Взгляды М. М. Ковалевского в области государственного ( конституционного ) права

Как уже говорилось, по своим политиче­ским взглядам Ковалевский является одним из крупнейших представителей российского буржу­азного либерализма.

C середины XIX столетия вполне определен­но наметилось то основное деление русских по­литических сил и русских политических партий, которое все больше оформлялось в пореформен­ный период 1861—1904 годов, вышло наружу и закрепилось в условиях революции 1905—1907 годов, оставаясь таковым же в последующие го­ды реакции1.

В. И. Ленин во время избирательной кампа­нии в четвертую Государственную думу указы­вал, что в России есть три основные политиче­ские силы и, следовательно, три политичес- ские линии: черносотенцы, представляющие клас­совые интересы крепостников-помещиков, и «бю-

рократия» рядом с ними и над ними; либераль­но-монархическая буржуазия, «центр» — левый (кадеты) и правый (октябристы); демократия — буржуазная (трудовики, народники, беспартий­ные левые) и пролетарская2.

«Разумеется, все грани и в природе и в обще­стве подвижны, в известной степени условны, из­менчивы, а не мертвы. Переходные формы и ко­лебания партий и групп, стоящих «на границе» основных делений, неизбежны, но суть дела, по­рожденная соотношением классовых сил в России начала XX века, несомненно определяется имен­но указанным «тройственным» делением»3.

Ковалевский, как известно, был противником царского самодержавия. Ho Ковалевский и все другие либералы не признавали наличия в рус­ском обществе трех лагерей. Они считали, что политические силы России делятся только на два лагеря: на сторонников конституции и ее против­ников. Ленин указывал, что эта теория неизбеж­но вытекает из самой классовой сущности рос­сийского либерализма. Будучи партией буржуа­зии, либерализм боится движения крестьянских масс, и еще больше — рабочего движения, спо­собного ограничить (в ближайшем будущем, да­же без изменения всего капиталистического строя) размеры и формы экономических привиле­гий буржуазии.

Следовательно, либерализм боится демокра­тии больше, чем реакции; это доказали события 1905, 1906 и 1907 годов. Он стремится удержать всю оппозицию только в пределах формулы: за или против конституции. «Эта формула выражает позицию исключительно конституционную. Эта формула не выходит из рамок конституционных реформ»5.

По словам самого Ковалевского, в политиче­ском отношении его полностью удовлетворяла программа партии демократических реформ, ко­торая во многом совпадала с кадетской, но все же была правее. Прежде всего, в отличие от каде­тов, вопрос о форме правления не был оставлен открытым, а Россия прямо рассматривалась толь­ко как конституционная монархия с парламентс­кой ответственностью правительства6.

Ha конституционно - парламентарно-монархи­ческих позициях стоял и Ковалевский. K концу жизни он вспоминал о своем откровенном заяв­лении на втором земском съезде в конце 1905 го­да: «Республика кажется мне в России так же мало мыслимой, как и монархия во Франции». Это заявление встретило «осуждение в предста­вителях не одних наиболее левых течений»7. «На­родная монархия», провозглашенная им заЮлет до этого заявления «господствующим типом по­литического устройства» в Европе8, рассматрива­ется Ковалевским и в период революции, и еще через 8-9 лет, уже к концу жизни, как условие, допускающее сохранение монархического начала в обновленной России, освобожденной от дво­рянско-бюрократического засилья. «...Сохраняя наследственное руководительство нации ее исто­рическим вождем, положим в основу русского обновления систему самоуправления общества»9. «Русская империя нуждается в более широких

основах: она может быть только империей всена- ** 10

роднои...».

Кадеты допускали возможность дискуссии о системе русского парламента (одна или две па­латы) и о предоставлении избирательных прав женщинам, а партия демократических реформ высказывалась только за двухпалатную систему и против женского избирательного права.

Таким образом, основные политические тре­бования партии демократических реформ и ее идеолога, Ковалевского, не шли дальше устано­вления парламентарной монархии. Видимо, здесь имелся в виду тот «закономерный строй», кото­рый Ковалевский в одном из своих выступлений в Государственном совете прямо противопостав­лял «революционному строю», сравнивая при этом беззаконие и произвол, творимые царской администрацией, с политикой революционной власти во Франции в эпоху террора и в период. Парижской Коммуны14.

Ho народам нашей страны конституционная парламентарная монархия была уже не нужна. Больше того, теперь она могла сыграть только одну роль — тормоза на пути развития револю­ционного движения. Программа РСДРП, приня­тая на II съезде партии в 1903 году, в отличие от программ социал-демократических партий За­падной Европы уже формулировала идею дикта­туры пролетариата. B качестве ближайшей поли­тической задачи партии программа рассматрива­ла свержение царского самодержавия и установ­ление демократической республики, конституция которой обеспечит самодержавие народа, и под­черкивала, что полное осуществление предусмот­ренных в ней революционно-демократических преобразований достижимо только путем ни­звержения царизма и созыва учредительного собрания, свободно избранного всем наро- дом15.

* * *

Основные работы Ковалевского по вопросам государственного права в значительной мере на­писаны в историко-правовом аспекте, и в этом их основное достоинство. Государственно-правовые институты рассматриваются им в их историче- ком развитии, причем изложение сопровожда­ется приведением ряда ценных познавательных материалов.

и Политехническом институте после возвращения Ковалевского в Россию16.

Другая характерная черта этих работ заклю­чается в подробном рассмотрении выборных орга­нов буржуазного государства — общенациональ­ных и местных. Здесь все еще продолжает сказы­ваться влияние Каченовского, о котором Кова­левский говорил, что «его лекции по истории анг­лийских учреждений... раскрывали перед нами в живом и картинном изложении параллельный рост народного представительства и местного самоуправления... вкореняли в нас тот взгляд, что участие общества в направлении государственной жизни только там иустило глубокие корни, где в ограниченной сфере прихода, города и провин­ции— графства то же общество призвано к слу­жению и совету»17.

Ho государственно-правовые идеи Каченовско­го, передовые для России второй половины 60-х годов прошлого столетия, с развитием освободи­тельного движения в нашей стране утрачивали это значение и совершенно потеряли его после первой русской революции. Высокие отзывы O парламентских и муниципальных учреждениях Запада в конце девятисотых годов звали полити­ческую мысль не вперед, а назад.

Обращаясь к понятию конституционного пра­ва, Ковалевский отвергает точку зрения Леона Дюги, который относит к предмету этой отрасли государственный строй в целом18. Здесь, видимо, подразумевается идея французского государст- воведа о конституционном праве как «первой ча­сти внутреннего публичного права», охватываю­щей юридические нормы, относящиеся к «госу­дарству, как таковому», определяющие его права, обязанности и внутреннюю организацию. Доба­вим, что сам же Дюги предпочитает более узкое толкование этого понятия, обозначающее дейст­вующее конституционное законодательство; тем не менее он распространяет термин «конституци­онное право» на свой труд, где трактуется широ­кий круг вопросов теории государства и права19.

При таком толковании, замечает Ковалевский, к конституционному праву можно отнести общее учение о государстве, характеристику форм прав­ления и т. п. Сам же он рассматривает конститу­ционное право именно в узком, специализирован­ном смысле, отличая его от общего государствен­ного права как «частное, видовое, а не родовое понятие»20.

Это понятие включает три элемента: «начало разделения властей (якобы найденного Мон­тескье при разборе английской конституции); на­чало народоправства (провозглашенное Ж.-Ж. Руссо) и, наконец, проведенная Англией систе­ма представительства, по которой к отправлению высшей функции верховной власти, функции за­конодательной, призывается не весь народ, а его уполномоченные или представители»21.

Итак, по Ковалевскому, конституционное право охватывает разделение властей, народный суверенитет и систему народного представи­тельства.

Однако в своих петербургских курсах консти­туционного права сам же Ковалевский выходит за эти рамки.

«Общее конституционное право» состоит из двух частей. Первая часть, охватывающая свыше 3A всего текста, содержит подробный обзор ис­тории государственных, в том числе конституци­онных, учреждений и идей, включая средние ве­ка и политическую доктрину XVIII века (Мон­тескье, Руссо); после этого рассматривается ряд конкретных вопросов конституционного права: учение о разделении властей; закон и указ; кон­ституционная монархия и парламентаризм; изби­рательное право; генезис политических партий. Приводимые в этой части историко-правовые и теоретические материалы в значительной мере воспроизводят материалы прежних многотомных исследований ученого — «Происхождение совре­менной демократии» и «От прямого народоправ­ства к представительному и от патриархальной монархии к парламентаризму». Однако странное впечатление производит тот факт, что в главе «Закон и указ» даже не упоминается интересная работа Коркунова на ту же тему, появившаяся за 14 лет до «Общего конституционного права».

Вторая часть курса посвящена преимущест­венно соотношению личности и государства.

Следующий труд, «Конституционное право», носит значительно более систематизированный характер, но он посвящен главным образом не общим вопросам курса, а государственному строю Англии, хотя и содержит некоторые по­ложения и выводы, имеющие общетеоретическое значение.

Работа содержит два раздела: введение, где приводится обзор специальной литературы но вопросам конституционного права, и, далее, «Ос­новы английского конституционного права», где исследуются: источники английской конститу­ции; распределение собственности; местное са­моуправление; парламент; королевская власть; организация правительственной власти; личные права.

B главе, посвящеиной распределению собст­венности, ученый обращается к важнейшим воп­росам социально-экономического устройства. «К этому меня побуждает то обстоятельство, — по­ясняет он, — что от распределения собственности в Англии зависит характер ее политического и общественного строя...»22. Глава содержит инте­ресные экономические данные и завершается пря- мьгм выводом о классовой природе британской государственной системы. «Из всего сказанно­го — я полагаю — едва ли можно прийти к ино­му заключению, кроме того, что Англия есть страна не только крупной земельной собствен­ности, но и крупного капитала. Естественно, что владетельные классы постарались обосновать на этом фундаменте свое политическое господство— и в центральном и в местном управлении... Ес­тественным последствием такого порядка вещей является то, что и в парламент население посы-

лает тех же представителей владельческих клас­сов, на которых оно веками приучается смотреть, как на своих «законных» представителей. Вот по­чему нас не должно удивлять, что, несмотря на демократизацию и местного управления и об­щего избирательного права, власть и в центре и на местах все же осталась в руках имущих классов»23.

Судя по ряду работ Ковалевского, этот взгляд ученого на общественно-политический строй капитализма относится и к другим стра­нам. Приводимая же здесь характеристика выбо­ров в буржуазном государстве в принципе не от­личается от формулы, высказанной Марксом еще за 38 лет до этого в его труде «Гражданская война во Франции»: «...один раз в три или в

шесть лет решать, какой член господствующего класса должен представлять и подавлять народ в парламенте...»24.

C этими рассуждениями Ковалевского гармо­нируют и его мысли о соотношении между фор­мально-юридическими категориями конституци­онного законодательства и действительным поло­жением вещей. «Изучение законодательства ка­кой-либо страны далеко еще не является изуче­нием «действующей» ее конституции. Изучение писаных законов не может дать ясного и пол­ного представления об этой конституции; та сто­рона ее, которая создается живой повседневной практикой, парламентскими прецедентами, оста­ется скрытой от исследователя, пожелавшего ог­раничиться знакомством с одними лишь «зако­нами» страны. Более того — подобное изучение государственного строя страны может легко повес­ти к неправильному представлению о действи­тельной ее конституции»25.

Перейдем к рассуждениям Ковалевского о разделении властей.

Классовые корни этой доктрины были вскры­ты основоположниками марксизма еще в «Немец­кой идеологии», т. e. в середине 40-х годов прош­лого столетия. «...В стране, где в данный период времени между королевской властью, аристокра­тией и буржуазией идет спор из-за господства, где, таким образом, господство разделено, там господствующей мыслью оказывается учение о разделении властей, о котором говорят как о «вечном законе»26. Вместе с тем, как показал Маркс, в одном и том же государстве не могут функционировать одновременно, бок о бок, две различные суверенные власти. «Это — неле­пость — вроде квадратуры круга»27. По меткому выражению Энгельса, разделение властей, кото­рое буржуазные деятели и юристы с благогове­нием рассматривают как священный и неприкос­новенный принцип, «на самом деле есть не что иное, как прозаическое деловое разделение тру­да, примененное к государственному механизму в целях упрощения и контроля»28.

Ковалевский, как, впрочем, и многие другие русские государствоведы начала XX века, не ус­матривает в этой системе наличие отдельных властей. Он дифференцирует лишь функции еди­ной государственной власти — законодательные, исполнительные, судебные29, считая основной идеей разделения властей буржуазно-либераль­ный принцип обособления законодательства от исполнения и независимости суда от администра­ции30.

Ho анализируя соотношение правительства и парламента, Ковалевский, исходя из присущего ему преувеличения роли народного представи­тельства, из концепции «самоуправления об­щества», говорит о возрастающем приоритете парламента, о постепенном подчинении ему ис­полнительной власти.

Так, в год принятия «русскойконституции»— новых основных законов Российской империи — он в брошюре, входящей в библиотеку самообра­зования, утверждает, что западные порядки тре­буют от граждан самодеятельности; эта само­деятельность выражается в том, что они поруча­ют руководство общими интересами наряду с мо­нархами «уполномоченным от провинций и го­родов» (так Ковалевский, видимо, сообразуясь с особенностями русской избирательной системы тех лет, называет народных представителей). «К этому и сводится, в конце концов, та система

самоуправления общества, происхождение, раз­витие и современный характер которой нам при­дется изучить, раз мы желаем дать посильный ответ на вопрос: «что такое парламент?»31.

Идеализируя и упрощая картину управления буржуазным государством, Ковалевский утвер­ждает, что при парламентской форме правления исполнительная власть переходит фактически в руки «комитета от палат», т. e. кабинета, состав­ленного из членов партии парламентского боль­шинства32, несущего солидарную ответственность за свою деятельность перед народным предста­вительством33.

Разделение властей, таким образом, прекра­щает свое существование. «Парламентарная мо­нархия по существу — это под верховенством ко­роля самоуправление народа через посредство его представителей, поставляющих ему одинако­во и законодателей, и министров. Если приба­вить к этому, что народ участвует и в судогово­рении (присяжные заседатели. — Ht К, )... то можно будет сказать, что народ участвует и в осуществлении судебной власти»34.

Далее рисуется прямо-таки идиллическая кар­тина, которую Ковалевский, увы, совмещает с приводившимися реалистическими рассуждени­ями о фактическом господстве в буржуазном го­сударстве крупного капитала и землевладения. Bce три власти уже «фактически исходят от на­рода», а монарх остается «только верховным ре­гулятором их деятельности»35.

Таков современный «так называемый парла­ментаризм», являющийся результатом развития, последним выражением той «системы самоуправ­ления общества», к которой постепенно прибли­жались сперва сословная, а затем конституцион­ная монархия36.

Ho эти похвалы парламентарной монархии уже не имели действительно прогрессивного зна­чения для русского общества; больше того, объ­ективно они могли только дезориентировать его передовые силы, звать их назад от единственно правильного, т. e. революционного, пути. Иного они дать не могли.

B период деятельности первой Государствен­ной Думы (и в год выхода упоминавшейся ра­боты Ковалевского о парламенте) В. И. Ленин пи­сал: «У нас в России серьезная борьба идет сей­час вовсе не из-за того, на каких уступках могли бы сойтись Горемыкины37 и либеральная буржу­азия.. Борьба идет между народной массой, кото­рая не может жить при старых порядках, и ста­рой крепостническо-чиновничьей властью, кото­рая не может жить при действительно конститу­ционных порядках. Борьба идет не из-за того, как следует правильно применять уроки консти­туционализма, а из-за того, возможен ли вооб­ще конституционализм»38.

He на эти уроки, «преподаваемые Ковалевски­ми Горемыкиным», следует теперь устремлять внимание народа. Надо заявлять полным голо­сом все его требования, все его нужды, только

говоря всю горькую правду.

Рассматривая вопросы государства и права, Ковалевский обращается и к политико-правовому положению личности в современном ему госу­дарстве и отчасти в государствах прежних исто­рических эпох.

Ученый критикует теорию естественных прав, отвергает представление «о каких-то прирожден­ных людям правах, которыми они пользовались якобы в каком-то естественном состоянии»40. «Вся­кая декларация неотъемлемых прав личности мо­жет сделаться тормозом для дальнейшего поли­тического развития, если считать ее содержание раз навсегда установленным»41.

Вместе с тем он высказывает принципиально ошибочное утверждение о непрестанном расшире­нии сферы индивидуальной самодеятельности и круга личных прав, якобы происходящем в про­цессе «постепенной эволюции» государства42. Это положение связано с концепцией Ковалевского о первичности права и его приоритете перед госу­дарством.

«Точка зрения, которая видит в праве, в том числе и конституционном, одно создание го­сударства, очевидно, допускает возможность пол­ного упразднения индивидуальных гарантий в интересах целого. Народное спасение, или госу­дарственная необходимость, со времен древних признавалось оправданием всякого произвола правительства по отношению к подданным. B та­ком оправдании отказывает государству защи­щаемая нами точка зрения; она не допускает про­тиворечия между государством и правом и видит в первом выполнителя требований последнего. Государство не может поэтому в интересах само­сохранения упразднить личные права, так как признание их является таким же требованием об­щественной солидарности, как установление са­мого факта государственного общежития»43.

И все же из трудов Ковалевского вытекает, что такие «начала политической жизни», как личная свобода, свободы слова и печати, веротер­пимость, а также неприкосновенность собствен­ности имеют революционное происхождение. Они провозглашаются уже в XVII—XVIII столети­ях, но не только в трактатах (Ла Боэси, Миль­тон, Сидней, Локк), а и в английских законода­тельных актах 1648—1689 гг.44, т. e. в периоды буржуазной революции и затем так называемой «славной революции», т. e. переворота сверху, пресекшего попытки восстановления абсолютизма.

«Ho о равенстве политических прав, как и о равенстве имуществ, мечтали пока одни только утописты или вожаки всегда остававшихся в меньшинстве политических партий» (здесь Кова­левский упоминает Mopa и, далее, Гаррингтона, левеллеров, Лилберна). Принцип политического равенства пробил себе дорогу тоже революцион­ным путем — в результате французской револю­ции, которой Ковалевский придавал, как извест­но, огромное значение. Провозглашение этого принципа составляет, по его мнению, оригиналь­нейшую сторону французской революции45.

Само же «отвлеченное представление о чело­веческом достоинстве вообще и о неотчуждае­мых правах личности» вырабатывается, по Кова­левскому, отнюдь не революционным путем, а в результате эволюционного развития — «посте­пенного распространения солидарности»46. Одна­ко этим не ограничивается противоречивость pac- суждений ученого о человеческих правах. Здесь же Ковалевский, ссылаясь на «Фауста» Гете, об­ращается к идее прирожденных прав человека, связывая появление этой идеи опять-таки с раз­витием общественной солидарности47. И, дейст­вительно, гетевский Мефистофель сетует на TO, что в жизни не осуществляются, нарушаются «род­ные», естественные права человека48. Ho Ковалев­ский, в принципе выступающий против учения естественно-правовой школы, в данном случае ни­как не выражает своего отношения к этой идее.

«... Современное государство, в отличие от древнего, — пишет Ковалевский, — признает за каждым из своих подданных рядом с полной гражданской правоспособностью большую или меньшую сумму публичных и политических прав». Он ставит, далее, знак тождества между признанием за гражданами политических прав и их непосредственным участием в осуществлении государственной власти. Это достигается, как в конституционной монархии, так и в представи­тельной республике, «широким господством на­чала самоуправления общества»: имеется в виду деятельность парламента и органов местного caмоуправления.

Вместе с тем Ковалевский не только допус­кает возможность изъятий из системы полити­ческих прав, но даже оправдывает и поддержи­вает одно из этих изъятий. B 1914 году OH в от­личие от кадетов все еще отвергает целесообраз­ность предоставления избирательных прав в Рос­сии женщинам, мотивируя это отсталостью жен­ской части населения, решения которой будут оп­ределяться политическими настроениями муж­чин: «... при патриархальном строе крестьян­ских семей нельзя рассчитывать на большую не-

о CJf)

зависимость женскои половины населения».

Как уже отмечалось, Ковалевский указывал, что свободы граждан «правового государства» не обеспечиваются материальными условиями и, следовательно, носят формальный характер. Вместе с тем он констатировал, что гарантией признания и соблюдения прав личности служат

организация и деятельность определенных госу­дарственных установлений. Сюда относятся:

1) обеспечение политических прав граждан систе­мой народного представительства и местного само­управления, создающее, якобы, возможность участия граждан в решении общегосударственных и местных вопросов; 2) судебная ответственность как частных лиц, так и чиновников, превышаю­щих, хотя бы с добрыми намерениями, свои за­конные полномочия; при этом особо упоминает­ся роль Верховного суда США как «стража кон­ституции»51. «Итак* средствами, с помощью ко­торых современное правовое государство прово­дит в жизнь начало политического и гражданско­го полноправия, являются, с одной стороны, са­моуправление— местное и общее, а с другой— подчинение, одинаково администрации и законо­дательства, судебному контролю»52.

Налицо явное противоречие с уже приводивши­мися мыслями Ковалевского о классовом характере органов власти буржуазного государства (приме­нительно к Англии).

В. И. Ленин резко критиковал «краснобаев ли­берализма» (относя к ним и Ковалевского), ко­торые клянутся, что стоят за политическую сво­боду, HO не хотят понять, что этой свободы ни­когда не добьется либеральное общество, сло­жившееся в царской России, — общество, не да­ющее отпора контрреволюционным выступлени­ям самих же либералов53.

«He может быть политической свободы в Рос­сии, пока нет в ней (или поскольку нет в ней) массовой демократии, ясно понимающей всю не­расчетливость, бессмысленность и гнусность «виноградовского» либерализма «Русских Ведо­мостей»54.

Ho Ковалевскому не была все же чужда идея социально-экономических прав. Так, еще в сере­дине 90-х годов он утверждает, что к правам, ко­торые обязано гарантировать современное госу­дарство, относится и право на труд. Однако га­рантии этого права Ковалевский, как и другие либералы и буржуазные демократы, сводит к ор­ганизации работ для безработных. Признание права на труд он усматривает еще в английском законодательстве XVI века (предписание коро­левы Елизаветы об устройстве рабочих домов для нищих)55.

Субъективная сторона этой идеи Ковалевско­го говорит о его личных душевных качествах, о благородстве помыслов ученого, но не более того. Здесь Ковалевский вступает в явное раз­ногласие с научными идеями Маркса, выска­занными более чем за 40 лет до этого, не учи­тывает и исторические события, предшествовав­шие рассуждениям Маркса. Мы имеем в виду труд основоположника научного коммунизма «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.», который, вероятно, был известен рус­скому ученому, хотя бы ввиду его близкого зна­комства с Марксом; во всяком случае, Ковалев­ский не мог не знать выраженные там идеи. Со­бытия же, о которых идет речь, заключались в следующем. Первый проект республиканской конституций, составленный во время Француз­ской революции 1848 г., но до июньского восста­ния парижского пролетариата, признавал «право всех граждан на труд и на призрение». После по­давления восстания этот текст был заменен наро­чито неопределенной, неясной формулой, которая и вошла затем в конституцию: «Республика долч жна охранять личность гражданина, его семью* религию, собственность, труд и сделать доступ­ным всякому образование, необходимое для каж­дого человека. Она должна путем братской по­мощи обеспечить существование нуждающимся гражданам, подыскивая работу, соответствующую их способностям, или же поддерживая тех, кото­рые не имеют родныхине всостоянии работать»58.

Маркс дал принципиальный анализ этих со­бытий и невозможности действительного обеспе­чения права на труд в условиях капиталистичес­кого строя. «Право на труд в буржуазном смыс­ле, — писал он, — есть бессмыслица, жалкое бла­гочестивое пожелание, но за правом на труд кро­ется власть над капиталом, а за властью над ка­питалом — присвоение средств производства, подчинение их ассоциированному рабочему классу, следовательно, уничтожение наемного труда, ка­питала и их взаимоотношения. За «правом на труд» стояло июньское восстание. Учредительное собрание, которое фактически поставило револю­ционный пролетариат hors Ia loi, вне закона, долж­но было принципиально выкинуть его формулу из конституции, из этого закона законов, и предать анафеме «право на труд»57.

Высказав пожелания о государственных га­рантиях права на труд, Ковалевский в дальней­шем не развивает этой идеи.

Формально-юридические конструкции прав граждан, видимо, в конце концов стали вызы­вать у него сомнения. Уже незадолго до смерти, в одной из своих последних работ, он отмечал, что мировая война внесла существенные измене­ния в «отношения государства к личности», что происходит «расширение функций государства на счет личности», что государственное вмеша­тельство подавляет «свободу личного самоопре­деления». Ковалевский считает, что эти измене­ния носят стойкий характер и сохранятся на длительное время58.

Обратимся к рассуждениям Ковалевского о соотношении между формой и социально-полити­ческим характером государства. «При всем раз­нообразии существующих государственных форм Западная Европа и Америка представляют нам один общий тип так называемого правового го­сударства. Конституционная монархия и предста­вительная республика, все равно будут ли они ос­нованы на начале политической централизации, или на начале федерализма, имеют между собой целый ряд сходных черт, а эти черты, в свою очередь, входят в одно общее понятие правового

SQ

государства»0.

Эта же идея выражена и в утверждении Ко­валевского о «заимствовании» опыта и полити­ческих форм других стран при создании госу­дарственных учреждений данной страны60. Сле­дует иметь в виду, что именно тогда уже прояв­лялась рецепция ряда английских и француз­ских государственно-правовых институтов во мно­гих странах Западной Европы, северо-амери- канских институтов — в странах Латинской Аме­рики.

Сравним эти мысли с положением Маркса о сохранении однотипного общественного строя при наличии в разных капиталистических странах различных форм государственной организации.

«Современное общество» есть капиталисти­ческое общество, которое существует во всех ци­вилизованных странах, более или менее свобод­ное от примеси средневековья, более или менее видоизмененное особенностями исторического раз­вития каждой страны, более или менее развитое. Напротив, «современное государство» меняется с каждой государственной границей. B прусско-германской империи оно совершенно иное, чем в Швейцарии, в Англии совершенно иное, чем в Соединенных Штатах»61. Это сказа­но в «Критике Готской программы», которая бы­ла написана в 1875 году, т. e. до появления ци­тируемых рукописей Ковалевского (1883— 1887 гг. ), но впервые опубликована уже после их появления, в 1891 году62. Содержание этой рабо­ты Маркса не могло быть, по всей вероятности, известно Ковалевскому в 80-х годах.

Здесь Ковалевский не говорит об историчес­ком социальном типе государства, но правильно подчеркивает, что политическая форма, применя­емая в той или иной стране, не является глав­ным фактором, характеризующим данное госу­дарство. B этом отношении его идеи не противо­речат идеям Маркса.

Ковалевский исходит из того, что социально- политический характер государства, его «полити­ческое устройство» не следует смешивать с госу­дарственными формами. Под политическим ус­тройством он понимает социальную принадлеж­ность государственной власти — «тот порядок, при котором высшая власть над гражданами сос­редоточивается в руках одного или другого сос­ловия, или тех или других сословий, того или другого класса, или тех или других классов». Bo всех этих случаях власть может осуществляться как монархическим, так и республиканским пу­тем. Форма правления показывает, «кто управля­ет от именй... этих классов или сословий... нас­ледственный правитель или избираемый»63. B свою очередь та или иная структура государства не связана непосредственно с определенным по­литическим устройством. Принадлежит ли власть народу или отдельной касте, сословию, классу, государство в каждом из этих случаев может быть как «политически-централизованным» (т. e. унитарным. — H. К. ), так и федеративным64.

Следовательно, политическая эволюция госу­дарства не означает простой замены монархии республикой. Развитие государства не может быть сведено к торжеству республиканских по­рядков над монархическими .

Больше того, сравнивая системы двух буржу­азно-демократических государств — английской парламентарной монархии и американской прези­дентской республики, Ковалевский явно отдает предпочтение первой. Правда, решающую роль в данной оценке играет не тот или иной вариант института главы государства (королева, пре­зидент), а парламентская ответственность каби­нета66, но для сравнения с политической систе­мой США из крупнейших парламентарных госу­дарств Европы избрана все же не республикан­ская Франция, а монархическая Англия.

Ho не только в этом проявляется положи­тельное отношение Ковалевского к конституци­онно-монархическим порядкам. Он говорит да­лее об идее «уравновешенной (разделением и рав­новесием властей) демократической монархии»57, развивающейся в идею господствующей, по его мнению, на Западе «народной монархии»68, о ко­торой упоминалось в начале этой главы. Упрочи­лась, добавляет Ковалевский, по мере отступле­ния религиозно-мистических обоснований поли­тической власти «идея служения государя на­роду»; эта идея высказана еще Фридрихом Il («я первый служитель государства»), признана Pycco в его доктрине о правителях как народных уполномоченных, выражена в конституциях тех монархий, которые признают основанием власти народную волю («король французов», «король бельгийцев»)69.

B этих рассуждениях чувствуется идеализация конституционной монархии, непонимание ее свя­зи с консервативными силами Западной Европы, упорно отвергавшими республику. B доказатель­ство «народного» характера европейских монар­хий Ковалевский приводит достаточно сомнитель­ные аргументы. Так, он ссылается на республи­канца Кастелара, который, «констатируя факт привязанности испанского демоса к монархии», признает возможным развитие народовластия и под эгидой короля70. Ho в данном случае дело обстояло иначе: этот консервативный деятель, будучи президентом первой республики в Испа­нии, напуганный бурным движением масс того же «демоса», заявил, что готов пожертвовать свои­ми принципами71. K «народным» монархиям Ко­валевский относит даже бисмарковскую Герма­нию в связи с введением в ней всеобщего (муж­ского,— H. К.) избирательного права. «Все из­бирательные реформы, — добавляет он, — агити­руемые или проводимые в Англии, Бельгии, Гол­ландии, Австрии, более или менее приближают­ся к тому же демократическому типу»72.

Ковалевский, вслед за Монтескье, Кантом, Фихте, а.также Радищевым, связывает с демо­кратическим государственным строем мирные на­чала внешней политики. Ho в связи с этим он уже идеализирует не конституционную монар­хию, а современную ему буржуазно-демократи­ческую республику. «...Демократия гораздо ме­нее революционна, чем предшествовавшие ей правительства... она более последовательна и рас­судительна: одним словом... она в большей мере, чем аристократия или цезаризм, является гаран­тией мира, одинаково внутреннего и внешнего»73. Таким образом, сфера «замиренной среды» рас­пространяется одновременно как на внешнюю политику, так и на классовые отношения внут­ри страны.

Далее, отвергая ряд фактов из истории древ­них демократий и первой французской республи­ки, Ковалевский обращается к столетнему опы­ту США и Швейцарии, усматривая в их между­народной политике «прочные гарантии мира»74-

Здесь явно игнорируются многократно проводив­шиеся в Америке военные экспедиции против ин­дейцев, аннексия Техаса, агрессия против Мексики, наконец, кровопролитная гражданская война 1861 —1865 годов, когда, хотя и прогрессивная, цель сохранения федерации была достигнута имен­но вооруженным путем.

Значительный интерес представляют взгля­ды Ковалевского по вопросу о всемирном объе­динении государств, о единой космополитической организации человечества.

Определенную роль в формировании этих взглядов, видимо, сыграли те идейно-теоретичес­кие влияния, которым Ковалевский подвергался еще в студенческие годы. Надо полагать, что он был досконально знаком с планами международ­ного объединения, выдвигавшимися еще Лейбни­цем, Пенном, Сен-Пьером, а также Кантом и Кон­том. Большое влияние на Ковалевского оказали и идеи Каченовского об общеевропейской федера- ции.

Кант, будучи противником войн, в своем трак­тате «К вечному миру» (1795 г.) разрабатывал идею великого союза народов. По его мысли, сперва между государствами должно быть заклю­чено предварительное соглашение, целью которо­го является восстановление международного до­верия, открытие пути к вечному миру. Оконча­тельное же соглашение ведет к созданию союза народов в виде федерации государств, но это не всемирное государство, а добровольный союз су­веренных государств, исключающий возможность войн.

«...Должен существовать особого рода союз,— писал Кант,— который можно назвать союзом мира и который отличался бы от мирного до­говора тем, что последний стремится положить ко­нец лишь одной войне, тогда как первый — всем войнам и навечно. Этот союз имеет целью не приобретение власти государства, а исключи­тельно лишь поддержание и обеспечение свободы каждого государства для него самого и в то же время для других союзных государств, причем это не создает для них необходимости... подчи­ниться публичным законам и их принуждению». Такая федерация «должна постепенно охватить все государства и привести таким образом к веч­ному миру»75. Кант добавляет, что, если бы ка- кой-либо могущественный и просвещенный народ мог образовать республику, по своей природе тя­готеющую к вечному миру, эта республика яви­лась бы центром федеративного объединения го­сударств76.

Как справедливо отмечалось в нашей истори­ко-философской литературе, идеи Канта о пре­дотвращении войн и установлении вечного мира не утратили своей гуманистической ценности вплоть до наших дней, в условиях современной ■борьбы за мир77. Тем более они сохраняли эту ценность в период формирования взглядов Кова­левского и в последующей его деятельности.

Возвращаясь к философским первоосновам воззрений Ковалевского, отметим, что и Конт, исходя из идеи единства человечества, взаимной связи народов, выражал в общем передовые взгляды в области международных отношений и международного права. Он утверждал, что прог- pecc распространяется на все человечество в це­лом, а не на отдельные изолированные народы. Bce «социократии» (т. e. устанавливающиеся в ре­зультате укрепления позитивизма справедливые режимы, свободные от крайностей как республи­канского анархизма, так и аристократической ре­акции) образуют на основе их свободного сот­рудничества всемирную республику в масштабах всего земного шара. Свободное соглашение co- циократий приведет к созданию постоянного ор­гана, предупреждающего и разрешающего кон­фликты, содействующего сотрудничеству наро­дов. K тому же Конт призывал к ликвидации ко- лонцального гнета, рассматривая его как прес­тупление, позорящее Запад. И эти взгляды при всей их ,наивности и иллюзорности выражали со­чувствие идеям мира и равенства народов78.

He оставался в стороне от подобных идей и непосредственный учитель Ковалевского — Д. И. Каченовский. Этот передовой для своего вре­мени ученый сочувствовал, стремлению итальян­ского народа к национальной независимости и воссоединению страны в единое государство79. Одновременно, в 1863 году, он резко критикует состав и государственное устройство многонаци­ональной Австрийской империи, где народности «перепутаны», например в Венгерском коро­левстве— мадьяры, словаки, хорваты, румыны, немцы80. Здесь есть некоторое сходство с мысля­ми, высказанными за 15 лет до этого Энгельсом: «Лоскутная, составленная из унаследованных и наворованных клочков, австрийская монархия, эта организованная путаница из десятка языков и наций... бессистемное нагромождение самых противоречивых обычаев и законов...»81. Ho в от­личие от Энгельса, который предвидит распад империи, Каченовский отрицает возможность со­здания вместо нее отдельных национальных го­сударств и усматривает выход в образовании федерации по швейцарскому образцу82.

Каченовский находит даже в системе современ­ного ему правоведения особую отрасль, сложив­шуюся «около того времени, когда публицисты начали вникать в природу европейских учрежде­ний, т. e. с половины XVIII столетия» (видимо, иМёются в виду французские просветители),— союзное или федеративное право, стоящее как бы посередине между государственным и междуна-

0начинает с папства и Священной Римской империи; с паде­нием империи «забота о педдержании междуна­родного согласия и мира пала на союзы великих держав». Развиваемые далее Ковалевским мысли наивны. K союзам, на которые возлагалась эта забота, относятся... Священный Союз, антирус­ская коалиция времен Крымской войны, тройст­венный союз Германии, Австро-Венгрии и Ита­лии, которому противостоит тройственное согла- ,шение царской России, Франции и Англии97. Эти военнонполитические блоки действительно являются международными организациями, но с ними немыслимо связать упомянутую заботу о мире! He меняет дела и приводимое там же упо­минание об объединении германских государств

вокруг Пруссии98, завершившееся, как известно, в результате нескольких войн.

Ковалевский очень широкр трактует понятие федерации — от Австрии, которая тогда даже юридически не рассматривалась как федератив­ное государство, до предполагаемого им в буду­щем всемирного объединения государств.

Имперское правительство Цислейтании (т. e. австрийской половины Австро-Венгрии) он назы­вает федеральным правительством, видимо, исхо­дя из некоторой автономии, предоставленной областям, входившим в ее состав99. B этом отно­шении Ковалевский солидаризируется с Лохвиц­ким, который тоже считал Австрию (в состав ко­торой тогда непосредственно входила и Венгрия) «скорее федерацией», чем унитарным государст­вом100. Подобная трактовка лоскутной монархии, построенной на угнетении и натравливании друг на друга ряда народов, конечно, не может быть признана правильной; она извращала фактическое положение дел.

Говоря о перспективах будущего объединения государств, Ковалевский допускает возможность создания европейской федерации, но только «в смысле простого соглашения между самостоятель­ными государствами Европы» без общего цент­рального правительства101. Таким образом, здесь фактически речь идет о конфедерации.

Ho и эта мысль в период империализма, в условиях разделения всех шести европейских ве­ликих держав на два противостоящих друг* дру­гу военно-политических блока носила искусствен­ный характер. Добавим, что тут делается шаг на­зад от Конта, осуждавшего колониализм. Ко­валевский приписывает европейскому союзу мировую объединительную роль в силу охва­та этим союзом и колоний европейских госу­дарств, видимо, остающихся в зависимом состоя­нии102.

B дальнейших неясных высказываниях Кова­левского о положении крупных независимых вне­европейских государств чувствуется шаткость приводимой аргументации, которую, видимо, он и сам сознает103.

Ha пути к созданию мирового союза госу­дарств, порождаемого, по Ковалевскому, ростом общественной солидарности, он видит препятствие в «противопоставлении бедности и богатства», «розни между имущими и неимущими»104, т. e. в классовых противоречиях внутри самих же объ­единяющихся стран.

Выход Ковалевский усматривает, с одной сто­роны, в ослаблении этой розни, в «торжестве со­лидарности внутри государства», т. e. установле­нии классового мира. Ho, с другой стороны, не­обходимым условием установления солидарности в международных отношениях он считает «уп­разднение монополий, созданных в среде между­народного обмена завоеванием, колониальной по­литикой, протекторатами и разграничением сфер влияния», т. e. все же отказ от колониализма103.

Международный союз, по мысли Ковалевско­го, не образует единого мирового государства. Ero составят автономные государства, побуждае­мые к этому хозяйственными связями, заинтере­сованные в сохранении мира. Внутри этих госу­дарств должна осуществляться свобода самоопре­деления народов. Это будет «постоянное согласие и взаимное содействие в мировом хозяйстве само­стоятельных государств и их союзов». K нему должна привести эволюция человечества, представ­ляющая собой постепенное расширение «тесной замиренной среды» — от рода и племени до совре­менных государств. Образование единого между­народного союза будет «завершением всего про­цесса развития и конечным упрочением идеи един­ства человеческого рода»106. Такова, в основных чертах, концепция всемирной конфедерации, защи­щаемая Ковалевским. Это по всем признакам имен­но конфедерация (постоянный союз государств), а не федерация (союзное государство), несмотря даже на терминологию, применяемую здесь самим ученым.

іМировая война серьезно подорвала веру Ко­валевского в возможность всемирного объедине­ния государств. Ковалевский видел причину этой войны в империализме, под которым он понимал стремление к мировому господству, приведшее K столкновению захватнических тенденций основ­ных воюющих держав — Германии и Англии107.

Однако Ковалевский был далек от подлинно научного анализа империализма как капитализ­ма на монополистической стадии его развития.

Сама же по себе война вызывала у Ковалев­ского, как у убежденного пацифиста, в целом от­рицательное отношение/ После описания буду­щего передела мира, намечаемого, хотя и по-раз- пому, воюющими сторонами, ученый заявляет: «Ho, скажут мне, неужели все это кровопроли­тие, это жертвоприношение миллионов людей, истребление миллиардов ценностей, упадок земледелия и промышленности, сокращение обмена, огрубение нравов и развитие че­ловеконенавистничества будет куплено доста­точно дорогой ценой, если к России, Фран­ции и Дании прирезаны будут некоторые земли, Англия получит немецкие колонии, Сербия, Поль­ша, Чехия 'округлятся или будут призваны к ca- мос гоятельному политическому существованию? Откровенно говоря, я этого не думаю. Поэтому- то я и являюсь систематическим противником пойны, что ничто, по моему мнению, не может возместить миллионов жизней, скошенных к тому же в том возрасте, в котором человек призван к особенно производительному труду. K чему ве­дет гибель молодых поколений, как не к останов­ке поступательного роста человечества! И когда мне рисуют картину будущего расцвета наук и искусств как ,необходимого следствия войны, я

молчу и только пожимаю плечами».

Ковалевский приходит к выводу, что создание европейской федерации, идея которой возникла незадолго до войны, теперь стало невозможным в силу резкого обострения межгосударственных, межнациональных противоречий, вызванного вой­ной109.

Заканчивая нашу работу об этом сложном, про­тиворечивом, но несомненно выдающемся человеке, внесшем значительный вклад в историю общест­венно-политической мысли, мы можем повторить за его великим другом К. А. Тимирязевым: «Па­мять Максима Ковалевского не боится правды»110.