Бродяжеский процесс

Бродяжеский процесс, состоящий из суда и следствия, имеет важное значение для бродяги, потому что влияет на его судьбу и определяет дальнейшую его жизнь. Боль­шинство ссыльных стремится посредством его выиграть уменьшенные наказания сравнительно с теми, от которых они бежали.

Представим себе маленький сибирский городок, грязноватую комнату, находящуюся перед присутствием земского суда, где сидят два-три писца из вольнонаемных мещан, отставных солдат или выгнанных чиновников. Это - тип старых дельцов, юсов с потерянной карьерой и запахом перегорелой водки - тип, названный Гоголем «кувшинным рылом»; один из этих писцов руководит на­скоро процессом. На крыльце и в сенях толпится человек до 20 и более арестантов, из которых большая часть бро­дяг, т. е. таинственных масок. Вводят их.

- Кто ты такой? - спрашивает писец одного, роясь в бумагах.

- Дезертир, - отвечает бодро бродяга.

- Солдат, чей? Откуда? Говори скорее!

- Иван Степанов Берников, из Смоленского полка,

2- го батальона, 3-й роты, бежал с пути следования от горо­да Краснослободска, Пензенской губернии, в город Мокша- ны, в 1838 г., - отбарабанивает бродяга.

- Писать не умеешь?.. Пойдет справка. Иди.

- Ну, ты?

- Бродяга-поселенец Осип Еремеев, Такмыцкой во­лости, Тобольской губернии, села Такмыцкого, за беспа- спортность.

- Пойдет справка. Писать тоже не умеешь?.. Ступай! Ты?

- Иван Непомнящий.

- Ты?

- Николай Беспрозванный, Непомнящий же, значит.

- Ну, ты? Ты! Ты?

- Непомнящий - Непомнящий - Непомнящий.

- Ты, матушка?

- Анна Незаконнорожденная.

- Ну, идите! - говорит писец, записав дюжины полто­ры таких показаний. Первый допрос кончен. Ходят справ­ки в Мокшаны, в Иркутск и на Амур, и в Астрахань; ждут бродяги год, некоторые и два, и три. Но вот для некоторых приходят окончательные справки. Слава Богу! Бродяг вы­зывают по очереди в тот же суд; они несут гривеннички, четвертачки, чтобы в случае нужды изменить оборот дела.

- Берников, он же и Петров, он же и Бобов! - взывает тот же кувшинный писец.

- Я-с.

- Опять у тебя справка неверна; Бобова тоже нет.

- Точно так, никак нет, - говорит Берников.

- Что же ты врешь, путаешь? Ведь ты сидишь из-за этого. Как же тебя теперь?

- Судите по закону.

- Да зовут-то как!

- Судите по закону.

- Непомнящий, что ли?

- Да уж видно так. Что будет!

- Поселенец Еремеев! У тебя есть бородавка на пра­вой щеке?

- Как же, есть: вот-с, извольте, здесь на бороде.

- Ну, а ты братьев своих знаешь?

- Как же-с: Иван, Антон, Алексей Макаровы, по отцу Кондратьевы; сестры Марфа, Анна, Катерина: мать их Але­на и отец наш померший Макар Ларионыч, - как по писано­му рубит бродяга.

- Вв-верно! Скоро в отправку пойдешь.

- Оксенов! Ты показался бежавшим с поселения из де­ревни Белобородовой. По справке оказалось, что Оксенов год уж как там живет, был в бегах да прибыл.

- Я, действительно, ваше благородие, на чужое имя показывался, - говорит старик-бродяга.

- Кто же ты?

- Я из крепостных, в 1825 г. от помещика бежал из Москвы. Теперь я хочу «род жизни»[153] открыть.

- Ты, верно, 40 лет врал, да и теперь еще врать хочешь. Кто же тебе поверит? Говори, «непомнящий», прямо.

- Позвольте род жизни.

- Да тебя и справки, дурака, не найдут: объявляй себя лучше непомнящим.

- Эх, хотелось бы, да уж что делать!

Идут бродяги назад в острог - кто мрачный, кто ве­селый.

- В губернию пойдет теперь на решение, - говорит один, - а ловко вышло, как в точку! Хоть каторги-то ми­новал теперь.

- Дуга[154], брат, - говорит другой, - что делать? Опять надо бродяжить; авось лучше подыщу. Экой шельмец, этот поселенец! Пришел-таки в деревню, а я ему рубаху, штаны да еще полтину дал; «Не сумлевайся!», - говорит. Ах, штоб тебя!..

- Ну, а больше 20 мандтов[155] не будет - я так рассу­ждаю, - говорит кто-то.

- Это верно, больше не будет; и то - слава Богу!

- Когда только на секуцию? Секутором-то[156], ишь, опять как бы Васькин варвар не был.

У бродяг идет шумный говор по возвращении из земского суда. Многие ходят выпивши: значит, процесс выигран. На сцене пузыри водки, музыка, песня, трепак. Действительно, у многих, может быть, обеспечено счастье дальнейшей жизни. Но мало мы поймем в этом процессе, взглянув на бесцветные, немые листы казенной бумаги, испещренные писарским пером безличными именами и псевдонимами. Разве только иногда юмористический подбор их может занять нас. «Иван тридцать-пять лет», «Губернатор», «С неба упал», «Махни драло», «Я за ним», «Тебе на водах», или сложные, как «Дмухатенко, он же Гусаренко, он же Иваненко, он же Тарасенко», и т. п. На­конец, громкие имена, которые любят себе давать бродя­ги: Бегунов, Самолетов, Суворов, Потемкин, Строгонов, Орлов, Соколов и другие. В заключение целые листы и фаланги «непомнящих», «беспрозванных» и «незаконно­рожденных». Эти записанные лица и души здесь имеют такое же, пожалуй, призрачное значение, как и мертвые души Павла Иваныча Чичикова, а между тем про них, конечно, можно написать целые тома, полные самых раз­нообразных приключений, которые своей жизненностью и яркостью красок затмят всех монтекристов и мушкете­ров. Под этими масками столько разбитых жизней, столь­ко скрытых драм, облитых человеческой кровью и горем, а под темными именами скрывается, наряду с эпопеями преступлений, столько же безвыходного несчастья и веч­ных страданий.

Бродяги являются в остроги таинственными маска­ми с целью - в процессе, который им предстоит, выиграть лучшее положение, по возможности облегчение.

Для обыкновенных бродяг и не имеющих шансов вы­вернуться остается последнее средство - показаться «не­помнящими». Непомнящих у нас бездна. В одном остроге их насчитывали до 40. Нельзя сказать, чтобы непомнящие явились у нас результатом упущений юридического про­цесса. Правильнее - они сами завоевали себе право на су­ществование. Старые бродяги еще помнят то время, когда принимались против них строгие меры; лет 20, 30 назад их жестоко секли и допытывали о звании, но они «от­бились». Закон ныне признает их, и этот закон, по моему мнению, гуманен: он дает бродяге возможность выйти из безвыходного положения. Непомнящих очень много; ими являются часто 70 и 80-летние старцы; кто они такие, где провели жизнь - ничего неизвестно. Отцов они не знают, матерей тоже; скитались, как они отвечают, «где день, где ночь». Так как скитанья производятся по 40 и более лет, то есть ли какая возможность навести необходимые справки! Со всей строгостью и полным дознанием вести процесс невозможно; а так как за пристанодержательство полагается наказание и виновные в нем привлекаются к суду, то бродяги не показывают тех, кто им оказал го­степриимство; да, наконец, если бы бродяги показывали справедливо, то по показанию каждого из них пришлось бы посадить человек по сотне, у кого они бывали и жи­вали, что даже практически невыполнимо. Впрочем, бы­вают и справедливые показания; тогда бродяга-плут, от­правляясь с заседателем в деревню для уличения, обирает крестьян, которые откупаются от его показаний; многие из таких ездивших, как их называют, «на следствие», при­возят шубы, деньги и вообще наживаются. Это же, конеч­но, иногда дает доход и следователям.

Наш закон относительно бродяг нельзя назвать сла­бым и непредусмотрительным; напротив, за все обходы и увертки положено наказание, так же, как и приняты меры для открытия личности. В Сибири как ссыльной колонии, где бродяжество развито преимущественно между ссыль­ными, меры эти несравненно строже, как и наказания. Во- первых, все бродяги, непомнящие родства, пойманные в Сибири, судятся и наказываются как ссыльно-поселенцы, хотя и не оказали клейм и знаков наказания (ст. 816 XIV т. Уст. о ссыл.). Побегом для поселенцев считается отлучка без вида и дозволения в продолжение семи дней (ст. 802). Побеги ссыльных с дороги, из партии, считаются как побег вне Сибири, за что наказание еще строже (ст. 815, там же). Сам судебный процесс ссыльного и бродяги в Сибири обставлен иначе, и они судятся без прав, предо­ставленных в суде остальным гражданам. Мы ознакомим с этим процесс тех, кто его не знает, по своду законов. За побеги, предоставленные судебному рассмотрению, в Сибири судит суд первой степени. Суд производится в уездном суде и утверждается губернатором. (Для более важных ссыльных и бродяг, совершающих крупные пре­ступления, существуют военные суды.) Показания отби­раются не по пунктам, а записываются со слов. Отрекаться от подписанного или изменить смысл его дополнениями и толкованиями подсудимый права не имеет. Все объяс­нения не принимаются во внимание; у подсудимого суд первой степени не отбирает допроса о беспристрастии. Очистительной присяги он лишен. К рукоприкладству и прочтению записок по делам уголовным ссыльные в гу­бернских судах не призываются. На решения полицейских и судебных мест отзывы от ссыльных не принимаются. Ссыльный, оставленный в подозрении, судится строже за новые преступления. Поселенец судится как каторж­ный 3-го разряда, последний как каторжный 1-го разря­да, срочный и т. д. Наказания ссыльным, переведенным на завод за побеги, делаются как каторжным, принимая во внимание число побегов, причем за каждый наказание увеличивается. За преступление ссыльные от телесного наказания не освобождаются: ни женщины, ни престаре­лые, ни увечные - но мера наказания соразмеряется их силам[157]. (Ныне женщины избавлены от телесного наказа­ния, для остальных же ссыльных оно остается в полной силе и после реформы.) Из этого видно, что ссыльному мало давалось средств к оправданию и никакой веры; он наказывался без отговорок, наказания носили чисто ка­рательный характер, и доведены были до тахітит’а. Вот таблица этих наказаний:

Каторжным первого разряда бессрочным за 1-й побег 60-80 плетей и 10-12 лет в испытуемых; за 2-й побег 80-100 и 12-15 лет в испытуемых; за 3-й побег 2000-3000 шпицру­тенов и 15-20 лет в испытуемых; за 4-й побег высшая мера 3-го, т. е. 3000 шпицрутенов.

Каторжным срочным первого разряда: за 1-й побег 50-60 плетей с продолжением работ и прибавкой 10-15 лет; за 2-й побег 50-60 плетей и набавление работ 15-20 лет; за

3- й побег 80-100 плетей и работы без срока.

Каторжным третьего разряда за 1-й побег 40-50 пле­тей и в рудники с продолжением работ без срока.

Ссыльно-поселенцам за 1-й побег 20-30 плетей; за 2-й побег 30-40 плетей и в завод от одного месяца до одного года или содержание в тюрьме 1-2 года; за 3-й побег 40­50 плетей и в работы от 3 до 4 лет; за 4-й побег и последую­щие 50-60 плетей и на 4-6 лет на каторгу.

Эти наказания назначались за побеги каторжных и ссыльных в Сибири, за побеги же вне Сибири или за пере­ход российской границы наказания усиливаются. Каторж­ный 1-го разряда бессрочный за 1-й и 2-й побег вне Сиби­ри судится, как за 3-й в Сибири, а за последующие побеги, как 4-й. В такой же постепенности возвышаются наказа­ния и для остальных. Таким образом, minimum наказания за побег для поселенцев и непомнящих 20 плетей и, как утвердилось на практике, четыре года работы в заводах; за переход же российской границы 40 плетей. Ныне для ка­торжных и поселенцев сделаны смягчения в том, что уни­чтожены клейма и шпицрутены; остальные же телесные наказания остаются в полной силе, только вместо шпиц­рутенов дается 105 плетей.

Как видим, на легкость этих наказаний нельзя пе­нять криминалистам; здесь истощены были все средства устрашения, и даже когда-то бывали конфирмации о на­казании «без медицинской помощи». Оставивши рассмо­трение наказаний со стороны гуманности, мы коснемся их практических результатов. Такие наказания нисколько не устрашали ссыльных; они приводили только к тому, что арестанты прибегали, в крайнем случае, к обходу наказа­ния другими средствами, и это стремление выкупалось новыми жестокими страданиями. К числу этих средств относилось вытравливание прежних клейм и самоуродо- вание. Чтобы избавиться от работ, каторжные и доныне прибегают к самым ужасным средствам: обрубают себе руки, переламывают ломом ноги и проч. Для вытравли­вания клейм употреблялись нарывные пластыри, мушки, крепкая водка, серная кислота, ляпис, гноение ран по не­скольку месяцев, каленое железо и привитие сифилиса. Мне один каторжный указывал как на лучшее средство, употребляемое для этой цели, на прокалывание шилом тех точек, которые произведены иглами машинки; так как таких точек много, то это было довольно медленное мученье. Как ни мучили себя бродяги, однако клейм вы­водить не научились, и их за шрамы судили так же, как и за клейма. Кроме того, каторжные узнаются по знакам кнута, плети или «строевым знакам». Но на это являются показания, что следы ударов существуют не от наказания по суду, а от случайных причин: так бродягу бьют иногда крестьяне, иногда секут свои же бродяги. Эти случаи у нас нередки; поэтому и эти признаки не могут служить верным признаком ссыльного, а склоняться в заключении в одну дурную сторону было бы несправедливо и несо­вместно с законом, хотя это иногда и делается. Телесное наказание бродяги и каторжные пробовали обходить или смягчать с помощью подати палачам, взяток и т. п., но в крайнем случае оно все-таки их не устрашало, как ни было сильно. В прежнее время люди выносили страшные сте­пени этих наказаний; выхаживали по 6000-7000 сквозь строй, и все-таки их тяжесть побегов не удерживала. Бы­вали такие, как солдат Горлов, который в свою жизнь 9 раз прошел сквозь строй и каждый раз не менее 1000 и полу- торых. Бывали наказанные по 12 раз. Есть люди на ка­торге, которые, несмотря на все усилия и беспощадность наказаний плетьми, в виде дисциплинарных наказаний на заводах, все-таки отбиваются; так мне рассказывали про казака, сосланного на заводы, который не хотел ни за что работать, несмотря на то, что начальство над ним употребляло все средства наказания, конечно, телесного; в конце концов, принуждены были выслать его с завода, как неспособного.

Ныне телесное наказание обыкновенно совершает­ся над бродягами в стенах полиции (только важных на­казывают на площади), где все основывается на произ­воле экзекутора, которым бывает квартальный. Бывает, что и палачи вносят в наказание личные симпатии. Был, например, когда-то палач в Тюмени, который особенно был жесток относительно женщин. Сплошь и рядом па­лачи имеют свои расчеты с арестантами, и наказание ко­леблется от мягкого к строгому. Все это даже по закону не выполняет точности степени наказания и делает его отчасти несправедливым. Сама степень телесного нака­зания для некоторых ссыльных бродяг слишком строга; в общем же применении телесного наказания для бро­дяг оно захватывает таких субъектов, которых закон, вероятно, и не хотел наказывать телесно. Так, сибирские крестьяне и другие свободные сословия, выдающие себя почему-нибудь за «непомнящих», наказываются плеть­ми, хотя плети не полагаются им за сами высшие пре­ступления. Строгость наказания скорее способствовала разрыву с обществом и огрубляла человека. Все бродяги и ссыльные смотрят на наказание стоически и считают его неизбежным спутником своей жизни: как спартанцы, они закалены в нем. Есть пословица: «лиха беда нагнуть­ся, а не лиха беда отдуться». «Человек прибьется - ровно скот станет, - говорят они - все равно ему. Нас битьем не уймешь». Если телесные и устрашительные наказания не могут действовать на личность свежую, то подавно они не могли подействовать на человека загрубелого, каторжно­го, привыкшего к лишениям и истязаниям. Они вносили в характер его только более непримиримости. Телесное наказание в этом случае, как доказал опыт, не только не усмиряло подобных людей, но только закаляло, раздра­жало и способствовало огрубению. Человек, испытавший плеть, розги, побывавший на эшафоте и перенесший фи­зические страдания, уже ничего не боится. Мало того: он делается жесток, хладнокровен к страданиям и других: ни муки, ни стоны, ни кровь ему не редкость. Скоро он впадает в бесчувственность, в зверство; он только мстит и мстит кровью же. Величайшие злодеи, величайшие раз­бойники и хладнокровные убийцы являются только из ка­торжных. Это свидетельствует вся история разбойников. Рационально было бы, чтобы телесное наказание как бес­полезное для предупреждения преступления ссыльных и как всего менее способствующее исправлению, а, на­против, воспитывающее зверство, с реформой наказания было отменено для ссыльных, как отменено и в России. Сибирские площади еще до сих пор испытывают это де­морализующее и потрясающее зрелище.

Не менее внимания следует обратить и на другие на­казания. Для арестанта в сроках работ чуть ли содержит­ся не более наказания, чем в телесных наказаниях. Ны­нешние ссыльные, по крайней мере, хлопочут, скорее, о смягчении сроков в каторжных работах, чем о наказании телесном; конечно, это не говорит в пользу последнего, но характеризует первое. Главная причина побегов все-таки заключалась в больших сроках работ и тяжести их. В са­мом деле, мы видали арестантов лет 50-ти с лишком, при­говоренных за побеги лет на 20; иногда и эти сроки еще увеличивались вдвое. Оттого всякая надежда покидала арестанта. Горько он встречал свой приговор, и с больной злобой говорил своими острожными стихами:

Вышло мне решенье,

Чтоб не ждать мне утешенья!..

Ведь для самого отчаянного преступника должна же быть когда-нибудь надежда. Этот принцип есть в нашей каторге согласно законодательству, но при учащенных побегах он терял силу, и срочность постоянно превраща­лась в вечность[158].

В заключение мы осмелимся замолвить слово в за­щиту людей самых несчастных, подвергшихся страшно­му и неизгладимому наказанию в прежнее время, - ка­торжных заклейменных. С отменой клейм они одни несут это старое пятно; им нет выхода в гражданское общество. Эти старые ветераны, обремененные за побеги страшны­ми сроками, все еще ищут спасения в побегах, хоть на время; но, как тавреные кони, они везде узнаются, и по­тому испытывают вдвое горшую участь против осталь­ных. Точно так же есть много людей, которым тяжело было при прежних порядках уживаться, и они уже целые десятки лет несут ряд тяжких наказаний. В сложности они переработали десятки лет на каторге, но все не до­тягивали срока; в сложности они перенесли много, много плетей. Они теперь хилы, дряхлы. Мы видали их в ссыль­ных острогах. Они бы ничего не желали, кроме покоя. Их горькая судьба заслуживает милосердия.

Изыскивая причины бродяжества, мы уже замечаем, что прежние лекарства к его искоренению были далеко неудовлетворительны. Меры строгости против бродяже­ства и неестественное положение при поселении бродяг дадут те же дурные результаты. Разнесся слух между бродягами, что крестьяне их будут перелавливать и пред­ставлять начальству.

- А мы будем красть, жечь, резать сибиряков! - гово­рили самые запальчивые.

Разнесся слух, что их будут селить около укрепления Верного в Западной Сибири: «.что же. и оттуда будем бегать!» - говорили бродяги. Такой же слух о переселении бродяг на Амур произвел между ними совершенный бунт, так как, по опытам, переселение на Амур между ссыльны­ми есть синоним голодной смерти.

Таким образом, судебный процесс, как и уголовные наказания ссыльных и бродяг, не достигает своей цели. Весь процесс остался формальным, и жизнь выработала для него всевозможные фикции; усиленные же наказа­ния, по существу своему, действовали обратно и только развивали побеги. Устрашение здесь не играло никакой роли, кроме той, что воспитывало личность черствую, за­грубелую, которую затем уже ничто не могло потрясти. Стесненное и каторжное положении на заводах только вы­зывало стремление уйти во что бы ни стало. Теперешняя каторга и заводы не столько способствовали исправлению преступников, сколько преследовали экономические цели. В наказаниях с большими и усиленными сроками работ, прибавляемых за побеги, личность теряла надежду когда- нибудь отсюда выйти, и все более и более запутывалась. Чтобы рассечь этот гордиев узел, необходимо положить новый принцип в основу наказания - исправление. Работы должны быть естественным побуждением личности, при­том за плату, а сроки их обусловлены хорошим поведени­ем. Современная наука указывает мотивы, какими должно руководствоваться наказание. Ссылка на поселение также не достигала своей цели: личность, поставленная в дур­ные условия и необеспеченная, не делалась оседлой; она имела мало побуждений к труду; перемещаясь в готовое гражданское общество, она переносила только свою вред­ную деятельность из одного общества в другое.

VIII.