Француз

Однажды зимой перед вечером я посетил камеру, с которой давно собирался познакомиться. Состав ее был большей частью из бродяг. Тут были дезертиры, беглые поселенцы и каторжные, тщательно скрывавшие свои клейма; был какой русский татарин, выдававший себя то за татарина, то за татарского мещанина русского происхо­ждения и одинаково подходивший к тому и другому типу; тут были люди, приписанные к разным обществам одно­временно, - лица, перебывавшие солдатами, поселенцами, каторжными, опять солдатами, мещанами и т.

Застал я их, впрочем, за задорным спором, свойствен­ным всем ссыльным и поселенцам. Каждый из них хвалил свое место: одни восхваляли Астраханскую губернию с ее арбузами, другие хвалили красивую Кострому, третьи Москву-матушку и также московский замок; какой-то ма­лоросс клялся «маткой» и «батькой», что «лучше Черны- говской губернии во всим свити нет!»

- Что говорить! - решил один философ-бродяга, ле­жавший с задранными ногами на нарах, - Российская зем­ля, положим, хороша, но в иностранных землях, рассказы­вают, еще лучше.

- Ты почему знаешь, что в иностранных землях луч­ше? - обратился я к нему для первого знакомства.

- Да вот спроси у француза, каково там, в немецких да во французских землях, - сказал он флегматически, по­вернувшись на нарах.

Я взглянул на указанного арестанта. Это был черново­лосый мужик, с большой русской бородой, в крестьянской шапке, волоса в скобку, - словом, имел вид как нельзя более русский. «Что это за француз?» - подумал я.

- Французская земля - одно слово! - начал чисто мо­сковским выговором француз, приближаясь к нам. - У нас вовек не найти того, что там есть. Так хорошо, что, я гово­рю, здесь бы умереть, там бы воскреснуть!

- А вы были во Франции? - спросил я его уже с лю­бопытством.

- Как же, сударь! Я там порядочно был и насмотрелся- таки довольно.

- Расскажите, пожалуйста, как вы туда попали?

Мы уселись в уголок, закурили, и так называемый француз сообщил мне свою биографию.

- Скажу вам, сударь, что я служил в солдатах, и сто­яли мы во время Крымской войны на Аландских островах. В те поры подходил к нам француз Непир с англичана­ми. Войска у нас было очень мало, а тут еще комендан- тову жену взяли в плен, как она из крепости отлучились. Она, значит, и пишет с корабля мужу записку: «Отдай да отдай крепость, потому как француз ничего нам не сде­лает». Записку эту у нас в крепости перехватили, сдать­ся коменданту не позволили, а стал распоряжаться кре­постью священник[117]. Держались мы, держались - видим, они палят, всю крепость у нас испортили. Решили тогда сдать крепость и вывесили белый флаг. Досадно, а нечего делать! Как мы сдались, посадили нас на корабли и повез­ли сначала в Англию, а затем в Тулон, французский го­род. В Тулоне нас, однако, не стали держать, так как тут раньше русские пленные пришли, да в городе, подвыпив­ши, давай трахтиры да дома разносить. Потому французы стали осторожность иметь, а перевезли нас на о. Эльбу, куда император Наполеон был заключен, и отвели нам здесь особые казармы. Тут был особый французский гар­низон, и тут-то мы насмотрелись на французскую воен­ную службу. Хорошая служба! Теперь ученье - выйдут с барабаном, поучатся с час. Потом барабан забьет, и пош­ли по трахтирам да по кофейням. Придут и кофий пьют и едят вместе с офицерами. Удивительно, как это у них!.. И все так дружно, великатно толкуют. Видели и суд мы над одним солдатиком. Судили его тут за покражу рубах. Судят у них опять особо. Большущая такая зала; в одном месте за столом, значит, судьи сидят, а по другую сторону, значит, публика; кто хошь входи. Теперь преступник на скамейке сидит, и выходит у них зашшитник, по-ихнему, абвокат. Он и говорит: «.так и так, господа судьи: это невинный человек; вы помилуйте его!» Тут судьи кладут шары зеленые и красные; коли вынется больше красных - казнить, а зеленых больше - помиловать.

- Что же, и вы, верно, удивляли своей русской силой?

- Куда нам, сударь, против этих девочек! Мы про­бовали это пахать; в поту из сил выбьешься, а они ничего, ножкой поналяжет и так работает, что чудо! Потому, тут сноровка нужна. Удивительный народ! А что касается до обхождения, так великатство ужасть какое! Теперь, несмо­тря на то, что я солдат, а ходил я в гости к жандармскому ихнему бригадиру, и была у него дочка; милая была это французенка, и какая добрая! Придешь в прихожую, а она выйдет, возьмет за руку и поведет в сад; там между цветами мы и ходим. «Русь, Русь, - говорит, - учи меня по-русски твое имя писать; я тебя по-французски стану учить свое». И возьмет это меня рученькой-то да руку мою по бумаге и водит. Истинный ангел! И какая простая: сядет, бывало, рядом и болтает, и за руку берет, и волосы чешет; только уж насчет баловства. ни-ни! Это уж тоже не позволит!

- Что же, вы не женились там?

- Нет-с, а предлагали. Одна графиня французская еще в Тулону: «Русь, иди в нашу веру, - говорит, - и кюре (по- ихнему поп) тебя окрестит. Мы тебя женим, говорит, мам­зель донне и марие.» Ну, да я не захотел. Пять франков дала мне и крест. Добрая графиня! «Когда вздумаешь, ска­жи!» - говорит.

- Русских они любили, - ничего; вот и девочка брига­дирская тоже. «Русь, - говорит, - бонь, только буа боку дю вэнь. Русь, - говорит, - буа гран вер», - это значит, больши­ми стаканами пьет. Там все вина легкие: «вэн блян» называ­ется и «вэнруж», а наши все до коньяку дорываются. И дей­ствительно, покутить любили! Идешь, бывало, по городу; народ толпится и хохочет. «Что это? - думаешь, - медведя показывают?» А это, глядишь, наш пьяный русский какой- нибудь шарашится. Вот только за это наших и не любили.

- Как же вы в Россию-то из Франции воротились? - спросил я моего французомана.

- А вот я вам скажу. Когда мы были еще в плену, аглицкая королева вызывать стала из русских пленных, кто желает служить и обучать артикулу панов.

- Куда же вы теперь думаете бежать?

- Куда Бог приведет! Думал раньше туда, к турецкой границе, да уж, видно, не удастся. А земля Франция!.. еще бы там побывать хотелось. Одно слово - здесь уме­реть, там воскреснуть!..

- Берегись, ожгу! - раздалось в темном коридоре, и дверь камеры мгновенно распахнулась. Затем влетел бо­сой арестант с громадным ушатом казенный щей; запах кислой капусты и теплый пар обдали комнату.

Арестанты столпились, вынули ложки, перекрести­лись и начали хлебать. Француз также снял шапку и при­близился к ним.

- Эх! мы ведь не во Франции! Ну-ко рассейских. - подмигивая, сказал он. - Ох! ты, марцовка, марцовка каторжная!

В комнате совсем стемнело. По мрачным коридорам но­сились арестанты с ушатами и громкими криками. «Ожгу!

берегись, ожгу, ожгу!» Слышались проклятия, брань, смех, хлопанье дверей, - и острог гудел во мраке, как ад. Пар клу­бами валил из кухни; кислый воздух разносился по всему острогу. Было как-то душно, тяжело в этой атмосфере. Или это, может быть, от того, что я наслушался о теплом небе Лотарингии и Шампаньи?..

VIII.