Трагедия советского права

БЕДА ПОДСТЕРЕГАЛА российское общество в конце второго десятилетия XX века, чуть ли не в самый тот момент, когда несмотря на все трудности и горести Первой мировой войны, казалось, вот-вот правовой путь развития общества определится окончательно.

Этот набирающий силу процесс правового развития России был прерван в октябре 1917 года и в особенности после разгона Учреди-

1 Ильин И.А. Наши задачи. М., 1994. С. 319.

165

Право – надежда наша

тельного собрания в январе 1918 года. На долгие десятилетия на территории Российской империи установилась тоталитарная власть партократии, действовавшей под прикрытием «власти Советов» и подчинившей жизнь страны осуществлению утопической задачи «строительства социализма и коммунизма». В результате этого юридическая система Советской России, всего Советского Союза была отброшена назад, деформирована, ушла в сторону от основных направлений развития права, характерных для мировой цивилизации.

ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ с правом в России после октябрьского переворота 1917 года требует прежде всего оценки с принципиальных (философских и политических) позиций.

В соответствии с ортодоксальным марксизмом, в особенности с его наиболее радикальным ленинско-сталинским большевистским вариантом, по установкам которого в России в 1917 году и был осуществлен революционный переворот, в обществе должно восторжествовать не некое формальное, буржуазное право, а революционное право, служащее делу коммунизма, – право марксистской революционной диктатуры, не ограниченной каким бы то ни было формальным законом. Поэтому большевики, приверженцы идеологии и практики Ленина, Троцкого, Сталина, считали себя вправе поступать сообразно своим идеологическим представлениям и делать со всем обществом, его институтами, с отдельными людьми во имя «высшей цели» все что угодно – захватывать путем заговора и вооруженного насилия власть, идти на реализацию утопии, на фантастический эксперимент в отношении всего народа, ликвидировать естественные механизмы и стимулы жизнедеятельности – частную собственность, рынок, предпринимательство, заменяя все это искусственно-принудительными фантомами, развязывать войну, применять массовые вооруженные насильственные акции, террор, чинить расправу над классово чуждыми элементами и единомышленниками-отступниками.

Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора»1.

166

1 Цит. по: Мельгунов С.П. Красный террор в России. 1918–1923. М., 1990. С. 44.

Глава четвертая. Проблемы России – проблемы права

И это не отдельные высказывания, тем более не сугубо фразеологические обороты, а продуманная философия и последовательная политика, находившая – увы! – выражение и какое-то формальное обоснование в законодательных документах, в нормативных актах, обозначаемых в качестве «правовых». Как это ни поразительно, самые крайние проявления большевистского террора, поистине геноцида в отношении населения страны, имели известные «юридические основания». И это было и «при Ленине и Троцком» (Постановлением VI Чрезвычайного съезда Советов от 6 ноября 1918 г. органам ВЧК было предоставлено право (!) брать заложников и содержать их под стражей, Постановлением Президиума ЦИК СССР от 28 марта 1924 г. было подтверждено Положение о правах ОГПУ, где предусматривалось образование Особого совещания для рассмотрения дел в отношении социально опасных лиц, и т.д.). И тем более так было «при Сталине» (Циркуляром ОГПУ от 29 октября 1929 г. в центре и в республиках были созданы «тройки», по приказу же НКВД СССР от 27 мая 1935 г. эти «тройки» образованы в краях и областях, сразу же после убийства Кирова в 1934 г. ВЦИК издал постановление, по существу устранявшее процессуальные гарантии по «контрреволюционным» делам, и т.д.).

А в этой связи еще одна особенность высшего революционного права коммунизма в том виде, в каком оно в 1917 году стало реализовываться в России.

Ведь это исторический факт, что все основные акции во всех сферах жизни общества строились «в соответствии» с партийными решениями, с прямыми указаниями партийных инстанций, в том числе в области карательной политики, вплоть до прямых указаний в отношении, например, методов следствия. Яркий пример тому – шифрованная телеграмма Сталина, направленная 10 января 1939 года секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, наркомам внутренних дел и начальникам управлений НКВД: «ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с разрешения ЦК ВКП(б). Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении социалистического пролетариата и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников? ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде

167

Право – надежда наша

исключения, в отношении явных и неразоружившихся врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод»1.

Отсюда – вакханалия насилия, господство неограниченной партократической диктатуры (открыто в то время названной «диктатурой пролетариата» – власти, не ограниченной законом), когда руководящие органы партии становились правящими, обладающими высшей, по сути неограниченной властью в государстве. Причем такой могущественной бесконтрольной супервластью, которая находится «над» законом, лишь в какой-то мере прикрывается им, во многих случаях действует вне каких-либо юридических процедур и критериев – пусть даже и приспособленных для нужд неограниченной диктатуры – и в этой связи открывает беспрепятственную возможность непосредственного, прямого (именно н е п о с р е д с т в е н н о г о, п р я м о г о, минуя даже официальные советские инстанции и их формальные установления) командования машиной государственного насилия, репрессивным аппаратом – вооруженными силами, всеми карательными учреждениями (ВЧК, прокуратурой, учреждениями внутренних дел), всеми административно-управленческими учреждениями и институтами – порядок, который в России вплоть до второй половины 1991 года фактически оставался практически неизменным (а затем, увы, уже в «демократическом обличье» в какой-то мере перескочил в институты высшей власти демократической России).

В результате сложного, многоэтапного развития – развития, которое все время опиралось на коммунистические догмы, на свои непоколебимые опоры в идеологии и социальной системе, в советском обществе сложился поразительный, невиданный в истории (и, судя по всему, неповторимый) юридический феномен, который иначе не

назовешь, как двухэтажное право.

Оно, это «двухэтажное» право, включало в качестве одного из таких «этажей» официальную юридическую систему.

Официальная юридическая система, т.е. система позитивного права, с внешней, официально-государственной стороны представляемого в обществе в качестве «советского права», выражала отношение ортодоксального марксизма и большевистской практики к праву в строго юридическом значении. После Октября 1917 года в официальной науке, пропаганде, господствующем общественном мнении утвердился взгляд, что – да, декреты, кодексы, суды, другие институты юриспруденции, пришедшие к нам из прошлого, хотя и являются «буржуазны-

168

1 Цит. по: Столяров К. Палачи и жертвы. М.: Олма-пресс, 1998. С. 131.

Глава четвертая. Проблемы России – проблемы права

ми», но пока нужны революционному пролетариату, нужны, впрочем, по коммунистическим расчетам, временно, им суждено сойти со сцены, они уже сейчас отмирают. Нужны для обеспечения некоторого элементарного порядка, для прикрытия совершаемых большевистских акций, для придания им некой «легитимности», для некоторого упорядочения существующих отношений, устранения крайностей, известного оправдания, придания – если удастся – какой-то даже респектабельности социалистическому праву. То есть действующие законы, иные нормативные документы, правосудная деятельность призваны выполнять некоторую оформительскую и в основном декоративную роль, и то лишь постольку, поскольку они не создают ненужные помехи, не мешают великому революционному делу.

И суть дела в принципе не изменилась от того, что после утверждения в начале 1930-х годов единодержавной тирании «одного вождя» – Сталина вдруг исчезли былые строго классовые формулировки –

«революционное правосознание», «революционная законность». Изменились лишь термины, официальные наименования, касающиеся действующей юридической системы. Право, совсем недавно именуемое «буржуазным», «наследием проклятого прошлого», стало повсеместно именоваться советским. Затем к термину «советское» был прибавлен другой, более величественный и связанный с новым идолом, а в этой связи и с переключением права на более высокую ступень в существующей шкале ценностей: с середины 1930-х годов оно стало называться не только «советским», но еще и «социалистическим». И именно с той поры – характерно, что как раз в годы самого страшного Большого сталинского террора! – началось не просто тотальное оправдание, апологетика действующего законодательства и существующей юридической практики, но более того – их безудержное восхваление, обоснование того, что они представляют собой совершенно новое, невиданное в мире, замечательное право. Вводятся и по любому поводу используются другие престижные обороты: «социалистическая законность»,

«социалистический правопорядок». Определение «социалистическое» начинает прилагаться к любому юридическому явлению – «социалистическое правоотношение», «социалистическая правовая норма» и т.д., и т.п. Своеобразным апофеозом такой рекламно-пропагандистской кампании стала атмосфера восторга и славословий вокруг новой, «сталинской» (поистине сталинской!) Конституции 1936 года. В текст этого документа, объявленного «самой демократической в мире конституцией», были включены – впрочем, в общей декларативной форме и в сопровождении социалистической фразеологии – «демократические права граж-

169

Право – надежда наша

дан», «требования законности», «правосудие» и многое-многое другое, как будто бы соответствующее передовым зарубежным конституционным стандартам.

Однако под покровом такого внешне привлекательного фасада в советском обществе существовало, как было рассказано ранее, правоневидимка. То есть такое право, которое под покровом официальной юридической системы, за фасадом, так сказать, видимого права, именуемого «советским, социалистическим», со всем его византийско-

изощренным словесным дурманом, господствовало н е в и д и м о е п р а в о – сердцевина всей системы власти. Оно, это «невидимое пра-

во», было по сути дела высшим революционным правом, всемогущим суперправом, служащим по воле вождей и партийного аппарата делу коммунизма, направляющим и регламентирующим – жестко и непререкаемо, воистину по-большевистски, по-чекистски беспощадно – жизнь и развитие всего общества.

Надо полагать, именно данный пункт является, возможно, самым главным в понимании природы коммунистических порядков, существовавших в советском обществе, – пункт, по-должному до сих пор не оцененный, но по-прежнему влияющий на жизнь общества. Ведь само существование сталинской машины всевластия и функционирование порядков, в соответствии с которыми все основные вопросы жизни общества императивно решались в партийных инстанциях, находят обоснование именно в том, что «партия», которая ведет народ к светлому, лучезарному будущему и неустанно печется об интересах людей труда, будто бы вправе во имя этого делать все что угодно – идти на любые акции по «преобразованию общества» и «переделке человека».

Знаменательно, что такого рода высшее революционное право коммунизма начиная с 1930-х годов стало в советском обществе хотя и всем известным, но все же тайным, открыто не афишируемым. Если после октябрьского переворота 1917 года и в двадцатые годы оно в виде «революционного правосознания» и «революционной законности» претендовало на то, чтобы как бы заменить оставшееся от прошлого «юридическое право» (и в этом – глубинная подоплека идеи о его якобы неизбежном отмирании), то теперь, когда восторжествовала замечательная советская социалистическая юридическая система, оно во всей своей

170

Глава четвертая. Проблемы России – проблемы права

реальной плоти и реальном значении ушло в тень, за кулисы официальной государственно-юридической жизни, стало воистину подпольным, подковровым правом. В официальных документах, в конституции, иных официальных актах остались лишь символы, некоторые формальные

«зацепки», позволявшие как-то с формальной стороны оправдывать это право-невидимку (путем указания на «руководящую и направляющую» роль партии или на то, что партийные организации образуют «ядро» государственных органов и общественных объединений).

Таким образом, сложившаяся в советском обществе официально действующая юридическая система, имевшая ряд технико-юридических и иных достоинств и некоторые позитивные юридико-социальные разработки, вместе с тем представляла собой ущербное, юридически неразвитое право.

По основным своим характеристикам оно не только стало «шагом назад» в общемировом правовом прогрессе, но и являло собой необычное, по современным критериям, уникальное юридическое образование – необычное, уникальное, к сожалению, под углом зрения того, что во многом носило фальсифицированный, мифоподобный характер, а по реальному юридическому содержанию все дальше отдалялось от достижений и тенденций российского дореволюционного права, а еще более – от основных линий правового прогресса, идеалов и ценностей гуманистического права в демократически развитых странах в более позднее время.

И возьмем на заметку ту главную особенность официальной советской юридической системы, которая заключалась в том, что она в целом не имела значения самостоятельной, суверенной нормативно-ценностной регулирующей системы – такой, какой «положено» быть праву в условиях современной цивилизации. Она занимала маленький, мизерный «уголочек» во всем комплексе институтов, направленных на регулирование общественных отношений, находилась на значительном отдалении от того, что могло бы быть названо «верховенством права».

ТРАГЕДИЯ ЛИ ТО, что случилось с правом в России после Октября 1917 года? Да, после наметившегося в начале XX века подъема права, открывшего перспективу формирования и в России гражданского общества, конечно же трагедия. Как еще иначе обозначить утрату перспективы, потерянную надежду? И более того, как иначе оценить воцарение режима, прямо противоположного идеалам и ценностям права, господство режима произвола и своеволия, прикрываемого обольстительными лозунгами и обманными иллюзиями?

171

Право – надежда наша

И все же истинный драматизм возникшей при советском строе ситуации с правом не только в этом. В чем же?

Для того чтобы ответить на поставленный вопрос, сначала некоторые штрихи из развития гражданского законодательства в Советской России. Законодательства, в котором по большей части сообразно логике Истории и обозначаются основные особенности и узловые пункты правового развития общества, идущего по пути утверждения в нем демократических и гуманистических начал.

РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО в первое же десятилетие установления коммунистического строя столкнулось с парадоксальной ситуацией, касающейся гражданского законодательства, Гражданского кодекса. В соответствии с марксистской идеологией в ее ленинском, большевистском понимании сразу же после октябрьского переворота 1917 года в России во имя быстрого установления коммунизма началась полоса целенаправленного, упорного изничтожения частного права. Именно частного права, так как юридические установления публичного характера – революционные декреты, правительственные постановления и т.д., относящиеся к власти, к публичным отношениям, – вовсю использовались для проведения в императивном порядке большевист-

ской политики и пропаганды.

Частное же право, сообразно коммунистическим догмам, должно было разделить судьбу частной собственности, всей частноправовой организации народного хозяйства, более того – и в этом весь ужас такого рода политической линии, дотоле невиданной в мире, – привести к тому, что «частное» в жизни человека будет сведено к узкому кругу потребительских предметов1.

1 Поразительно, но подобные представления в какой-то мере разделял и видный дореволюционный теоретик права Б.А. Кистяковский, ученый в общем либеральной ориентации, полагающий, однако, в обстановке социалистического угара того времени, что хотя социализм и не отрицает частное право, однако «частное» будет состоять в гарантировании каждому «своей рубашки, своего сюртука, своей комнаты» (Кистяковский Б.А. Указ. соч. С. 579). В этой же книге, несколько раньше, он и прямо утверждает: «Все те виды индивидуальной и общественной деятельности, которые в современном правовом государстве составляют область частноправовых отношений, превратятся в социалистическом государстве в область публично-правовых отношений, регулируемых государством и государственной властью» (там же. С. 444–445).

И.А. Покровский справедливо пишет в отношении этого мнения своего коллеги:

«Конечно, никто не станет отрицать, что в социалистическом строе каждому будет гарантирована «своя» рубашка и т.д., но слишком поспешно делать отсюда вывод, будто это и есть частная собственность» (Покровский И.А. Указ. соч. С. 108). И здесь же делает вывод более общего порядка: «Едва ли может подлежать оспариванию, что имен-

172

Глава четвертая. Проблемы России – проблемы права

В соответствии с такой последовательно коммунистической политикой в Советской России начиная с октября – ноября 1917 года шла сплошная национализация, были официально отменены даже такие элементарные частные сделки, как дарение и мена, а главное, государственная власть присвоила себе право распоряжаться любой собственностью, кому бы она ни принадлежала, вмешиваться в любые имущественные, какие угодно «частные» отношения. Устанавливались порядки прямого государственного регулирования всем народным хозяйством, когда единственным и всевластным центром хозяйственной жизни становились центральные учреждения государства («главки»). Основные юридические документы того времени и издавались с такой нацеленностью, чтобы обеспечить регулирование национализированным хозяйством, утвердить по-коммунистически построенные порядки во всех областях жизни нового общества. Советское право приобрело всецело публичный характер.

Между тем спустя несколько лет после Октября, еще в годы прямого, не завуалированного отрицания «частного» и ничем не ограниченного господства государства и коммунистических предначертаний, в народном хозяйстве возникла потребность в издании юридического документа совсем иного рода. К 1921–1922 годам, после того, как национализированная российская экономика потерпела полнейший крах, руководством правящей коммунистической элиты в порядке временного отступления от коммунизма был объявлен нэп – новая экономическая политика. А в связи с этим оказалось необходимым издание нормативного документа, способного упорядочить возникающие в условиях нэпа отношения – новые формы собственности, коммерческие, торговые отношения.

Таким документом, по утвердившимся к тому времени во всем мире традициям, как будто бы должен был стать Гражданский кодекс. Тем более что к самому кануну Октября 1917 года основные материалы по российскому гражданскому законодательству, притом весьма отработанные, соответствующие передовым мировым стандартам, были в наличии, как говорится, «под рукой» (отдельные части Уложения уже находились на рассмотрении Государственной Думы). И потому подготовка Гражданского кодекса представлялась делом нехлопотным, быстро выполнимым.

Так и произошло. В 1922 году в условиях коммунистического строя – как это ни парадоксально – был принят первый в российс-

но п р и н ц и п и а л ь н о экономическая централизация отрицает и должна отрицать частную собственность, частный оборот, частное накопление и частное наследование» (там же).

173

Право – надежда наша

кой истории юридический документ, названный «Гражданским кодексом РСФСР» – ГК РСФСР.

Что же получается? И как быть? Ведь гражданское законодательство – это обитель частного права! И Гражданский кодекс – кодекс свободного гражданского общества! И именно в таком ключе были подготовлены в дореволюционную пору материалы Российского гражданского уложения, положенные в основу ГК РСФСР.

Именно это обстоятельство не на шутку встревожило основателя большевизма, руководителя Страны Советов – Ленина, юриста по образованию. Уже по первому из проектов Кодекса Ленин пишет в письме к своим сотоварищам по правящей элите о том, что Кодекс «изгадили». Ленин в секретном (секретном!) письме к тогдашнему наркомюсту Курскому наставляет, что нужно выработать «новое гражданское право, новое отношение к «частным» договорам и т.п.». И дальше следуют слова, которые стали идеологической установкой для полного отрицания в советской идеологии частного права вообще: «Мы ничего

«частного» не признаем, для нас все в области хозяйства есть публично-правовое, а не частное». «Отсюда, – продолжает Ленин, – расширить применение государственного вмешательства в «частноправовые» отношения, расширить право отменять частные договоры, применять

не corpus juris romani к «гражданским правоотношениям», а наше ре-

волюционное правосознание».

Обратим внимание, как старательно Владимир Ильич ставит в кавычки слова «частное», «частные договоры» и даже «гражданские правоотношения». Да и вообще, какое это «гражданское законодательство», когда его историческая основа и концептуальный стержень –

corpus iuris romani – принципиально отвергаются и вместо них должно

напрямую действовать «наше революционное правосознание». И такая еще многозначительная деталь. Ленин все эти ультрареволюционные установки прикрывает завесой секретности; он прямо пишет о том, что текст данного письма допустимо только «показывать под расписку», выступать кому-либо по данному вопросу надо под своей подписью, но, упаси Боже, не «упоминая имени» автора письма.

Чем все это можно объяснить? А тем, что Ленин, как юрист, понимал, что Гражданский кодекс, созданный с установками – «мы ничего частного не признаем» и с безусловным приоритетом «нашего революционного правосознания», – это гражданское законодательство,

лишенное своей души. То есть и в условиях нэпа вводится гражданское

законодательство, которое не есть частное право. И надо было, чтобы всем, кто принял за чистую монету официальные лозунги о «строе ци-

174

Глава четвертая. Проблемы России – проблемы права

вилизованных кооператоров», «свободе торговли», о нэпе как политике «всерьез и надолго», было неведомо, что все это всего лишь временный маневр и что на деле будет торжествовать «государственное вмешательство», «наше революционное правосознание», «кара НКЮста» вплоть до «расстрела» (есть и такая установка в письме к Курскому).

И вот суть парадокса с гражданским законодательством в России после Октября 1917 года (и суть истинной драмы российского права) заключается как раз в том, что в российском социалистическом обществе стало действовать гражданское законодательство, которое, однако,

вопреки всякой социальной и юридической логике н е б ы л о част-

ным правом в строгом и полном значении этого понятия.

Получается, что принятый в 1922 году Гражданский кодекс РСФСР, выполняя узкие оформительские функции – функцию по юридическому упорядочению имущественных отношений в условиях нэпа, не

мог и, по партийным установкам, не должен был реализовать своего исконного исторического предназначения — быть инструментом формирования свободного гражданского общества. Напротив, он призван был

каким-то образом легализовать и придать юридически оправданный вид «нашему революционному правосознанию», широкому «государственному вмешательству» в гражданские правоотношения.

В этой связи следует отдавать ясный отчет в том, что советское гражданское законодательство, построенное на нормативном материале Гражданского кодекса РСФСР 1922 года, отличалось – как это ни парадоксально – во многом опубличенным характером и реально имело в жизни общества ограниченное значение.

Советское гражданское законодательство не только было «обезображено» партийными директивами и утратило свое значение как законодательство частного права, но и с правовой стороны реально действовало главным образом в качестве подсобного, «оформительского», технико-юридического средства сугубо практического порядка. В условиях коммунистического строя гражданские законы и не могли реализовать свое основное историческое предназначение – стать решающим фактором формирования современного гражданского общества. К сожалению, они даже выполняли идеологическую функцию по «прикрытию» тоталитарного репрессивного режима, командноадминистративной экономики.

Ситуация в принципе не изменилась и в последующее время, в 1930–1980-х годах. Более того, изданный после смерти Сталина и устранения «крайностей» его режима Гражданский кодекс 1964 года хотя и воплощал определенные технико-юридические достижения циви-

175

Право – надежда наша

листики (в его подготовке участвовали многие видные советские цивилисты), уже напрямую имел идеологизированный характер, прямо, текстуально связывал советское гражданское право с идеями коммунизма, социалистической системой, а в правовом отношении, по-прежнему легализуя вмешательство власти в гражданские отношения, напрямую проводил ряд сугубо социалистических начал – приоритет государственной собственности, верховенство «плана» над договором? принцип «реального» исполнения обязательства и др.

Выгодно отличается от Кодексов 1922 и 1964 годов закон, названный «Основами гражданского законодательства» и принятый уже в условиях перестройки в 1991 году. В этом общесоюзном кодифицированном акте по гражданскому законодательству впервые были устранены указанные выше идеологические элементы и постулаты, включен ряд современных гражданско-правовых институтов и конструкций

(в том числе по вопросам собственности, акционерных обществ и др.).

Но и этот документ в полной мере не отразил современные достижения культуры гражданского права, весь современный цивилистический правовой инструментарий, а главное – не стал еще Кодексом частного права, выражением и инструментом реализации основополагающих частноправовых начал.

Вот такова истинная драма советского гражданского права, особенно в той его части, которая строилась не по коммунистическим рецептам, а по конструкциям ГК 1922 года, воспринявшим через дореволюционные проекты достижения мировой частноправовой культуры. Эти конструкции и соответствующие им элементы юридической культуры находились в непреодолимом противоречии (настойчиво сглаживаемом советскими цивилистами) с «планом»,

«приоритетом государственной собственности» и другими управленческими, административными юридическими реалиями советского времени, упорно вводимыми официальной догмой в содержание гражданского права как отрасли социалистической правовой системы.

Отсюда и ущербность всей юридической системы, существовавшей в советском обществе. Эта ущербность состояла не только в ее заидеологизированном и репрессивном характере, но еще и в том, что в ней, сообразно коммунобольшевистской догме, существовала нацеленность на изничтожение, полное искоренение частного права в основных областях общественной жизни (напомню ленинские слова: «мы ничего частного в хозяйстве не признаем»). Благодаря этому советское право приобрело однобоко публичные содержание и направленность, и это

176

Глава четвертая. Проблемы России – проблемы права

стало характерным даже для такой, казалось бы, исконной обители частного права, как гражданское право, цивилистика.

НО ИЗЛОЖЕННЫМИ ПОЛОЖЕНИЯМИ парадоксы и истинная драма права в послереволюционной России не исчерпываются. В истории советского права – как и в любой драматической ситуации – есть также и некоторые светлые, оптимистические элементы и тенденции. Ведь и в области гражданского законодательства принципиальное значение имеет сам факт издания Гражданского кодекса, тем более такого, который был построен на высокозначимых материалах дореволюционных законоподготовительных работ русских правоведов высокого научного, профессионального уровня. И как ни изгоняй из такого Кодекса его частноправовую природу, она все же сохранялась в самой юридической материи, в юридических конструкциях и категориях. Кодекс – пусть и в деформированном виде – все же реально, в самой гуще жизни представлял дореволюционную правовую культуру. В самой практике применения предусмотренных им юридических средств и механизмов (построенных на частноправовых началах)

он все же вносил какие-то элементы частного права.

И конечно же Гражданский кодекс даже в неимоверно сложных российских условиях того времени послужил предпосылкой для развития цивилистической науки, для деятельности таких выдающихся ученых-цивилистов, как М.М. Агарков, С.И. Аскназий, С.Н. Братусь, А.В. Венедиктов, А.М. Винавер, Д.М. Генкин, О.С. Иоффе, И.Б. Новицкий, В.К. Райхер, В.И. Серебровский, Е.А. Флейшиц, Б.Б. Черепахин, Р.О. Халфина, многих других. Для создания ими, их сотрудниками, учениками замечательных трудов по проблемам гражданского права (и это знаменательно, например, что работа Б.Б. Черепахина о частном и публичном праве вышла в свет в 1926 году, когда уже прозвучала грозная установка – пусть и не опубликованная – насчет того, что «мы ничего частного не признаем»; впрочем, вскоре, в начале 1930-х годов, Борис Борисович был отстранен от научной и педагогической работы).

Такие же, как и в области гражданского законодательства и цивилистической науки, процессы дали о себе знать во всем советском праве, во всем правоведении.

Тут, в противовес реакционным чертам советского права, с помощью юридической науки начинала работать сама юридическая логика. В 1950-е и последующие годы, особенно после смерти Сталина, и в законодательстве, и в юридической практике, и в правовой на-

177

Право – надежда наша

уке стали постепенно утверждаться некоторые прогрессивные правовые принципы и положения (например, презумпция невиновности). Добавим, что у советской юридической системы были некоторые собственные функции (разрешение имущественных, трудовых, семейных споров, уголовных дел по бытовым преступлениям, установление некоторых юридических фактов и др.). И как раз для областей жизни, где реализовались такого рода функции, провозглашались требования строжайшей законности, правосудия, твердого правопорядка. Здесь порой встречались институты (например, в отношении сроков содержания подследственных лиц под стражей), которые по уровню процессуальных гарантий оказались более совершенными, чем порядки, утвердившиеся в обстановке «демократических преобразований». Не упустим из поля зрения и то обстоятельство, что, сообразно мировоззренческим установкам, в советском обществе получило известное развитие социальное законодательство, нарочито строящееся в «интересах трудящихся», – законодательство в области образования, здравоохранения, регулирования трудовых отношений, жилищных

правоотношений, социального страхования, материнства и детства.

Правда, это законодательство во многом имело ограниченный и убогий характер (главным образом по причинам бедности в обществе и засилья в нем узкоидеологических и связанных с ними административных, бюрократических начал), в какой-то степени оно культивировало идеологию «государства – всеобщего благодетеля», нравы паразитизма, иждивенчества, угодничества, личной бездеятельности, безответственности. В итоге оно стало основой формирования гигантской социальной инфраструктуры, ставшей впоследствии мощной преградой на пути «рыночных» преобразований.

Но так или иначе советское социальное законодательство имело внешне привлекательные черты, содержало известные прогрессивные элементы (реально по минимуму как гарантия мизерных благ для

«трудящихся», по максимуму как принцип – хотя бы на перспективу). Указанные элементы – как и в иных сферах советского права – всесторонне и во многих случаях весьма основательно разрабатывались юридической наукой, служили основой для научных построений – пусть во многом и романтического и мечтательного порядка, но все же такими, которые сообразовывались с идеалами права, истинного правового общества. Немало юристов, получивших основательную профессиональную подготовку (по канонам юридической догматики) – в том числе и автор этих строк, работали в таком ключе, искренне полагая, что они участвуют в великом прогрессивном деле.

178

Глава четвертая. Проблемы России – проблемы права

Таким образом – по большей части подспудно, порой в эзоповском обличье – в советском обществе, в советском правоведении, его отраслевых и общетеоретических подразделениях, зрело стремление к праву, пожалуй, даже жажда права.

Учитывая отмеченные «светлые» и прогрессивные элементы советской правовой системы и советского правоведения, можно сказать, что они имели характер известного продолжения дореволюционной российской юриспруденции – были той ниточкой, которая протянулась от позитивных сторон российского прошлого к неизбежным (как это все более ощущалось в общественной жизни) переменам в будущем.

И ВСЕ ЖЕ, отмечая «светлые» и прогрессивные элементы в юриспруденции, в правоведении советского времени, нужно иметь в виду, что они не более чем «слои», светлые «аспекты» юридической системы и науки, которые в целом представляли собой органические звенья сталинской тоталитарной общественной системы. И именно поэтому само существование указанных элементов и тенденций – это и есть действительная драма, и социальная, и сугубо человеческая, нередко персональная, личностная (для автора этих строк – глубокая, болезненная и травмирующая до сей поры).

Советское право не только не обрело особого, самостоятельного, высокозначимого статуса, но и всецело «вернулось» на положение одного лишь придатка государственной власти (точнее даже, партократической власти). «Закон», «законность», «правопорядок» понимались в основном в смысле строгой дисциплины и революционного порядка. Советское право оказалось огосударствленным. Оно несло на себе печать тоталитарного строя, коммунистической идеологии, стало выражением коммунистической философии права. Оно официально трактовалось как право «отмирающее», обреченное на то, чтобы в конце концов, при коммунизме, вообще сойти со сцены общественной жизни. Отсюда правовой нигилизм, непоколебимый коммунистический постулат – пренебрежение «правовыми формами» во имя высших коммунистических интересов.

Ранее отмеченные и другие прогрессивные элементы и тенденции (в том числе все положительное, что содержалось в Гражданском кодексе, в трудовом, семейном законодательстве, в некоторых других сферах права) не должны были ни в малейшей степени даже «трогать» сердцевину советского коммунистического строя – прежде всего «право»

«строить коммунизм», беспрепятственно и последовательно осуществлять грандиозный социальный проект – в сущности эксперимент над обществом и человеком. Действующие законы, иные нормативные до-

179

Право – надежда наша

кументы были призваны легализовать, придавать некую легитимность всевластию партократической диктатуры. В целом советское право строилось так, чтобы не только не препятствовать осуществлению бесконтрольной власти партократии, но и легализовать это господство, создать для него «правовые основания». Более того, в административное, уголовное, процессуальное и некоторые иные отрасли законодательства были включены нормы и положения, легализующие жестокие карательно-репрессивные меры, внесудебную ответственность, административный произвол, процессуальные упрощения. Отсюда действие таких институтов, как Особое совещание, уголовная ответственность детей, карательные меры без вины по «контрреволюционным преступлениям» и т.д. В то же время советское право было охвачено системой гигантских фальсификаций коммунистического тоталитарного режима. Другие же законы, в особенности содержащие прогрессивные элементы, были обречены на то, чтобы действовать в ограниченных рамках, «в согласии» с началами социализма и коммунизма, по большей части в качестве преимущественно «оформительских» документов. Гражданский кодекс РСФСР, как уже отмечалось, в условиях советского общества в основном и был замкнут на осуществлении такого рода формальной задачи, да и то на довольно узких участках хозяйственных и бытовых отношений (хотя практически вносил в жизнь не-

которые элементы частноправового порядка).

Будем держать в памяти и то обстоятельство, что советское право и советское правоведение были втянуты в систему гигантских фальсификаций, государственной лжи, неотделимых от фактического тоталитарного режима – режима Большого террора и бесчеловечных порядков. Законы, иные юридические документы не только были разукрашены идеологическими формулами и лозунгами типа «воля народа»,

«в интересах трудящихся», но и во многих случаях включали в качестве общих деклараций действительно прогрессивные юридические конструкции и термины, например: «правовые гарантии», «права личности». В весьма большой степени это коснулось текстов конституций 1936-го и особенно 1977 года.

Советские законы, «судебные процессы», правовые декларации и формулы правоведения были во многом призваны придать «цивилизованный», современный и благообразный внешний вид сталинскому и неосталинскому, брежневскому режимам. Порой даже демонстрировать (как это демонстрировалось в отношении «социально-экономических» прав по Конституции 1936 г.) невиданные преимущества и достижения коммунистического строя. Тут мы как раз встречаемся с одним из ко-

180

Глава четвертая. Проблемы России – проблемы права

варных свойств советского права, которое уже с того времени станет его неотъемлемой и определяющей особенностью. Суть дела в том, что общепризнанная миссия и престиж социального законодательства и тем более гражданских законов никак не соответствовали в условиях коммунистического партократического господства их фактической роли и реальному значению, создавая тем самым главным образом видимость, иллюзию современного и отработанного правового устройства.

ДРАМА ПРАВА в России, наряду со всеми иными негативными характеристиками, имеет еще одну неблагоприятную сторону, быть может, наиболее гибельную для нашего Отечества, его будущего.

Политика большевизма, в том числе политика на изничтожение частного права в советском обществе, во многом в реальной жизни увенчалась успехом. Частное право фактически было изгнано из основных сфер жизни советского общества. Отношения в народном хозяйстве по большей части регулировались правительственными постановлениями и ведомственными актами («инструкциями»). В арбитражных учреждениях лишь изредка, в случае каких-то заковыристых казусов, делались ссылки на Гражданский кодекс. По сути дела действие Гражданского кодекса как такового, да и то в основном в качестве

«оформительского документа», документа для решения «казусов», сохранилось в советских условиях начиная с 1930-х годов главным образом в области бытовых отношений, да во внешнеторговых операциях. Но здесь дал о себе знать некий твердый, неумолимый закон человеческого бытия – столь же жесткий, как и необходимость частной собственности для человека, – даже в самом что ни на есть тоталитарном обществе (кроме, и то, пожалуй, с немалыми допусками, теократических монархий, где каждая человеческая особь «абсолютный раб»). Поскольку в нашем мире на поприще реального бытия вышел отдельный, автономный человек, то само его существование как самостоятельного индивидуума невозможно в принципе, если он не имеет опоры в «вещах» (стало быть, в своей, частной собственности) и опо-

ры в праве, притом именно в частном праве.

Потому-то частное право – поскольку сохраняется существование человека как самостоятельного индивидуума – является неуничтожимым, «вечным».

И когда частное право целенаправленно и упорно изгоняется из официальной, «видимой» жизни общества, то тогда оно уходит в «тень», коренным образом теряя при этом саму свою цивилизационную суть. Потому что «тень» – это не что иное, как криминал, пре-

181

Право – надежда наша

ступный мир. Или во всяком случае нечто тайное, скрытое от глаз, находящееся на зыбкой грани с криминалом. И людям, знакомым с «экономикой социализма», известно, что ее реальная жизнь в большей, нередко подавляющей части проходила за кулисами официальных планов и плановых договоров через руки оборотистых снабженцев, товароведов и завскладами, притом по твердым, но примитивным критериям в общем-то частноправового порядка («ты мне – я тебе»,

«по договоренности», «уважь», «я простил – ты прости», «для вас порешаем» и т.д.). Такие правила, когда нужно «отблагодарить», «поделиться», в обстановке социалистической тотальной государственности неизбежно охватывали также и аппарат, партийное и советское чиновничество. Ибо всевластие номенклатуры, ее «право» решать все и вся во имя коммунизма по своему усмотрению, по сути дела – тоже «право» криминального, разбойничьего порядка.

В определенных же (доходных, «жирных») секторах хозяйственной жизни, когда появляются большие деньги, при социализме расцветает и криминал в своем самом откровенном, обнаженном обличье. С подкупом, коррупцией и подлогом. И там утверждается голое, неприкрытое «право сильного» – диктат пахана и вора «в законе», разгул под их крылышком «шестерок», криминальные разборки, законы общака,

«свой суд» и «свои приговоры» без апелляций и обжалований, с «заказным» исполнением приговоров.

И надо видеть, что нынешние беды в России сопряжены не только с тем, что «кардинальный переход к рынку» под крылом всемогущей власти начал осуществляться при отсутствии своей цивилизационной основы – частного права, современного гражданского законодательства, но и по другой, в чем-то обратной причине – некое «право» как раз было. Но это было, и во многом остается, – право, с одной стороны, государственного, чиновничьего всевластия, а с другой – «частное разбойничье право» криминального мира. А носителями всего этого были люди той эпохи – в немалой мере правящие и научные чины, которые вскоре присвоили себе разом имя «реформаторов»...

Вот и пришли мы сейчас к дикому, полукриминальному полурынку с непобедимой коррупцией и по-прежнему всесильным чиновничеством, с «реформаторами», выросшими в прежней всемогущей системе... Несколько подробнее об этом – в следующем разделе главы.

РЕАЛЬНЫЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКИЕ преобразования в праве начались со второй половины 80-х годов, во время перестройки. Причем немало было сделано в этом отношении в романтическое время конца

182

Глава четвертая. Проблемы России – проблемы права

1980-х годов, а затем и после поражения августовского 1991 года путча (увы, и тогда, и в последующем с огрехами и просчетами). Получил общее признание принцип «правового государства», были отменены репрессивные, иные реакционные институты и положения, стали развиваться демократическое законодательство, система правосудия (наряду с судом общей юрисдикции – конституционный суд, арбитражный суд). Вместе с тем право в России до настоящего времени во многом еще сохраняет публичный, огосударствленный характер; оно еще мало соответствует требованиям демократии и цивилизованного рынка, правового гражданского общества. Можно лишь надеяться, что реализация прогрессивных положений новой Конституции, нового российского Гражданского кодекса, ряда других передовых институтов российской правовой системы существенным образом изменит сами основы, инфраструктуру российского права, позволит вывести его на уровень, соответствующий современным требованиям цивилизации.

Впрочем, более подробный разговор обо всем этом – впереди.

1.