М. М. Ковалевский — историк и теоретик государства и права

Ko всем вопросам, которы­ми ему приходилось заниматься, — права, полити­ки, социологии — он предпочитал подходить не как теоретик, а именно как историк1. Да и сам Ковалевский, характеризуя свои научные интере­сы, иногда говорил, что он на две трети является историком учреждений и идей2.

B 1879 году вышла в свет первая часть труда Ковалевского «Общинное землевладение, причи­ны, ход и последствия его разложения», посвя­щенная судьбам этой формы хозяйства в колони­альных странах3. Летом того же года книга была преподнесена автором Марксу с надписью на французСком языке: «Карлу Марксу—в знак

дружбы и уважения»4.

Книга привлекла внимание основоположника научного коммунизма широтой охвата материала,

сравнительным изучением исторических судеб об­щины в различных странах, а также новыми фак­тами, подтверждавшими выводы Маркса о сущно­сти первобытно-общинного строя как первона­чального этапа в развитии человеческого общест­ва. Знакомясь с работой молодого русского уче­ного, Маркс внес в ее текст множество пометок и замечаний, которые затем были отражены в под­робном конспекте книги, сделанном Марксом. Он опустил лишь замечания, отмеченные на полях введения и касающиеся главным образом непосле­довательности материализма Ковалевского. Ho структура конспекта Маркса полностью соответ­ствует структуре книги Ковалевского, в то время как при конспектировании работ других авторов Маркс нередко перестраивал порядок изложения. При этом материалы книги Ковалевского обогаще­ны тем, что в конспекте Маркса для сопоставле­ния и обоснования различных точек эрения при­ведены сведения, почерпнутые у других исследо­вателей, включая тех, которые не упоминаются Ковалевским. Маркс соблюдает точность в изло­жении конспектируемого труда, для чего в ряде мест наряду с переводами приводит в оригинале русские термины и выражения5.

Конспект книги Ковалевского является одним из важнейших источников для изучения развития творческой мысли Маркса в последние годы его жизни, когда он интенсивно занимался исследова­ниями истории докапиталистических формаций, уделяя при этом значительное внимание формам общ.ины в различных обществах6.

Ф. Энгельс высоко ценил результаты иссле­дований Ковалевского по истории семьи. «Мы обязаны Максиму Ковалевскому,—писал он в 1891 году, имея в виду «Очерк происхождения и развития семьи и собственности», т. e. курс лек­ций, прочитанный ученым в Стокгольмском уни­верситете в 1890 году, — доказательством того, что патриархальная домашняя община, встречаю­щаяся теперь еще у сербов и болгар под названи­ем Zadruga (примерно означает содружество) или bratstvo (братство) и в видоизмененной форме у восточных народов, образовала переход-

ную ступень от семьи, возникшей из группового брака и основанной на материнском праве, к инди­видуальной семье современного мира. Это, по-ви- димому, действительно доказано, во всяком случае для культурных народов Старого света, для арий­цев и семитов»7. «...Ковалевский... доказал широ­кое, если не повсеместное, распространение патри­архальной домашней общины как промежуточной ступени между коммунистической семьей, основан­ной на материнском праве, и современной изолиро­ванной семьей...»8. B результате изысканий Кова­левского Энгельс сделал значительную вставку во второе издание своего труда «Происхождение се­мьи, частной собственности и государства», вы­шедшее в 1891 году9.

K крупнейшим историкам причисляют Кова­левского видные деятели советской исторической науки. Так, E. В. Тарле отмечает громадные масштабы его исследований (на материалах «Про­исхождения современной демократии»)10 и богат­ство фактических данных («Экономический рост Европы до возникновения капиталистического хозяйства»)11. Ковалевский, по свидетельству Тарле, выдающийся историк нового времени12, пользующийся авторитетом даже в таком вопро­се, как история Венеции13; он принадлежит к тем ученым первой величины, которые оказали влияние на французских историков, обеспечили признание русской исторической науки на За­паде14.

Несмотря на ограниченность историко-право­вых и государственно^правовых взглядов Кова­левского в философском аспекте рамками позити­визма, а в политическом аспекте — либерализма, его исследования в этих областях (преиму­щественно историко-правовые) представляют значительный интерес.

B вопросе о соотношении условий жизни об­щества и общественных идей марксистские иссле­дователи исходят из вывода, единственно сов­местимого с научной психологией, — вывода ма­териализма «о зависимости хода идей от хода ве­щей»15. Ковалевский не марксист, но он не разры­вает историю развития самих социальных усло­вий с историей развития общественных идей. «...Политические учения только тогда понятны когда представлены в связи с той общественной средой, в которой жили и действовали их провоз­вестники...», — говорит Ковалевский в начале своего труда по истории буржуазной демокра­тии16. B исследовании хозяйственного роста Ев­ропы он ставит перед собой задачу показать связь между развитием экономической жизни и развитием экономических учений, между эконо­мической наукой и фактическими отношениями17.

Ученый стремится связать ,анализ истории го- сударственно^правовых учреждений и институтов с анализом развития политико-правовых идей. B построении и наименовании одной из двух его крупнейших работ в этой области выражена идея подобной связи — там говорится не только о путях развития государственных установлений, но и об отражении этого развития в сфере поли­тической мысли18. «Я намерен представить в воз­можно сжатом виде историю государства, на­сколько она выступает в доктринах важнейших политических писателей как древнего, так и ново­го мира, — отмечает автор во вступлении к этой работе. — Моя книга не история политических

учений и еще менее — история учреждений. Это

попытка показать, что обе тесно связаны друг с другом и не могут быть поняты одна без дру­гой»19. «Заглавие моей книги нерно передает мою основную мысль... действительная природа этой эволюции (указанной в названии работы. — H. К.) станет понятна только тогда, если мы при­мем во внимание параллельное развитие самого общества...»20.

Ковалевский — убежденный сторонник приме­нения историкочфавнительного метода в изучении государства и права.

B основе этого метода лежит сопоставление, сравнение нескольких развивающихся обществ в целях выявления черт сходства, даже тождества, или, наоборот, различия между ними.

Ho применение этого метода само по себе еще не предопределяет подлинного успеха исследова­ния. Решающую роль играют задачи, которые ставит перед собой исследователь, методология, порождаемая его мировоззрением, его идейно­философским кредо.

Упоминавшаяся работа Ковалевского об об­щинном землевладении, преподнесенная автором Марксу, начинается с характеристики значения ис­торико-сравнительного метода в его применении к теме данного исследования22. Эпиграф на титуль­ном листе гласит: «,,He плакать, не смеяться, а понимать” — Спиноза».

Интересно это обращение к идеям выдающего­ся представителя метафизического материализма XVII столетия. Как известно, Энгельс считал величайшей заслугойфилософииХѴІІ—XVIII вв., начиная именно со Спинозы и кончая великими французскими материалистами, то, что, несмотря на ограниченность естественно-научных знаний того івремени, она «...настойчиво пыталась объяс­нить мир из него самого...»23. Так отвергалось религиозное объяснение мироздания, основанное на обращении к сверхъестественному, божествен­ному началу. Спиноза дал дальнейшее развитие лозунгу Фр. Бэкона и Декарта «Знание — сила». B «Трактате об усовершенствовании разума» им высказаны соответствующие мысли об аффектах и их преодолении24.

Однако Спиноза рассматривает мир как еди­ную, неизменную субстанцию, которая «по при-

о OC

роде первее своих состоянии», характерная черта метафизического материализма — отсутст­вие исторического взгляда на природу и общест­во, т. e. того взгляда, к которому стремился Ко­валевский. Как раз в год выхода названной ра­боты Маркс писал ему: «...

Историко-сравнительный метод Ковалевского представляет собой разновидность приема ис­следования, широко распространенного в науках о природе и обществе на современном емууровне развития этих наук27.

Ковалевский связывает практику применения этого метода с естественными науками, откуда он и переносит соответствующие идеи, стремясь K созданию естественной истории человечества. «Историко-сравнительный метод является не только средством к ,построению совершенно новой науки — истории естественного роста человечес­ких обществ, но и необходимым приемом изуче­ния истории права того или другого народа»28.

Ученый прямо ссылается на успехи, достигну­тые в области естествознания, «в особенности от­крытие великого закона эволюции, которым Чарльз Дарвин обогатил биологию»; это откры­тие, по Ковалевскому, получает «руководящее значение в философии, истории и в науке о рели­гии, праве и морали»29. Общественные науки сле­дуют в своем развитии за науками естественны­ми. «В то время, как сравнительный метод тор­жествовал свою победу в биологии благодаря применению его к истории развития организмов, он делал первые шаги в направлении к созданию сравнительной истории нравов, правовых порядков и учреждений благодаря сближению этнологии с сравнительной историей права и широкому пользованию методом так называемых пере­житков»30.

Ковалевский даже переносит естественно-на­учную терминологию в область социологии и пра­воведения; здесь имеются в виду «эмбриология и палеонтология общества» применительно к ге­нетической социологии и термин, появившийся

еіце раньше, для обозначения сравнительной исто­рии права — «эмбриология права»31.

Энгельс давал в общем положительный отзыв о применении историко-сравнительного метода в правоведении.

Энгельс отмечает, что дело Моргана продол­жали антропологи, путешественники, профессио­нальные историки первобытного общества; к ним «присоединились юристы, занимающиеся сравни­тельным правом, которые отчасти дали новый материал, отчасти выдвинули новые точки зре­ния»34. Среди юристов, вероятно, имеется в виду и Ковалевский; приведенные здесь высказывания Энгельса о представителях сравнительного пра­воведения относятся к 1891 году, т. e. ко време­ни выхода нового издания «Происхождения семьи, частной собственности и государства», в которое была внесена вставка по материалам русского ученого.

Как правильно утверждает Ковалевский, жизнь постоянно опережает юридическое твор­чество. Без помощи истории невозможно выяс­нить природу законодательства, его «органичес­кий характер»35. Он отмечает, что историко-срав­нительное правоведение начинается с Иеринга в Германии и Мэна в Англии36, к последователям которых в России он относит, кроме себя самого,

С. А. Муромцева (1850—1910) и ряд других юристов этого поколения37.

Ковалевский так определяет особенности раз­вития литературы о государстве за последнее стэ-

летие: более или менее полный разрыв с богосло­вием и метасризикой; признание обоснованности государствоведения более широкой наукой об обществе; применение этой наукой самостоятель­ного сравнительно-исторического метода38.

Ho эта «более широкая наука об обществе»— социология — (здесь в ее историческомаспекте.— H. К.) дает представление только об этапах развития, «последовательных стадиях обществен­ности», в которых создается система юридических норм. Конкретная же характеристика юридичес­ких порядков, соответствующих той или иной стадии развития, внутренней связи юридических норм, присущих кажідому историческому перио­ду, дается сравнительной историей права. Эта дисциплина показывает, «что в том или другом законодательстве может считаться переживанием (т. e. пережитком.— H. K.) прошлого, что — задатком будущего, что вымирает и что зарож­дается, что поэтому должно быть устранено со временем и что восполнено и усовершенствова­но»39. Она сочетает, таким образом, свойства научного синтеза и анализа, даже носит творчес­кий характер (определение того, что подлежит устранению и что восполнению).

Историко-сравнительный метод, по Ковалев­скому, может рассматриваться с двух точек зре­ния: 1) как средство для построения новой вет­ви описательной социологии — уже упоминав­шейся нами «естественной истории человеческих обществ»; 2) как один из приемов изучения ис­тории права того или другого народа. B первом смысле он означаетрассмотрениесамыхразнообра4 зных сторон жизни общества; во втором—не обо­гащение истории права новыми материалами, а анализ, объяснение происхождения юридических

° 40

явлении.

Ho обращаясь к вопросам политиконправовой жизни разных народов, сравнительная история права не может ограничиваться простым сопос­тавлением двух или нескольких юридических систем только потому, что они существуют од­новременно или в территориальной близости друг от друга. Сравнение будет плодотворным

только при рассмотрении юридических систем или понятий, относящихся к тождественным ста­диям развития разных народов41. «...Цель всяко­го научного сопоставления состоит в том, чтобы выделить общие черты явления ввиду установ­ления его ,действительной природы. Достижение же этой цели возможно лишь в том случае, если будут сравнивать однородное»42. Иными словами, следует сопоставлять не те явления, которые просто совпадают во времени и пространстве, а те из них, которые однотипны по уровню и ха­рактеру их развития.

Так, обращаясь к понятиям рода, общины и семьи, Ковалевский отмечает, что они должны составляться на основе обобщения характерных особенностей, присущих в этом отношении раз­ным народам еще в колыбели их развития43. Ка­саясь развития землевладения, он сравнивает и связьгвает материалы из истории донского, чер­номорского, кубанского и уральского казачества с историческими данными, относящимися к севе­ро-западным провинциям Индии и Пенджабу44.

Если суммировать общетеоретические рассуж­дения Ковалевского, его высказывания об истори­ко-сравнительном методе, а также собственную исследовательскую практику ученого, то можно сказать, что он для обоснования и применения этого метода устанавливает определенную сово­купность принципов и идей. Сюда относятся сле­дующие положения: история — закономерный, в основе своей эволюционный процесс прогрессив­ного развития; постоянные законы этого разви­тия объективны и познаваемы; основное направ­ление исторического развития — рост обществен­ной солидарности; определяющие факторы это­го развития многообразны, но взаимосвязаны, причем их соотношение и значение отдельных факторов меняются в соответствии с конкретны­ми историческими условиями; все стороны об­щественной жизни образуют органическое един­ство; все народы проходят единообразные стадии общественного развития; взаимосвязаны и отрас­ли научного знания, как естественные, так и об­щественные; при изучении и сопоставлении явле­ний необходимо учитывать соотношение уровней их развития.

Однако эволюционизм и плюрализм Ковалев­ского с присущей ему идеей общественной соли­дарности мешают использовать применяемый им историко-сравнительный метод для решающих выводов. B приведенных положениях нет того стержня, который мог бы определить целостную, подлинно научную характеристику этапа истори­ческого развития типа государства и права. Сравнительно-исгорический подход в работах Ко­валевского помогает лишь обнаружить моменты повторяемости в истории различных народов, на­талкивает на мысль о существовании закономернос­ти, но не вскрывает ее полностью, а лишь фиксиру­ет отдельные ее стороны.

Существенное место в работах Ковалевского занимает вопрос о происхождении государства и права. И хотя в ряде случаев ученый трезво ана­лизирует связь этих явлений с социальными от­ношениями, все же последовательных, подлинно научных определений, вскрывающих сущность государства и права, в его произведениях нет.

B 1905 году, т. e. в эпоху важнейших полити­ческих событий русской истории, коренным об­разом повлиявших на судьбы государства, круп­нейший либеральный государствовед России счи­тает вопрос о путях возникновения государствен­ной власти все еще не решенным: «... где искать источник происхождения политического гла­венства, исключительно ли в военном руково­дительстве, или также в превосходстве ума и бо­гатства, от чего зависит и частое выступление в роли посредника вождя и патрона,— все это вопросы еще открытые»45. Здесь явно смешаны классовые начала (богатство) с ролью полко­водца или гражданского деятеля (военное ру­ководство, ум). Ничего нового в этом смысле не приносит также лекционный курс, посвященный именно теории государства, читанный уже после революции 1905 года: «...нужно сознаться, что

в настоящее время вопрос об определении госу­дарства принадлежит к числу наиболое спорных в науке государственного права»46. B одной из своих последних крупных работ Ковалевский опять-таки утверждает, что материалы историчес­кой науки не дают возможности выяснить воп­рос об условиях зарождения государственной власти; однако он допускает возможность получе­ния искомого ответа в данных этнографии47, т. e. переносит важнейший вопрос общественного раз­вития из области социальных отношений в сфе­ру культурно-бытовой жизни народов.

Ковалевский отвергает как теорию божествен­ного происхождения власти, такитеорию общест­венного договора. Он оставляет только «теорию ис­торического происхождения государства», кото­рую, однако, целиком относит к социологии, ис­ключая ее из области государственно-правовой науки, ссылаясь при этом на «постепенный от­каз государствоведов последнего времени» от об­ращения к этому вопросу. «В таком же положе­нии, — добавляет Ковалевский, — находится и другой вопрос, чрезвычайно сильно интересовав­ший прежних государствоведов, — вопрос о цели государства, быть может, потому, что все госу- дарствоведы сошлись на той мысли, что «госу­дарство само для себя существует». Поэтому все разговоры о цели государства отнесены в насто­ящее время к области метафизики. Сказать, что вопрос этот может быть решен научно,нельзя»48.

Таким образом, для правовой науки остается только изучение государственных форм и уч­реждений в духе юридического позитивизма, вне их социального содержания и политической на­правленности, что в значительной мере противо­речит приемам исследования, которые применя­ет сам же Ковалевский.

Ho обратимся к мыслям Ковалевского как со­циолога о происхождении государственной вла­сти, к его конкретным рассуждениям >в этой области.

Как уже говорилось, весь процесс историчес­кого развития человеческого общества определя­ется, по Ковалевскому, ростом солидарности. Состояние «замиренной среды» с присущим ей чувством общественной солидарности, взаимо­зависимости людей, подкрепляемое, однако, во­оруженным насилием, ведет к объединению, про­грессирующему от союзов бродячих орд до еди­ного политического целого — государства.

Ho каков же непосредственный путь образо­вания государственной власти? Ковалевский счи­тает, что она возникает в результате психическо­го воздействия на массы, инертные и пассивные, сильной, одаренной личности.

Источник «добровольного рабства» коренится, по его мнению, в самой психической природе человека, в преобладании в ней чувств над разу­мом, в якобы присущем ей «естественном отвра­щении к напряжению мыслительных способнос­тей, в происходящей отсюда склонности держать­ся старого, в предпочтении пассивного восприя­тия самостоятельному творчеству». Это и порож­дает готовность подчиняться чужому руководст­ву, в особенности руководству тех, кто обладает большей физической или психической энергией49. Зародыш государства возникает, например, еслн орда охотников или кочевников-пастухов, побуж­даемая недостатком дичи и рыбы или скуд­ностью пастбищ, повинуясь «одаренному инициа­тивой вождю», насильно захватывает земли дру­гой орды, членов которой обращает в рабство. Этот зародыш растет по мере добровольного под­чинения напуганных соседей или опять-таки на­сильственного присоединения раздробленных орд и племен50.

Таким образом, источник возникновения влас­ти и государства надо искать «не в каком-то ни­когда не имевшем места договоре народа с из­бранным им вождем... а в психическом воздейст­вии личностей, способных к инициативе, к твор­честву, на массы, не способные ни к чему иному, как к подчинению своей деятельности чужому примеру и руководительству». Выдающаяся лич­ность, затрачивающая силу или хитрость на дей­ствительное или мнимое служение этой массе, оказывающая гипнотическое влияние на ищущую руководства толпу, — вот творец государства, инициатор в деле создания права, религии, ис­кусства. Следовательно, распространенная леген­да о полубогах или героях, как основателях го­сударственного общежития, заключает в себе не­которую долю истины51.

«Никакое государство немыслимо при отсутст­вии в подданных добровольного подчинения влас­ти»,— пишет Ковалевский. Формула «доброволь­ного рабства» воспринята им из памфлета фран­цузского «тираноборца» Э. де Ла Боэси (1530— 1563), горячего противника деспотизма королев­ской власти, утверждавшего, что, если бы люди действительно хотели свободы, они бы ее доби­лись. Ковалевский ссылается также на видного французского философа эпохи Возрождения М. де Монтеня (1533—1592), приверженца пер­вобытно-общинных порядков американских ту­земцев, сторонника научного метода познания и в этом отношении предшественника передовых мыслителей XVII—XVIII столетий; он приводит также предположение о том, не является ли Мон- тень фактическим автором «Рассуждения о добро­вольном рабстве»52.

Итак, по Ковалевскому, «основой всякого го­сударственного общежития является психологи­ческий мотив — готовность подчинения». B про­цессе исторического развития изменяется только характер этого мотива в результате культурного и экономического прогресса, т. e. роста знаний и упадка суеверий, роста населения и изменения экономических порядков53.

Приведенные рассуждения выражают, поми­мо всего, непонимание действительной роли на­родных масс и объективно, хочет этого или не хочет Ковалевский, презрительное, покрови­тельственное отношение к «толпе».

B вопросе о государственной власти Ковалев­ский смыкается с психологической школой, кото­рая рассматривает право как явление психической жизни, как особую разновидность эмоций. B рус­скую государственно-правовую литературу идеи психологической теории права ввел современник и почти сверстник Ковалевского H. М. Коркунов

(1853—1904).

Властвование, по Коркунову, предполагает, прежде всего, сознание зависимости, но не с ак­тивной стороны, т. e. со стороны властвующего,

а с пассивной стороны, т. e. со стороны подвласт­ного. При этом нет надобности, чтобы подобное сознание было реальным, соответствовало дейст­вительности; властвовать может не только опре­деленное лицо или группа лиц, но даже идея (так, мнительные люди находятся под властью страха болезни). Таким образом, «власть есть сила, обусловленная не волей властвующего, а сознанием зависимости подвластного»54. Это от­носится и к государственной власти: она пред­

ставляет собой силу, вытекающую из сознания гражданами их зависимости от государства05. Ссылаясь на субъективный, но вполне реальный характер этого сознания, Коркунов называет свою точку зрения «субъективным реализмом»56.

Bo взглядах Ковалевского в данном отноше­нии чувствуется сходство со взглядами Коркуно­ва, хотя и без экскурсов в область патологии, од­нако Ковалевский этого сходства не отмечает.

Ho отвергая по существу идею о доброволь­ном подчинении чужому руководству как истоку и основе государственной власти, все же, в со­четании с другими работами Ковалевского, мож­но найти в ней и протест против режима, опира­ющегося только на штыки, — «неограниченной, деспотической власти, общей всем восточным мо­нархиям», изменившей в царской России «лишь свою внешность»57.

Формулируя понятие государства, Ковалев­ский предлагает конструкцию, сложившуюся под влиянием исторической школы права,— государ­ство — «политическая организация народа-пле- мени» — «форму» общежительного союза, при котором народ-племя находит возможность поли­тического самоопределения под властью призна­ваемого им общего правительства58.

Это тем более странно, что в целом взгляды Ковалевского существенно отличались от взглядов исторической школы права. Ковалевский находит единые черты в политическом развитии разных народов, признает великое историческое значение французской революции XVIII века, а историче­ская школа, будучи одним из выражений фео­дальной реакции на идеи этой революции в Гер­мании, усматривала корни права и государства в мистическом «народном духе». Питаясь идеями первого поколения французских легитимистов59, она оправдывала «подлость сегодняшнего дня... подлостью вчерашнего», объявляла «мятежным всякий крик крепостных против кнута, если толь­ко этот кну^ — старый, унаследованный, истори­ческий кнут...»60.

Ковалевский следует традиционной схеме трех составных элементов государства — территории, населения, власти, не выделяя, однако, здесь ко­ренной социальный момент — классовое деление населения, классовое происхождение и классовые цели публичной власти61.

B своих рассуждениях, относящихся к истории права, Ковалевский правильно утверждает, что развитие права зависит от развития общества. «Оно одно и определяет собой различные транс­формации права». Ученый решительно отвергает теорию естественного права, но самый вопрос о происхождении права (как и вопрос о происхож­дении государства) передает целиком из области правоведения в область социологии62.

«Эта мысль (о неотъемлемых правах челове­ка.— H.J(.) в XIX столетии благодаря развитию социологических учений мало пользуется призна­нием. Мы думаем, что при изолированности чело­века право не могло возникнуть, право возникло только с того момента, когда к Робинзону Крузо присоединился Пятница. До этого момента немог- ло существовать ни право, ни нравственность, так как и право и нравственность существуют для потребностей общежительного союза. Изолиро­ванный человек не имеет никаких обязательств, он может делать с собой все, что ему угодно, и никаких юридических преград для него не сущест­вует и существовать не может»63.

Ho исторические социальные условия, порож­дающие право, Ковалевский понимает по-своему, в целом идеалистически.

Возникновение права, как и возникновение государства, определяется, по Ковалевскому, ин­тересами общественной солидарности64. Природ­ные условия отнюдь не способствовали созданию права; они, наоборот, порождали бесправие, вы­нуждали «жертвовать ближними в интересах са­мосохранения». Следовательно, борьба за сущест­вование не только не препятствовала, а, может быть, даже косвенно содействовала образованию права, ибо инстинкт самосохранения определял необходимость групповой организации участников этой борьбы65.

Требования общественной солидарности, ут­верждает Ковалевский, привели к тому, что пра­во возникло еще до государства, в условиях рода, племени, союза племен66. «На почве такой соли­дарности интересов человеческих групп, предше­ствующих по времени образованию государства, и возникает право, еще ничем не отличающееся от нравственности и, подобно ей, характеризующее­ся религиозной окраской...»67.

Следовательно, право, по Ковалевскому, воз­никает раньше государства и независимо от него; оно развивается «по линии наименьшего сопро­тивления, в полном согласии с общим законом сохранения энергии»68. Государство, как таковое, не создает право. Ho оно не может также отри­цать его, ибо право «открывает обществу воз­можность самосохранения при наименьших по­жертвованиях» и государство, восставая против права, принимало бы тем самым меры против соб­ственного существования. «Ho если оно не созда­ет и не отрицает права, то ему нет выбора, как признать его, что оно и делает в форме проводи­мых им положительных норм»69. Право, несомнен­но, обязательно для государства70.

Идеи первичности права и его обязательности для государства обосновывают концепцию пра­вового государства.

Таким образом, Ковалевский рассматривает государство и право не как продукт непримири­мой борьбы классов, а, наоборот, как выражение «замиренности» и социальной солидарности.

И все же было бы неправильно считать, что Ковалевскому вообще чужда идея защиты госу­дарством и правом классовых интересов. Еще в лекциях, читанных в -Московском университете, ученый отмечает, что свобода граждан, присущая

«правовому государству», носит не материально­обеспеченный, а формальный характер, ^«прави­тельство служит не столько интересам всего на­рода, сколько интересам тех классои, которые со­средотачивают в своих руках капитал и земель­ную собственность»71. Ковалевский решительно отвергает точку зрения тех авторов, ікоторые, по­видимому, недалеки от мысли, что установлением этого порядка заканчивается процесс политиче­ского творчества человечества72. Наоборот, посту­пательный ход его развития на этом не остановит­ся. Залог дальнейших изменений — в критиче­ском, отрицательном отношении к существующе­му государству (по крайней мере, к некоторым его сторонам), проявляемом не только «отдельными публицистами», но и «целыми классами европей­ского общества»73. Больше того, Ковалевский ви­дит в современном (т. e. буржуазном) политиче­ском строе «признаки его разложения и ближай­шего переустройства»74.

Таким образом, Ковалевский в своих ранних лекциях, в отличие от большинства либеральных теоретиков, не только не идеализирует конститу­ционное государство, но даже распознает его экс­плуататорский характер. Однако приведенные рассуждения нельзя все же считать марксистски­ми, ибо, понимая неизбежность «ближайшего пе­реустройства», Ковалевский не видит другой не­избежности — революционного пути этого пере­устройства, выступает за эволюционный путь пре­образований.

C этим связана и присущая Ковалевскому ре­формистская идеализация социальной деятельно­сти буржуазного государства и права, допущение возможности осуществления ими функций защи­ты интересов трудящихся. «Я полагаю,— говорил он в Стокгольмском университете, — что за госу­дарством должно быть признано право вмеша­тельства и контроля, и современные законодатель­ства, по-видимому, подтверждают мое мнение тем, что часто пользуются им. Если можно в настоя­щее время запретить отдельной личности рубить свой лес или выпускать нечистоты в речку, орошаю­щую его поля, если можно, на законном основа­нии, экспроприировать его жилище для того, что­бы провести улицу, или канал, или железнодо­рожный путь, TO я не вижу, почему бы государст­ву не сделать более широкого употребления из своего права опеки в интересах всего класса зем­ледельцев и рабочих?»75

Больше того, государство и право капитали­стического общества характеризуются Ковалев­ским как созидательная сила, призванная органи­зовать чуть ли не перестройку социальных отно­шений. «...Я думаю, что вмешательство государ­ства в распоряжение собственностью будет со дня на день усиливаться. Я вижу, как мы вступа­ем в период больших социальных реформ, кото­рые покажутся неожиданными только тем, кто не способен на основании прошлого и настоящего цровидеть будущее. Сомневаться в возможности подобных реформ — не значит ли отрицать спо­собность человека к совершенствованию, а вместе с нею и прогресс, вера в который является един­ственным верованием, которое нам осталось из всех, уже утраченных нами?»76

Существенное место в системе историко-теоре­тических взглядов Ковалевского занимает пред­лагаемая им периодизация экономической и поли­тической истории человечества.

По Ковалевскому, экономическая эволюция человеческого общества включает две крупные эпохи: 1) хозяйство непосредственного потребле­ния, рассчитанное на удовлетворение спроса, предъявляемого самими производителями; 2) мено­вое хозяйство, озабоченное накоплением запасов, орудующее капиталом и кредитом. Переход от од­ной эпохи к другой носит постепенный характер77.

B этой периодизации нет обращения к харак­теру и типам производственных отношений, отсут­ствует представление об общественно-экономиче­ских формациях. Парадоксальность этого положе­ния состоит в том, что Ковалевский сделал нема­ло в области изучения первобытно-общинного строя, докапиталистических форм экономики.

По Ковалевскому, современное «меновоехозяй- ство» зарождается еще в древности, хотя район его распространения тогда ограничен. «Все отли­чие современного экономического строя от древ­него и средневекового сводится к тому, что иск­лючение сделалось общим правилом; промышлен­ная, торговая и кредитная деятельность захвати­ли и второстепенные городские центры, и самую деревню, так что о хозяйствах, озабоченных удов­летворением одних потребностей производителей, редко где заходит теперь речь...»78. Теперь мено­вое хозяйство выступает как национальное и раз­вивается в направлении всемирного хозяйства 9.

Этой периодизации подчиняются и идеи Кова­левского о переходе от родовой организации к го­сударственной: расширенная семья и род являют­ся самодовлеющими хозяйственными группами, но «касты сословия и классы народа-государст- ва» нуждаются в обмене80. Даже в условиях столь малых образований, как греческий полис и латин­ская цивитас, происходит разделение труда меж­ду социальными группами, при котором общест­венная солидарность основывается на «обмене услуг между лицами разных профессий, разного экономического положения»; закон сохранения энергии порождает связанное с этим разделени­ем неравенство, но в размерах, не препятствую­щих солидарности граждан (!)81. Нетрудно убе­диться, что здесь, независимо от субъективных намерений автора, затушевывается процесс клас­совой дифференциации, ведущий отнюдь не к cox-. ранению общественного единства, о котором гово­рит Ковалевский, а, наоборот, к росту и обостре­нию внутренних социальных противоречий.

По Ковалевскому, эпохе непосредственного потребления соответствует родовая организация, эпохе менового хозяйства — государственная.

Рассуждения Ковалевского о конкретных пери­одах истории государства и права, не будучи опять-таки связанными с общественно-экономиче­скими формациями, носят противоречивый харак­тер. «С точки зрения, нами защищаемой, — ут­верждает он, — легко понять, что по отношению K политическим порядкам нельзя провести того раз­личия между древностью, средними веками и но­вым временем, которое состояло бы в признании, что ранее известной эпохи совершенно немысли­мо появление таких порядков, при которых народ является в большей или меньшей степени хозяи­ном собственных судеб»82. B доказательство того, что новые политические порядки, как и новые экономические порядки, возникают еще в древ­ности, Ковалевский ссылается на наличие во все времена республиканских государств83.

Вместе с тем, обращаясь в более ранней работе к вопросу об участии населения в осуществлении государственной власти, Ковалевский четко отде­ляет античные политические порядки от поздней­ших порядков. Формы государственной организа­ции древнего мира «не представляют ни малей­шего сходства не только с конституционной, но и с сословной монархией». на две: феодальную и стадию всесословности86. Стадия всемирного объединения продолжает фигурировать во всех рассуждениях.

Таким образом, экономические эпохи и ста­дии социального развития полностью не сочета­ются. Экономическая структура и социальная организация в трудах Ковалевского не образуют единого целого. Правда, эпоха непосредственного потребления в общем совпадает с родовой стади* ей, но феодальная стадия, применительно к раз­личным странам и районам, видимо, может быть отнесена отчасти к названной эпохе, отчасти к развивающемуся меновому хозяйству. Ho Кова­левский проявляет определенную последователь­ность, относя к каждой стадии общественного раз­вития присущую именно ей форму политической организации — «свой особый политический строй». Родовой стадии соответствует племенное княже­ство, феодальной — сословная монархия, всесо- словности — сперва цезаризм, благоприятству­ющий подъему народных масс, затем дуалистиче­ская (у Ковалевского — конституционная) и пар­ламентарная монархия и республика, дополняемые в отдельных странах референдумом и прямым законодательным почином избирателей87. B этой схеме не остается отдельных, самостоятельных мест ни для рабовладельческого, ни для капита­листического государства. Как будет видно даль­ше, современное буржуазно-демократическое го­сударство через «всесословность» даже объединя­ется с Древними Грецией и Римом.

B условиях родового строя (племенного кня­жества) политическое главенство сосредоточива­ется в лице старейшего представителя рода, ко­торым после смерти вождя становится не его старший сын, а следующий по старшинству брат. При переходе к государственной организации, вы­зываемом, по Ковалевскому, объединением не­скольких родов и племен вокруг выдающейся личности, политический порядок представляет собой сочетание монархии, аристократии и демо­кратии. Bo главе стоит князь, принадлежащий к династии основателя государства или к семей­ству, пришедшему к власти ввиду родства с пер­вой династией, а иногда и по народному выбору. Князь является не только правителем, но также высшим военачальником и верховным судьей. Народ, состоящий из родов, принадлежащих к одному или нескольким племенам, выделяет из своей среды совет старейшин и племенное собра­ние или вече. B таком собрании вправе участво­вать кроме старейшин и все совершеннолетние мужчины. Важнейшие дела решаются князем вместе с вече, менее важные — князем в совете старейшин88.

Феодальная политико-правовая система стро­ится, как отмечает Ковалевский, на основе дого­ворных отношений между сюзереном и вассала­ми. Для контроля за сохранением сторонами их взаимных обязанностей и прав сперва в отдель­ных феодах, а затем и в масштабах более круп­ных монархий возникают периодические собра­ния, на которые сюзереном призываются его прямые вассалы и представители второстепен­ных вассалов, включая города. Феодализм по­рождает сословное представительство почти по­всеместно— в Испании, Португалии, во владениях французских феодалов, а затем и в общефранцуз­ских масштабах, в Англии, Скандинавских госу­дарствах, отдельных германских землях, в ряде феодальных образований в Италии; сюда же от­носятся сословные сеймы в Венгрии, Богемии, Польше, Литве, земские соборы в России89.

Интересны рассуждения Ковалевского о про­исхождении абсолютизма.

Как известно, Маркс писал еще в 1847 году: «Современная историография показала, что аб­солютная монархия возникает в переходные пери­оды, когда старые феодальные сословия приходят в упадок, а из средневекового сословия горожан формируется современный класс буржуазии и когда ни одна из борющихся сторон не взяла еще верх над другой»90. Этому положению исто­рического материализма в общем не противоре­чат следующие мысли Ковалевского: борьба с

политическими притязаниями дворянства и отча­сти высшего духовенства заставляет правителей европейских .стран содействовать развитию бур­жуазии и вносить некоторые улучшения в поло­жение крестьянства; играя на возрастающей в результате этих мероприятий розни, «просвещен­ный абсолютизм» (который Ковалевский неудач­но именует также «демократическим цезариз­мом») ослабляет или прекращает деятельность сословного представительства, при этом важней­шее значение имеет установление самим же сос­ловным собранием постоянного налога на содер­жание тоже постоянного наемного войска, заме­няющего феодальное ополчение; так происходит упадок сословно-представительной монархии и постепенный рост абсолютизма. «Благоприятным условием для него является столкновение сослов­ных интересов, нежелание одних поступиться сво­ими привилегиями и требование другими равен­ства перед судом, законом и налогом»91.

Ковалевский считает, что древнее и средневе­ковое общество (т. e. рабовладельческое и фео­дальное государства.— H.K.) приближалось по сво­ему характеру к военному лагерю, ибо интересы за­воевания или, наоборот, защиты от завоевателей преобладали над интересами культуры и торгов­ли. Этот строй порождал строгую военизирован­ную дисциплину на всех ступенях общественной лестницы, подчинение индивида чужому руко­водству снизу «доверху, вплоть до сюзерена, «вождя народа и войска». K таким вождям уче­ный относит древнегреческих базилевсов, римских консулов, феодальных королей и герцогов92. Ho здесь налицо явное смешение существенно раз­личных институтов; социально-политическое по­ложение и полномочия правителей Древней Гpe- ции и средневековой Европы были далеко не оди­наковыми.

«С упадком милитаризма и постепенной за­меной его индустриализмом, — добавляет Кова­левский,— сфера самодеятельности человека рас­ширяется обратно пропорционально правитель­

ственной опеке»93. C торжеством «всесословности» создаются условия, способствующие возрожде­нию представительства — но уже не сословного,

а народного. Здесь Ковалевский, ранее отрицав­ший наличие подобного института в древности, говорит все же о его возрождении, а не первич­ном образовании94. Начала же бессословности Ковалевский усматривает именно в античном мире, откуда якобы и идет процесс ее поступа­

тельного, прогрессивного развития вплоть до сов­ременной демократии95. Родовые и феодальные порядки заменяются «порядками, в которых сосло­вные различия отступают на задний план, уступа­ют место той изополитии, или всесословности, K

которой стремилась Древняя Греция в эпоху ге­гемонии Афин, которой императорский Рим до­стиг со времени реформы Каракаллы, распростра­нившей на всех жителей империи права римского гражданства, и торжество которой в новой Ев­ропе и в Америке совпадает с первыми биллями о правах и декларациями прав человека и граж­данина»96. Ho современный государственный по­рядок уже существенно отличается от древнего и средневекового. Это отличие определяется «глу­бокой бездной», отделяющей «индустриальную гражданственность» от военно-сословного госу­дарства97.

Как отмечалось, Ковалевский придавал огром­ное историческое значение французской револю­ции. «Как всякий поворотный момент в исто­рии», она затронула все стороны жизни: ее вли­яние можно проследить в нравах и привычках, в литературном и художественном творчестве, в экономике, социальной сфере, политической жиз­ни, международном праве, в отношении государ­ства к церкви. C этого утверждения начинается четырехтомный труд ученого, посвященный исто­рии современной, т. e. буржуазной, демократии98.

И тут Ковалевский остается верен своим на­учным принципам, органически связывая историю политических установлений с историей политиче­ских идей. Он предупреждает, что в названном труде стремится рассмотреть не столько ход раз­вития самого законодательства, направленного на решение экономических и политических задач, выдвинутых революцией, сколько процесс раз­вития «народной или демократической» доктри­ны, положенной в основу этого законодатель­ства99.

Ковалевский правильно считает важнейшим политическим итогом французской революции не изменение государственных форм, а переход го­сударственной власти из рук феодалов в руки буржуазии. «Эволюция политических форм, од­ним из главных факторов которой был француз­ский переворот прошлого столетия, сказалась не в перемене образов правления, а в расширении основ суверенитета... повсюду в Европе, под пря­мым или косвенным влиянием Франции, сувере­нитет из рук феодальных сословий, дворянства, духовенства и городской олигархии переместился в руки если не всего народа, то всего класса круп­ных, средних и мелких собственников, владель­цев земли, капитала или промышленного пред­приятия...»100< Однако круг новых носителей вла­сти здесь чрезмерно расширен: к нему отнесена и мелкая буржуазия. Ho за десять с половиной лет, отделяющих взятие Бастилии от установле­ния военной диктатуры Бонапарта, большую часть времени у власти находилась крупная буржуазия. И в дальнейшем, как известно, плодами буржуаз­ных революций повсеместно воспользовалась та же социальная группа.

Итак, «современная демократия зарождается под непосредственным влиянием событий 1789 го­да...»101. Всесословность является драгоценней­шим благом для людей этой эпохи102. И тут чув­ствуется признание Ковалевским классового, бур­жуазного характера послереволюционных поряд­ков: в условиях бессословности возможны толь­ко классовые различия, когда «не закон, а хозяй­ственный уклад поддерживает обособленность людей»; неравенство между ними коренится «не в юридических правах, а в материальных возмож­ностях»103.

Идея демократии и равноправия, или, сохра­няя терминологию Ковалевского, все та же идея всесословности, проникла в сознание даже отста­лых народов настолько, что всякая попытка «рас­ширения свободы одного класса, хотя бы и без ущерба остальным» (?) представляется явной несправедливостью. «Мы охотнее миримся с ра­венством в бесправии, нежели с неравенством в правах»104,— пессимистически заявляет Ковалев­ский.

Политическое будущее человечества, утверж­дает он, зависит от решения двух задач: установ­ления справедливости и ее сочетания со свободой личности в физическом и нравственном проявле­ниях.