюро­кратии, стремившиеся видеть в мировом суде