Верховенство права

ва является не логика, а опыт»¹. Однако, если опыт является «жиз­нью» права, то все-таки остаётся открытым вопрос: что же является собственно правом?

В связи с продвижением России на Восток, по справедливому замечанию Т.Я. Хабриевой. «... все более укрепляются такие то­талитарные и восточные элементы государственной жизни, как «верховное право правителя» (imperium). Усиливаются автори­тарные формы организации власти, а достаточно развитые фор­мы самоуправления вечевые собрания, земские соборы и т. д. предаются забвению. Этот перелом произошел в правление Ива­на Грозного. В это время создается новая концепция самодержав­ної!, ничем не ограниченной царской власти. Отпечаток восточ­ных традиций можно обнаружить и в более поздней российской истории...»^{[353] [354] [355].}

В качестве предпосылок появления российской модели концеп­ции верховенства права Г.Л. Гаджиев называет «добротную кон­ституцию и судебную власть, развивающую прецедентные начала в праве» ’. С одной стороны, он справедливо напоминает, что «... су­дебное правотворчество... существовало во второй половине XIX в. благодаря деятельности Правительствующего Сената»^[356], с дру­гої! — оставляет открытым вопрос об иных формах национального и (или) международного права и не приводит достаточных и убеди­тельных теоретических аргументов в пользу судебного правотвор­чества. Кроме того. Г. А. Гаджиев делает самостоятельный и весьма характерный вывод: «Российская судебная доктрина верховенства права находится в самом начале своего становления, развиваясь с учетом исторически сложившейся правової! традиции континен­тальної! правовой семьи»^[357].

Вместе с тем, правовые традиции континентальной правовой семьи, на мой взгляд, в большей степени основаны на концепции

не верховенства права, а правового государства, в соответствии с юридическим позитивизмом ограниченного прежде всего соб­ственными законами, «законодательством». Характерно и собст­венное замечание Г.А. Гаджиева: «...суды на континенте, руковод­ствуясь концепцией правового государства, ие играют той роди в политическом устройстве страны и не влияют на общественное мнение так, как английские и американские суды»’ (выделено мной. — В. Е.).

В юридической литературе традиционно выделяют «Восемь принципов Лона Фуллера»^{[358] [359] в процессе исследования верховенства нрава и правового государства. Среди этих принципов называются: 1) всеобщность (generality), 2) общеизвестность (notice or publicity), 3) перспективность (prospectivity), 4) ясность (clarity), 5) непроти­воречивость (consistecy), 6) соответствие (conformability), 7) по­стоянство (stability), 8) сравнимость (congruency)[360]. В свою очередь К. Штерн выработал принципы правового государства, которое он традиционно ограничивает только конституционным государ­ством. Среди них К. Штерн выделяет: 1) человеческое достоинст­во. свободу и равенство. 2) контроль за государственной властью, 3) законность (только законность, а не соответствие принципам и нормам права, содержащимся во всех формах национального и (или) международного нрава, реализующегося в государстве — В. Е.), 4) юридическую защиту, 5) возмещение вреда. 6) защиту от злоупотребления властью1.}

Однако, во-первых, данные «принципы» нс являются осново­полагающими (общими) принципами собственно национального и (или) международного права, реализующимися в государстве, самостоятельными формами права: во-вторых, перечень подобных «принципов» возможно было бы бесконечно расширять; в-третьих, названные «принципы» носят самый общий и весьма неопределен­ный характер; в-четвертых, ио наличию или отсутствию названных «принципов» будет весьма затруднительно разграничивать госу­дарства, в которых право господствует или отсутствует, а также

дифференцировать «правовые» государства от «неправовых» госу­дарств.

Как представляется, понятие «верховенство права» предусма­тривает соответствие праву любых действий (бездействия) долж­ностных лиц. а также национальных правовых и индивидуальных актов органов государственной власти и муниципальных органов. Однако в некоторых странах сущность концепции «верховенства права» со временем была значительно искажена, отождествляется с «rule by law», «rule by the law» или даже «law by rules». По мнению В.А. Шарандина и Д.В. Кравченко, такое толкование дало возмож­ность правительствам совершать авторитарные действия¹. Мно­гие специалисты полагают, что концепция «верховенства права» более точно переводится на английский язык «supremacy of law», а ие «rule of law».

В отчете Венецианской комиссии от 25-26 марта 2011 г. концеп­ция «верховенство права» («supremacy of law») характеризуется весьма неопределенно и спорно шестью признаками: законностью, в том числе прозрачностью, подчиненностью и демократичностью процесса принятия законов: правовой определенностью: недо­пущением произвола: доступом к правосудию, осуществляемым независимым и беспристрастным судом, включающим судебный контроль актов, принятых в административном порядке; соблюде­нием нрав человека: недискримииацней и равенством перед зако­ном (п. 41 Отчета)^{[361] [362].}

В перечне этих признаков концепции «верховенства права» пре­жде всего обращает внимание и вызывает сомнение ограничение «всего» права только «законностью», «законами». Как представля­ется, такая трактовка признаков «верховенства нрава» Венециан­ской комиссией в конечном результате неизбежно может привести к отождествлению концепций «Supremacy of law» и «Rechtsstaat».

В свою очередь, организация World Justice Project выделяет только четыре признака концепции «верховенства права», но так­

же формулирует их лишь в самом общем виде: «I) государственная власть, ее должностные липа и представители, равно как и человек или организация подчинены праву; 2) законы являются определен­ными, публикуемыми, стабильными и справедливыми, применя­ются равным образом по отношению ко всем и защищают базовые права, в том числе безопасность и защищают личность и собствен­ность; 3) законодательный процесс является открытым, справедли­вым и эффективным; 4) правосудие отправляется компетентными, моральными и независимыми представителями и нсіітральньїмн лицами...»’.

С одной стороны, организация World Justice Project подчеркива­ет необходимость «подчинения* государственной власти, се долж­ностных лиц и представителей, а также физических и юридических лиц праву в целом, а не только «закону*. С другой стороны, она не дает определение права и его соотношения с «законом* и, к со­жалению, во втором и третьем признаках авторы ограничиваются только «законами» и «законодательным процессом». Отсюда воз­можно сделать как минимум два вывода. Первый — переводы тер­минов «верховенство права» и «правовое государство» оставляют желать лучшего. Второй и более существенный: концепции «верхо­венство права» и «правовое государство» нуждаются в дальнейшем и более глубоком исследовании.

В общей теории права открытым остается и другой важный во­прос: какова природа «верховенства права»? Так. Дж.Р. Снлкенат пишет: «...Принцип верховенства права... фактически включает в себя различные доктрины и концепции. Более того, верховенство права является постоянно развивающимся, «живым» принципом... .этот принцип постоянно эволюционирует»^{[363] [364]. Отсюда возникает це­лый ряд вопросов. Первый: верховенство права является принци­пом чего? Второй: «принцип верховенства права» все-таки являет­ся принципом, доктриной или концепцией? Третий: если «принцип верховенства права» является «живым», то какова же его природа, сущность и содержание хотя бы в современный период?}

Более того, рассматривая верховенство права как принцип, Джеймс Р. Силкеиат, ссылаясь далее на «более глубокое определе-

пне верховенства права», сделанное в проекте World Justice Project, соглашается с рассмотрением верховенства права в качестве систе­мы, «в которой соблюдаются четыре универсальных принципа»¹. В их числе World Justice Project называет: «1. Государственный ап­парат и его должностные лица и официальные представители под­чиняются праву. 2. Нормативные правовые акты являются ясными и определенными, официально публикуются, отвечают требованиям стабильности и справедливости и направлены на обеспечение и за­щиту основных нрав, в том числе защиту личности и собственности. 3. Процесс принятия, исполнения н обеспечения действия норма­тивных правовых актов является открытым, справедливым и рацио­нальным. 4. Правосудие осуществляется компетентными, высокомо- ральиымн и независимыми заседателями или нейтральной стороной, которые имеются в государстве в достаточном количестве, обладают адекватными ресурсами и отражают структуру общества ...»^{[365] [366] [367].}

С одной стороны, в первом «универсальном принципе» спра­ведливо говорится о «подчинении праву», хотя и не уточняют­ся формы национального и (или) международного права. Вместе с тем, с другой стороны, как это ни странно, во втором и третьем «универсальных принципах» авторы почему-то ограничиваются только внутригосударственными правовыми актами, являющи­мися лишь одной из форм и только национального права. Отсюда, думаю, верховенство права (если его рассматривать как принцип) нельзя ограничивать только принципом законности, соблюдением лишь законов, содержащихся в «национальных правовых актах». Кроме того, организация World Justice Project, как и многие дру­гие организации, не отвечает на важнейших вопрос: «верховенство права» это «верховенство» чего и над чем (кем)?

В.Д. Зорькин как верховенство права, так и правовое государство относит к «конституционным принципам»^-'. Другие авторы, разде­ляющие идею отнесения верховенства нрава к принципам, напри­мер. В.Л. Виноградов, полагают, что «принцип верховенства права»

состоит из целого набора входящих в них конституционно-право­вых «субпринципов»’. Вместе с тем, как представляется, во-пер­вых, весьма спорно относить что-либо из названного к «принципам права» вообще. На мой взгляд, основополагающие (общие) прин­ципы национального и (или) международного нрава, являющиеся самостоятельными формами национального и (или) международ­ного права, а также специальные принципы национального и (или) международного права, содержащиеся в иных формах националь­ного и (или) международного нрава, являются самостоятельными и первичными средствами правового регулирования обществен­ных отношений по сравнению с нормами нрава, выработанными в формах национального и (или) международного права и реали­зующимися в государстве. При таком теоретическом подходе, по­лагаю, во-первых, дискуссионно относить «верховенство права» к принципам национального и (или) международного права. Во- вторых, Конституция России, безусловно, фундаментальный вид национальных правовых актов. Вместе с тем, в России реализуются и другие формы как национального, так и международного права. Отсюда право, реализующееся в России, в целом прежде всего объ­ективируется в принципах и нормах права, содержащихся не толь­ко в Конституции, ио и в иных видах правовых актов, а также в дру­гих формах национального и (пли) международного нрава.

По мнению Г.А. Гаджиева, «не только верховенство нрава и пра­вовое государство различаются между собой, но и верховенство права не существует (и ие может существовать) как универсальная, общеобязательная концепция. Скорее всего ... «семья взаимосвя­занных концепций». Если быть более точным сообщество одно­родных. но имеющих существенное различие судебных доктрин... верховенства права в России развивается прежде всего, как судеб­ная доктрина, при практически пассивном участии законодателя и доктрины»^{[368] [369]. Вместе с тем, если рассматривать доктрину как сло­}

жившуюся систему научных взглядов, получившую частичное или подавляющее признание как в научном, так и в практическом юри­дическом сообществе, то с выводом Г.Л. Гаджиева вряд ли возмож­но согласиться. Даже сам Г.Л. Гаджиев признает, что «российская судебная доктрина верховенства права находится в самом начале своего становления»^[370]. Думаю, действительно сложившаяся и полу­чившая всеобщее признание доктрина верховенства права не толь­ко в России, но и в мире в целом ещё ждёт своих дальнейших глу­боких исследований.

Традиционно считается, что наиболее полно концепция верхо­венства права разработана Л. Дайси в работе «Основы государст­венного права Англии», в которой он писал:

«Никто нс может быть наказан и поплатиться лично или своим состоянием иначе, как за определенное нарушение закона, доказан­ное обычным законным способом перед обыкновенными судами страны...

Жители ограждены от произвола власти ... (и) подчиняются за­конам. а не капризам...

У нас пег никого, кто был бы выше закона ... всякий человек, ка­ково бы ни было его происхождение, подчиняется обыкновенным законам государства и подлежит юрисдикции обыкновенных су­дов. ... Конституция основана на верховенстве права, потому что общие принципы конституции... являются у пас результатом су­дебных решений, определяющих права частных лиц. в отдельных случаях представляемых на решение судов ...

Самые чрезвычайные полномочия, которые даются или санкцио­нируются статутами, не могут быть действительно неограниченны, так как они зависят от выражении самого акта, и главное от того толкования, какое дадут статуту суды...»².

Вместе с тем. с позиции современной общей теории права воз­можно ли выводы о верховенстве права, к которым пришёл Л. Дай­си, признать сложившейся доктриной, т. с. устоявшейся системой убедительных и достоверных научных взглядов, получивших при­знание хотя бы среди большинства научных и практических работ­

ников? Думаю, нет. Во-первых, в данной цитате А. Данси четыре раза применил термин «закон», а не «право» и не уточнил их со­держание. Во-вторых, Л. Даней дискуссионно утверждал о том, что «Конституция основана на верховенстве права, потому что общие принципы конституции... являются у нас результатом судебных решении»’. На мой взгляд, специальные принципы как националь­ного. так и международного права, реализующиеся в государстве, могут быть выработаны во многих его формах. Не только прин­ципы права, содержащиеся в Конституции, являются результа­том практической деятельности всех участников правоотношений и впоследствии лишь могут найти свое отражение в судебных реше­ниях. В-третьих, «статут» (правовой «акт») является лишь одной из форм национального права, который не может исключать иных форм как национального, так и международного права. В-четвер­тых, суды вправе давать лишь буквальное толкование «статутов» (правовых «актов») и исключать в своей практике расширительное и ограничительное толкование права.

Таким образом, концепция «верховенства права», основанная лишь на отрицании деспотизма и произвола власти, разработанная Л. Дайси, требует своего дальнейшего и более глубокого развития. В отличие от нрава времен Л. Дайси современное право, как родовое понятие выражается не только в исследованных нм статутах, ио так­же и в иных формах как национального, так и международного права. Безусловно, для Англин времён Альберта Бенна Дайси сде­ланные нм выводы являлись ие только научным прорывом, но и че­ловеческим подвигом. Однако нс следует забывать, что концепцию «верховенства права» он прежде всего использовал применительно к привлечению лиц к уголовной ответственности и исключительно в случаях нарушения статутов, а не на основании произвола долж­ностных лиц, то есть формального равенства всех перед законом. В современный период концепция «верховенства права» должна иметь значительно более глубокое содержание и, следовательно, нуждается в существенном теоретическом переосмыслении.

Лорд Бингхем (Bingham) в 2006 г., анализируя первую статью Закона Великобритании о конституционной реформе 2005 г., уста-

повившей, что Закон нс повлияет негативным образом на «сущест­вующий конституционный принцип верховенства права», обосно­ванно заметил: суды регулярно ссылаются на верховенство права, по не указывают, что они под этим понимают. Более того, многие авторы убедительно сомневаются в значении и ценности указанно­го понятия, например. Раз (Raz). Финнис (Finnis), Шкляр (Scklar), Валдроп (Waldron) и Таманаха (Tamanaha)¹.

Индекс верховенства права, ежегодно издаваемый в рамках про­екта World justice Project, оценивает верховенство права с исполь­зованием следующих индикаторов: 1) ограниченные полномочия государственного аппарата: 2) отсутствие коррупции; 3) порядок и безопасность: 4) основные права: 5) открытое правительство; 6) надлежащее правоприменение: 7) гражданское судопроизводст­во; 8) уголовное судопроизводство. Па мой взгляд, во-первых, дан­ные «индикаторы» носят весьма неопределённый характер и мо­гли бы быть применены к самым разнообразным, как правовым, так и неправовым явлениям. Во-вторых, думаю, перечень таких «индикаторов» с такой же долей вероятности возможно было бы 11 род ол жать бес конечно.

В специальной литературе активно изучается трактовка верхо­венства права, высказанная Таманахой. По его мнению, «верхо­венство нрава, но своей сути, требует, чтобы должностные лица и граждане подчинялись и действовали в обязательном порядке на основе права. Это основное требование влечёт установление минимального набора признаков: право должно быть установле­но заранее (относится к будущему), быть обнародованным, об­щим, чётким, стабильным и определённым и применяться ко всем. В случае отсутствия этих признаков наличие верховенства права не признаётся»^{[371] [372]. Вместе с тем, «минимальный набор признаков» верховенства права, предлагаемый Таманахой, во-первых, нс яв­ляется оригинальным. Названные «признаки» возможно в равной степени относить как к отдельным формам национального права (в частности, к национальным правовым актам или обычаям), так и к национальному праву во всех его формах в целом. Во-вторых,}

Тамаиаха не указал формы международного и национального пра­ва. В-третьих, не разъяснил, над чем (кем) же «право» верховенст­вует.

Традиционно в самом общем виде специалисты рассматрива­ют концепцию «верховенство права» как противоположность произволу. Однако в этой связи остаётся открытым вопрос: про­изволу каких органов или лиц? Так. верховенство права по Дан­си сводилось лишь к ограничению исполнительной власти и нс включало ограничение законодательной власти парламента. Вероятно, такое ограниченное понятие верховенства права осно­вывалось на юридическом позитивизме и концепции «верховен­ства парламента».

М. Крайгир обосновано заметил: «...пишущие о верховенстве права часто различают его «тонкие» или «формальные» концеп­ции. с одной стороны, п «толстые», «существенные» или «матери­альные» концепции — с другой. Первые ограничиваются формаль­ными свойствами законов и правовых институтов, ставящих своей целью верховенство права. Вторые же требуют включения суще­ственных элементов более широкой концепции идеального обще­ства и государства — демократического, с рыночной экономикой, уважением прав человека или чего-либо подобного»'. По мнению Крайгира, «современные правоведы — аналитики предпочитают первый путь. Они зачастую даже принимают... или расширяют ... восемь известных принципов Лона Фуллера, относящихся к тому, что сам он называл «зтикоіі права», в том смысле, что эти прин­ципы являлись определяющими характеристиками верховенства права, даже если эти правоведы не соглашались с Фуллером отно­сительно того, заслуженно ли эти принципы именуются мораль­но-этическими. По словам Фуллера, эти принципы заключались в том, что должны существовать некие правила, которым нужно быть общеизвестными, предсказуемыми, понятными, непротиво­речивыми, принципиально выполнимыми и достаточно стабиль­ными — с тем чтобы граждане могли ориентироваться на них в сво­их действиях, — а также осуществляемыми посредством методов, совпадающих с их условиями»-.

Как «тонкие», так и «толстые» концепции «верховенства нра­ва» представляются теоретически дискуссионными, а практиче­ски неэффективными. «Тонкие» концепции «верховенства нрава», ограничивающиеся «формальными свойствами законов и право­вых институтов, ставящих своей целью формирование верховен­ства права», во-первых, ограничиваются прежде всего «законами» и не включают в единую систему права иные формы националь­ного и (или) международного права. Во-вторых, с позиции науч­но дискуссионных концепций интегративного иравоионимания в концепцию верховенства права традиционно ключают, например, «правовые институты, ставящие своей целью формирование верхо­венства права», на мой взгляд, нс имеющие достаточно определён­ной природы и являющиеся неправом. Следовательно, сторонники «тонких» концепций «верховенства права», с одной стороны, ис­ходя из юридического позитивизма, прежде всего ограничиваются только одной формой внутригосударственного права «законом», «законодательством» (а точнее — национальными правовыми ак­тами); с другой стороны, противореча сами, себе, в соответствии с научно дискуссионными концепциями интегративного правопо- нимания включают в право также и неправо — «правовые институ­ты, ставящие своей целью формирование верховенства права».

Учитывая изложенные теоретические аргументы, хотелось бы присоединиться к теоретически убедительному выводу А.Ф. Чер­данцева и Н.А. Власенко: «С позиции онтологии в понятие права мы ие должны включать разноплановые явления (на мой взгляд, точнее — разнородные явлення. — В. Е.), хотя и в чём-то свя­занные между собой. В этой ситуации право лишается онтоло­гической однородности, монолитности и становится явлением неопределённым»^[373]. Как представляется, с позиции онтологии, ис­ходя из научно обоснованной концепции интегративного понима­ния права, теоретически более обосновано, а практически необхо­димо, включать собственно в «право» только однородные и лишь правовые явления — прежде всего принципы и нормы права, со­держащиеся в единой, развивающейся и многоуровневой системе

форм национального и (или) международного права, реализующи­еся в государстве. В результате право будет находиться в непре­рывном диалектическом развитии от неопределенности к большей степени его определенности. При таком теоретическом подходе определенность нрава возможно рассматривать ие только как соот­ветствующее качество права, ио и как цель совместной деятельнос­ти управомоченных правотворческих органов, организаций и т. д„ к которой необходимо постоянно стремиться.

Убежден, теоретически ещё более спорными, а практически контрпродуктивными являются «толстые» концепции «верховен­ства нрава», основанные на научно дискуссионных различных кон­цепциях интегративного правопонимания, требующих включения существенных элементов более широкой концепции идеального общества и государства — «демократического, с рыночной эконо­микой, уважением прав человека или чего-либо подобного», т. е. неправа. Полагаю, подобное «размывание» права неправом в ре­зультате может привести (и приводит) к разнообразной и даже противоречивой правоприменительной (в том числе — судебной) практике, а, следовательно, к нарушению прав и правовых интере­сов физических и юридических лип^[374].

Характерно, что в английской концепции «верховенства права» «государство» вообще ие содержится. По мнению. М. Краіігира, это связано с тем. что «... английская традиция долгое время придержи­валась плюралистического подхода в своей концепции источников права... с множеством взаимодополняющих и конкурирующих ав­торитетных источников, в том числе обычаев судебного обихода, судебных решений и писаных законов... В соответствии с традици­ей общего права общепринятой практикой было принято на протя­жении долгого времени считать, что «издревле обретённое собра­ние исписанных заветов и обычаев... являлось главным источником права и единственным способом подтвердить, что та или иная сен­тенция есть норма общего права, показав, что она соблюдалась согласно обычаю... В пользу такого обычая свидетельствовало.... наличие другого незакоиодателыюго источника, а именно реше­ний судов по конкретным делам... Вот это и было «общее право»...,

которое сторонники верховенства права в XVII веке предпочитали повелениям своего короля: «Право, сформированное сложившей­ся практикой, право, не созданное по воле, приказанию или праву самодержца, ограничивало его правление, лишая его возможности творить произвол»’.

В то же время, начиная с XVIII в. с позиции юридического по­зитивизма право начало преимущественно рассматриваться как продукт деятельности законодателя, «суверена». Отсюда возник вопрос о трансформации сущности как права, так и «верховенст­ва нрава». В связи с этим М. Крайгир пишет: «Потрясённые таким понижением статуса права, ранее имевшего верховенство над суве­реном. и тем. это они «сочли» «произволом» по отношению к себе со стороны суверенного британского парламента, американские колонисты вначале устроили революцию, а затем применили про­рывную инновацию — писаную конституцию, обязательную для законодателя и регулярно контролируемую независимым Верхов­ным судом, чьи решения со временем также стали обязательными для законодателя. Это было новаторским способом реабилитиро­вать давнишний правовой принцип»-.

В современный период, как справедливо признаёт М. Крайгир: «...законодательство перевесило обычаи судебного обихода и даже судебные решения, став главным и всё более властным источником права также и в странах общего нрава...»^[375]. В этой связи, например, по обоснованному мнению Д. Паломбелла, сущность верховенства права состоит в подчинении государства праву*. Другое дело, что в разные исторические периоды и в различных государствах преоб­ладали разнообразные формы прежде всего национального права. Думаю, насущная задача любого современного государства (в том числе и России) состоит в разработке и закреплении в конституциях и иных национальных правовых актах единой системы форм нацио­нального и (или) международного права, реализующегося в государ­

стве, содержащей принципы и нормы права, обязательные для всех участников правоотношении, втом числе не только для правоприме­нительных, но и правотворческих органов государственной власти.

Характерно, что современная концепция верховенства нрава ие ограничивается только национальным нравом. В настоящий пе­риод в международных декларациях о верховенстве права в самом общем виде говорится о соблюдении человеческого достоинства, фундаментальных прав и участии в демократических процессах. Весьма показателен и третий параграф Всеобщей декларации прав человека, устанавливающей: «Принимая во внимание, что необхо­димо, чтобы права человека обеспечивались верховенством права в целях обеспечения того, чтобы человек нс был вынужден прибе­гать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения»¹. В 2004 г. Генеральный секретарь ООП разъяснил данный параграф: «Верховенство права является стержневой кон­цепцией для миссии ООІI. Оно подразумевает такую организацию управления, при которой все люди, институты, организации, пу­бличные и частные, включая само государство, подчиняются зако­нам. которые, в свою очередь, подлежат официальному обнародо­ванию, применяются равно но отношению ко всем и реализуются независимым судом, а также соответствуют международным стан­дартам и нормам в области нрав человека. Оно также требует обес­печения реализации принципов приоритета права, равенства перед законом, ответственности перед законом, беспристрастности в пра­воприменении, разделения властей, участия людей в принятии ре­шении, правовой определённости, недопущения произвола, а также процедурной и правовой прозрачности»^{[376] [377] (выделено миоіі. В. Е.). В этом документе обращает на себя внимание то, что, во-первых, несколько раз говорится не о праве как о родовом понятии, а только лишь об одном его виде — законе. Во-вторых, в данном документе даже не сделана попытка определить иные формы национального нрава. В-третьих, о международном праве традиционно говорится лишь в самом общем виде: «международные стандарты и нормы}

в области прав человека». В-четвертых, ничего нс пишется о соот­ношении международного и национального права.

В самом общем виде упоминается о верховенстве нрава и в по­следнем параграфе преамбулы Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г.: «Преисполненные ре­шимости как правительства европейских государств, движимые единым стремлением и имеющие общее наследие политических традиций, идеалов, свободы и верховенства права, сделать первые шаги на нуги обеспечения коллективного осуществления некото­рых из прав, изложенных во Всеобщей декларации».

Термин «верховенство права» содержится во многих националь­ных конституциях. Однако в большинстве из них «право» сводится к «законам», принятым правотворческими органами государства. Ф. Бентер справедливо полагает: «Это понятие фактически прио­брело статус некоего «шифра», алгоритма желательного поведения государства. Оно отражает, по широкому и разнообразному мне­нию, нечто, что является конституционным, юридическим и по­литическим благом. Однако ключевой вопрос в данном случае: как можно наполнить его содержанием при отсутствии новых или оспариваемых определений? Это всё равно, что наполнять сосуд жидкостью, которая не течёт»¹. Ф. Вентер, пытаясь ответить на дан­ный ключевой вопрос, думаю, пришёл к теоретически дискуссион­ному выводу: «...верховенство права является частью конституци­онализма как одного из его элементов...»^{[378] [379] [380]. На мой взгляд, при всей важности национальных конституций, безусловно, являющихся фундаментальными (основополагающими) видами национальных правовых актов, необходимо подчеркнуть: имеются и другие наци­ональные правовые акты, а также другие формы внутригосударст­венного и международного права1.}

Как представляется, требуется нс простое уточнение, детализа­ция или переосмысление концепции «верховенства права», а се су-

шественная модернизация, объективно предполагающая необхо­димость более глубокого теоретического исследования с позиции научно обоснованной концепции интегративного правопонима- ния. Один из разработчиков категории «верховенство нрава» про­фессор А. В. Дайси использовал её только применительно к при­влечению к уголовной ответственности исключительно в случае нарушения строго установленных правил поведения. Вместе с тем, в настоящее время возникает множество иных вопросов. Напри­мер, первый: каковы современные формы международного и наци­онального права? Второй: имеется ли строгая иерархия принципов и норм права, содержащихся в формах международного и нацио­нального права? Третий: какова природа принципов международ­ного и национального права? Четвёртый: концепция верховенства права относится только к гражданам и юридическим лицам либо также и ко всем органам государственной власти и органам мест­ного самоуправления без какого-либо исключения? Пятый: прин­ципы и нормы права — «продукт» только правотворческих орга­нов государственной власти, либо возможны иные их источники? Шестой: если да, то какие?

Весьма характерным представляется вывод С.Ф. Ударцева и Ж.Р. Темирбекова, полагающих, что в целом «...доктрины верхо­венства права и правового государства — два варианта обозначения приоритета нрава, развивающиеся в разных правовых системах. Доктрина верховенства нрава является относительно более общим выражением места права в системе общества, а доктрины правово­го государства относительно более частной, ориентированной на определение соотношения права и государства, на программи­рование правомерности и разумного ограничения (в том числе са­моограничения) деятельности государства как главного института, обеспечивающего правотворчество и правоприменение»’ (выделе­но мной. — В. Е.).

К сожалению, научные работники, пишущие как на английском, так и на русском языках, не всегда разграничивают понятия «кон­цепция» и «доктрина». Весьма показательно, что названные выше

авторы назвали статью «Концепции» «верховенство права» и «пра­вового государства», а в тексте гон же статьи применяют другое по­нятие — «доктрина». Вместе с тем. в соответствии с философским энциклопедическим словарём доктрина (от лаг. doctrina — уче­ние) — это «систематизированное политические, идеологическое или философское учение,... совокупность принципов»¹, а концеп­ция (от лат. conception) ведущий замысел, определённый способ понимания, трактовки какого-либо явления; внезапное рождение идеи, оси. мысли...»^{[381] [382].}

Даже краткий анализ становления и дальнейшего развития тер­мина «верховенство права» в международных документах и поня­тия «верховенство права» в зарубежной специальной литературе позволяет сделать следующие неутешительные выводы.

Доктрина «верховенства права» как сложившаяся и признанная система научных взглядов, имеющая существенное практическое значение, до настоящего времени в мире нс разработана.

Поскольку современное право с позиции научно обоснованной концепции интегративного правопонимания является по отноше­нию к государству как «внешним» (например, международные до­говоры), гак и «внутренним» (например, национальные правовые акты) регуляторами общественных отношений, постольку само­стоятельная концепция, а тем более — «доктрина», «верховенства права» представляется теоретически дискуссионной.

В этой связи в настоящее время с позиции научно обоснован­ной концепции интегративного правопонимания «верховенство права», полагаю, теоретически более обосновано рассматривать как плодотворную научную концепцию, но в рамках более об­щей концепции «правового государства» государства, огра­ниченного правом в целом. Как нравом, источниками которого является само государство (например, национальные правовые акты), так и правом, источниками которого государство не яв­ляется (например, международные договоры и обычаи между­народного права, правовые договоры и обычаи национального права).

При таком теоретическом подходе с целью действительного и эффективного ограничения государства правом необходимо, во-первых, на уровне концепций, а затем и в рамках устоявшейся доктрины точнее определить принципы и нормы нрава, содержа­щиеся в формах национального и международного права, реали­зующиеся в государствах; во-вторых, разрабатывать соотношение принципов и норм права, содержащихся в формах внутригосудар­ственного и международного права; в-третьих, установить соот­ношение форм международного и внутригосударственного права в международных договорах, национальных Конституциях. Кодек­сах и других законах.

2.8.