«Впечатление, что тебя кормят»

Пользователи кремлевской столовой, отвечавшие на мои вопросы, утверждали, что у них было «впечатление, что их кормят»: «цены», говорили они, которые надо было платить за талоны или товары, «были чисто символическими».

Случаев поесть бесплатно представлялось много. Делегаты съездов, конференций и других встреч принимались как гости и получали талоны на лечебное питание в дни работы и сухой паек в последний день. В распоряжении организаторов встреч (партаппарат, комсомол, профсоюзы) были специальные фонды, которые никогда до конца не использовались. Все, что оставалось, делили между собой. При этом весь персонал, вплоть до уборщиц, вознаграждался за участие в сверхурочной и напряженной работе. Вознаграждение было не одинаковым, в ЦК, например, секретари могли получить конверт с деньгами в объеме двойной зарплаты27. Однако платили всем.

Для членов Политбюро полагались бесплатные заказы продуктов на базе 9-го Управления КГБ на сумму 400 руб., а для кандидатов в члены Политбюро — на сумму 300 руб.28

Если ответственный работник отправлялся в командировку, удобное место и паек в поезде были бесплатными. Прибыв на место, он обслуживался «по рангу». Например, обычный статус пропагандиста ЦК в провинции воспринимался как очень высокий. В 1969 г. в Ижевске молодой историк, направленный ЦК, чтобы ответить на вопросы о международном положении, нашел в своей комнате холодильник, заполненный снедью и бутылками29.

Провести конец недели в близлежащем доме отдыха в окрестностях Москвы было привычкой многих ответственных работников, которые жили там на полном пансионе вместе с семьей за «символическую цену»30.

Слушатели высших партийных школ в Москве и в провинции обеспечивались талонами на трехразовое питание в день на весь период обучения (от шести месяцев до трех лет). Уезжая из школы на каникулы или насовсем, они получали сухой паек на дорогу31.

Организации, зависевшие от ЦК (Академия общественных наук, Институт общественных наук, Институт Маркса—Энгельса—Ленина и другие), имели свои столовые, не столь рафинированные, как кремлевка, но оставлявшие у посетителей такое же впечатление, «что тебя кормят»32.

Питание в гостинице Международного отдела ЦК (Плотников переулок, д. 12) было полностью бесплатным для иностранных гостей. То же в гостинице Кремля для приезжих ответственных работников ЦК компартий республик, депутатов Верховного Со вета СССР и РСФСР, представителей стран народной демократии и гостей из других стран33. Часто представлялись случаи получать продуктовые подарки. На самом высоком уровне продукты, используемые на особой кремлевской кухне, отчасти представляли собой дары, которые делали секретари республик и областей руководителям партии и государства по случаю праздников, юбилеев, визитов.

Так, литовцы с большими предосторожностями отправляли традиционные торты в виде дерева, украинцы специальным самолетом посылали ритуальный хлеб поляницу, с тем чтобы он еще теплым прибыл к высокому столу, узбеки отправляли орехи и сухофрукты, грузины придерживали для особых подарков лучшие вина...

Руководители социалистических стран делали то же самое. Фидель Кастро, например, отдавал дань традиции экзотическими фруктами, а Янош Кадар посылал ящики яблок и вина.

Все продуктовые подарки передавались в службы специального контроля (биологический контроль, уровень радиоактивности, качество). После этого они использовались на особой кухне Кремля или раздавались членам и кандидатам в члены Политбюро, а также секретарям ЦК34. На более низком, но все-таки важном уровне чиновники получали из кремлевки бесплатные пакеты с дарами по воскресеньям и к праздникам.

Наряду с этими случаями распределения реальных даров, существовал целый ряд семантических знаков, напоминающих, что привилегия всегда восходит к кормленческой функции власти.

На заседаниях Секретариата ЦК часто вставал вопрос о денежной помощи или дотациях для ответственных лиц партии и государства35. И хотя речь шла о деньгах, в документах фигурирует русское выражение «денежное довольствие», подразумевающее питание, предлагаемое хозяином в обмен на услуги, так как синонимами слова «довольствие» являются «продовольствие» и «харчи»36.

Если хотят сказать, что место у власти выгодное, то его определяют как «хлебное», а партийный билет как «хлебную книжечку». Никого не удивляет, что синонимом глагола «служить» является глагол «кормиться».

Существует хорошо известное клише из советской повседневности — в магазине «дают», а не продают.

Наконец, вся система привилегий окрещена советскими людьми термином «кормушка», который подразумевает довольно грубый образ посудины с пойлом или месивом для животных. Это же слово — всем понятный синоним власти: «все они к кормушке тянутся» не нуждается в объяснении.

Вероятно, подобные выражения можно найти и в других языках. Например, во французском языке есть словосочетание «aller а 1а soupe» (букв. — «идти за супом») в смысле «служить власти». Подчеркнем, что значение выражений такого типа зависит от условий их использования. Упомянутое французское выражение воспринимается как далекое эхо. Мы не найдем для этой риторической фигуры ни такого плотного семантического поля, ни столь солидного исторического фундамента, как для русского аналога. Здесь вопрос состоит в том, что действительно существует и какова степень воздействия реальных вещей на язык. В русском случае речь идет о практиках, влияние которых на язык трудно переоценить.

В частности, производит впечатление проникновение слов и метафор в политическое воображаемое. Даже если мы примем во внимание его обеднение, связанное с господством единственной партии, семантика вытекающих из него представлений о власти удивительна.

Социалистическая партия (ВКСП), выдвинув в феврале 1990 г. лозунг «Социализм без демократии — все равно, что колбаса без мяса», искала доверия толпы. Для этого она использовала образ, неудобоваримый с политической точки зрения, но вполне подходящий и понятный для тех, к кому этот лозунг был обращен.

Политическое воображаемое советских людей включало в себя образ кормушки, о котором уже шла речь, но к этому следует особо добавить еще одну картину: партийный бюджет как кормушка, от которой всецело зависят и к которой тянутся. Управление делами ЦК КПСС в Москве дает или не дает деньги на все, большие стройки или малые дела по всей стране. Обкомы, крайкомы, ЦК компартий союзных республик и центральных партийных учреждений годами ставят перед ЦК КПСС вопрос о замене изношенных автомашин сельским райкомам, не имея права сами распорядиться по такого рода вопросам, отовсюду просят разрешение на постройку жилых домов, просят выделить деньги на приобретение оборудования и инвентаря для общежитий, партшкол, оформление партийной библиотеки37. Просят даже, когда есть свои деньги, разрешения потратить их на проведение юбилея в газете «Вечерняя Москва» или «Заря Востока» в Грузии, на поддержание учебно-опытного хозяйства при советской партийной школе в Брянске38.

В последнее время впечатление, что тебя кормят, нашло своеобразное выражение в памяти тех, кто когда-то хорошо ел сам или был наслышан о том, как тогда было у кормушки или, как еще говорили, «у корыта». Во многих опубликованных мемуарах заходит речь о деликатесах того времени. Описывая их сегодня, авторы явно преувеличивают достоинства таких уже легендарных продуктов прошлых времен, как конфеты фабрики «Красный Октябрь» или колбасные изделия Микояновского мясокомбината. Этот огромный промышленный комплекс Москвы, возникший в результате поездки народного комиссара торговли А.И.Микояна в США в 1930 г., производил, как утверждают, незабываемые колбасы. Евгений Болдин, президент компании «SAV-Entertainment», вспоминает:

«Микояновский комбинат был просто притчей во языцех. Начать с того, что там было две линии производства. Первая была кремлевская, а вторая — обыкновенная. На кремлевской линии делали ту же самую колбасу, что и на обыкновенной. Только качество было на порядок выше. С кремлевской линии сходили деликатесы, в то время как обыкновенная выпускала невзрачную серую вареную колбасу. Но самым главным ее продуктом были сардельки. Вкус был необыкновенный! Помню в детстве, когда во дворе кто-нибудь варил эти сардельки, запах распространялся на весь микрорайон.

Композитор Владимир Дашкевич поет славу колбасе Микояна, еще более знаменитой, чем сосиски:

«На фоне моего голодного детства эта колбаса представляла собою просто верх мечтаний. Эту колбасу я ел только у своего дяди, когда мы с родителями приходили к нему в гости. Он заведовал какой-то торговой организацией, и поэтому у него дома эта колбаса была всегда. Это вообще была элитная колбаса — только для властей предержащих. Я помню до сих пор, что было несколько сортов: ветчинно-рубленная, докторская и чесночная. Я тогда любил колбасу, потому что ел ее не часто, а уж микояновскую особенно».

А Леонид Парфенов, главный продюсер телекомпании НТВ, в свою очередь свидетельствует:

«До города Череповца, где прошли мое детство и юность, микояновская колбаса просто не доезжала. По крайней мере, до моих родителей — простых советских людей. Может быть, ее и кушали какие-нибудь горкомовские чиновники, мы же питались только слухами о ней. Насколько помню, эта колбаса вообще производилась “исключительно для внутреннего потребления” партией и правительством»42.

Непосредственно связанная с продовольственным потреблением память привилегированных и коллективное воображаемое, затронутое им, до такой степени перемешивают хвалу и ностальгию, что пища кажется благоухающей и исходящей от кого-то Всемогущего, кто кормит своих номенклатурных слуг чуть ли не божественной пищей.

Одна из причин, по которой коллективная память, формировавшаяся в условиях всеобщей бедности, придает столь большое значение питанию, связана, возможно, с аскетизмом и серостью других аспектов жизни руководителей. Вот что о них вспоминает Нами Микоян, невестка народного комиссара: «Жизнь в Кремле (в 1950-е годы. — Т.К.) казалась замкнутой от всего. Мы жили, как на острове, но остров не был экзотически роскошным, а, скорее, комфортабельной молчаливой тюрьмой... Безлюдные улицы и площади внутри Кремля. Причудливые постройки XVI—XIX веков, множество незаметных внутренних двориков... как в сказке, в которой злой волшебник заколдовал дворец, и все живущие в нем заснули навечно». И далее, вспоминая уже свою квартиру: «Все было похожим по обстановке: деревянные дубовые панели, одинаковые красные с зелеными цветами по краям ковровые дорожки, плотные коричневатые шелковые шторы на окнах, мебель дубовая, чаще всего сделанная на московской мебельной фабрике “Люкс”. Люстры — деревянные с плафонами. Нигде не было роскоши, только — необходимое, комфорт проявлялся в аккуратной уборке, в чистом белье, для всего было свое место — газетный столик, столик для телефонов, шкафчик для обуви и прочего. Книги в так называемых “шведских” шкафах, хорошо пригнанные белые двери комнат, в ванных комнатах мыло всегда свежее, но наше, советское, без душистого аромата. В кухне вытяжка в форточке. Ничто не радовало глаз особой красотой или подчеркнутым уютом. Только порядок. Строго, чисто. Каждый день одинаково»43.

При Сталине аскетизм, дисциплина, суровые нравы были нормой. Сам руководитель страны носил только одну модель военизированного френча. Одежда окружавших его мужчин и женщин была хорошего качества, но темных тонов, плохо сшита в одном ателье примерно в одном стиле. Благонравные и ритуализованные выходы на премьеры в Большой театр или на концерты по случаю революционных праздников собирали вокруг Сталина однообразную элиту без блеска: в этой среде даже драгоценности у женщин запрещались. Строгость атмосферы и костюма, условности поведения, жестов, привычек и речей имели название: режим.

Наталья Зимянина, отвечая на мой вопрос о ритуальности в ее среде, воскликнула: «Конечно, наша жизнь была ритуализована, да еще как! Регламент предприятий, названных “режимными”, вполне применялся и к нам; мой отец, моя мать, все члены семьи рассматривались как “режимные” люди. Все, включая детей. Строгие костюмы, галстуки, тихие голоса, формулы учтивости. В обычные дни все было расписано по минутам, приезжала машина, везли в школу, на музыку, танцы, в спортивные залы... все однообразно и обязательно. В праздничные дни с обязаловкой еще хуже! Парад на Красной площади, визит к деду, который всегда вручал одинаковую коробку конфет, концерт. Это означало также, что в нашей среде все постоянно следили друг за другом, что создавало и поддерживало напряжение. Впрочем, мода на матерную брань появилась как своего рода освобождение от чувства скованности и неудовлетворенности». Слушая ее, кажется, что только богато накрытый стол мог скрасить существование и снять напряжение. Контраст между режимной повседневностью и банкетом в Кремле должен был, конечно, усиливать впечатление, что тебя кормят.

Ритуал, тяжесть которого так сильно чувствовала Наталья Зимянина, присутствовал в той или иной форме в жизни всех советских людей. Его многообразные проявления изучены. Исследова-

тели подчеркивают важность обрядов, сакрализирующих социальный порядок в СССР, по сравнению с другими современными индустриальными обществами, где такая сакрализация существует, но в маргинальной форме44. Так, Кристель Лан выделяет ритуальную составляющую в различных сферах частной и публичной жизни в Советском Союзе: семейные ритуалы (рождение, крестины. похороны), ритуалы приобщения к коллективной жизни (прием в пионерскую и комсомольскую организации), гражданские ритуалы (первое получение паспорта, проводы новобранцев на военную службу), культ труда, войны и природы, революционные праздники и т.д. Все это вместе взятое она предлагает определить как «политическую религию». Этот концепт представляется ей наиболее адекватным для Советского Союза, так как речь здесь не идет ни о религии в конвенциональном смысле этого термина, ни об абсолютно светском порядке, полностью зависимом от идеологии, ни даже о гражданской религии, столь характерной для США и послереволюционной Франции. В этих двух последних случаях идеология лишь принципиально структурировала социополитические отношения, тогда как в Советском Союзе она всегда была нацелена на всеобъемлющую философию существования и требовала исключительного верноподданничества. Советский ритуал был двуединым: и религиозным и светским45.

С этой точки зрения, «режимное» предприятие или институт должны пониматься как полурелигиозное политическое изобретение. В самом деле, шла ли речь о дисциплине труда, неприкосновенности общественного имущества, преданности целям, поставленным партией, или ответственности задач, порученных обществом, все эти обязанности сознательного гражданина социалистического общества были для советских людей трудновыполнимыми.

С 1932 по 1953 г. руководство страны систематически пересматривало в сторону ужесточения меры наказания за правонарушения такого рода. В годы сталинского террора люди расплачивались гораздо больше за то, что плохо (или якобы плохо) работали, чем за политические преступления46.

После войны создание производственных единиц, названных «режимными», отвечало политике безопасности страны, но также представляло собой новую тактику руководства, нацеленную на укрепление дисциплины, повышение производительности труда и ответственности советского человека. Вместо того чтобы наказывать, могло быть эффективнее приобщить к тайне (таинству?) и тем самым добиться от людей желаемого результата. Рабочие и служащие безымянных почтовых ящиков, режимных цехов, территорий и зон должны были подчиняться очень высоким требова ниям дисциплины и секретности. При приеме на работу одни подписывали допуск, другие, ознакомившись с правилами внутреннего режима, брали на себя обязательство ему подчиняться, хранить молчание по поводу своих служебных обязанностей и, в большинстве случаев, не вступать в контакт с иностранцами. Атмосфера тайны, враждебного окружения не только страны, но самих себя, сектантский дух, суеверные страхи и предоставленные привилегии действовали эффективнее, чем Уголовный кодекс.

Мистическая исключительность и секретность «режимных» людей шла в паре с новой религиозностью, которая связывала советских людей со священными предметами (серп и молот, красное знамя, звезда, красный пионерский галстук, вечный огонь и т.д.) и местами (Мавзолей Ленина, кладбища, Смольный дворец). Религиозность проникала в человеческие отношения (культ вождя, начальника, культ героя труда) и влияла на чувства. Впечатление, «что тебя кормят», — всего лишь один пример среди прочих ощущений, раздвоенных между мирским и сакральным. В данном случае между удовлетворением от удачи в продвижении по службе, которое позволяет питаться лучше других, и почитанием того, кто распределяет (партия или институт, местный начальник или верховный хозяин).