Консерватизм и национализм

Официальная консервативная политическая теория использовала в своих целях устоявшееся в массовом сознании представление о Москве как* о центре народной культуры. Практически идея реа- лизовывалась посредством сложной символики, включающей про- странственно-архжгектурные элементы, — важнейшими символами «народности» Москвы стали Храм Христа Спасителя и Большой Кремлевский дворец.

Символическая трактовка архитектурных идей Храма Христа Спасителя А. Л. Витбергом выявляет ряд устремлений, родственных средневековым структурам мышления: в проекте храма отражена тройственная панорама средневековой мистерии, делившаяся по вертикали на «преисподнюю» (нижняя часть), «землю» (средняя часть) и «небо», горний мир (верхняя часть)29. Поворот политико-архитектурной мысли к идеалам средневековья явился реакцией на рационалистические традиции Нового времени, зародив- шиеся еще в эпоху Возрождения: Ренессанс возродил формы языческого искусства, не одухотворенные какой-либо высокой нравственной идеей, и его декоративизм пышным цветом расцвел в XVIII в. Возврат к средневековью преполагал возврат к мистическим истокам народного духа, к религиозности, и неоромантики конца XIX в. (как и славянофилы) видели в возрождении «русской идеи» единственный возможный путь к восстановлению исторического призвания русского народа, осуществляемого на основе нравственных императивов. Преодоление плюрализма и агностицизма Нового времени было возможно лишь в перспективе Нового средневековья, реанимирующего духовные ценности и мистическое мироощущение далекого прошлого.

В сфере «политической архитектуры» эти устремления наиболее полно были отражены в архитектурных идеях В. О. Шервуда: «восстановить всю полноту и всестороннее проявление духовной идеи в архитектуре суждено помимо чистой христианской веры — народу Русскому»30. Искусство, по Шервуду (как и по В. Соловьеву), не цель, а средство. Как и Ф. Достоевский, он считает, что искусство «спасет мир», что первопричина всего сущего заключена в духовной идее, которая должна устранить односторонность жизни. Только полнота мировоззрения, соединяющего в себе идеальное, формальное й реальное начала, может привести к великому синтезу, призванному воскресить человечество, утратившее духовность. Идеальную сторону в нем составляют религия и высшие ценности человеческой жизни, формальную — разум с его законами, реальную — эмпирическое знание природы и практическая целесообразность. Поскольку основа человека (микрокосма), как и всего мироздания (макрокосма), духовная, то трем сторонам человеческого существования соответствуют три стороны духа: добро, правда и ^срасота31. Архитектурные интерпретации Шервуда во всей полноте» Принимают мыслительную модель идеального общества, нарисованную В. Соловьевым, и цепь его утопических построений следует йо маршруту, уже проложенному его великим учителем.

Символика «русской идеи», воспринятая В. Соловьевым у славянофилов , а позднее развитая Н. Бердяевым, является целевой в политико-архитектурных конструкциях Шервуда: идея русской народности — идея всеобщей братской любви, христианская идея в православии, стремящемся к примирению национального и общечеловеческого. Но для реализации этого синтеза прежде всего необходимо возрождение национального идеала, этического и эстетического, а в области архитектуры — борьба с мертвящими тенденциями безнациональной современной архитектуры.

В резком отталкивании православия от католицизма (папоцеза- ризма) и протестантизма видели главный источник своеобразия исторических путей России: полное и адекватное понимание идей

Христа соединимо только с ираносланисм и в терминах православия, составляющего нравственную идею русского народа.

Символика пространственно-архитектурных форм должна выражать внутреннее духовное содержание национальной идеи: единство народной жизни и архитектурного стиля не механический конгломерат разноприродных форм, а вполне стройное и законосообразное целое. Шервуд, как Хомяков и Гоголь, с симпатией относится к архитектурным идеям готики, но замечает, что русский национальный стиль, восприняв лучшие ее черты (возвышенность и легкость), все же превосходил ее широтой, этим общепризнанным и характерным свойством русской душй.

Символ власти и иерархии — Московский Кремль — целая по- Зма, полная величия чувства и мысли, выраженного в строгих геометрических пропорциях и линиях: по мнению Шервуда, самой Совершенной объединяющей схемой кремлевской архитектуры является конус. Особую ясность эта геометрическая идея приобретает в очертаниях Храма Василия Блаженного и, как кажется Шервуду, концепция русских архитектурных сооружений, объединяемая схемой конуса, имеет великое эстетическое и социальное значение: «Законосообразность архитектурного стиля и красота произведений- искусства являются всегда следствием идейности»,— подчеркивает он3^. Тем сайым Шервуд в философии «политической архитектуры» (как и В. Соловьев в философии и эстетике), стоит уже на рубеже романтизма и символизма, он осмысляет пространство утопических построений, пользуясь новым инструментарием и методикой, вместе с ним архитектурная утопия переходит в XX в.

Символика конуса наиболее точно отражала схему иерархических властных структур, служивших идеальной моделью для консервативного сознания. Конус отражал и обеспечивал цельность и монолитность власти, не допуская ее качественного расслоения ила автономии составных частей.

Глава третья

«ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР» И УТОПИЯ СОЦИАЛЬНОГО НИГИЛИЗМА

Символика «Легенды о Великом инквизиторе», обозначенная Ф. Достоевским, многомысленна, глубока и темна. Но из множества различных толкований ее политический смысл просвечивает достаточно ясно: мы встречаемся здесь с антиутопией, направленной на разрушение вполне определенной социально-политической модели (или моделей), в свою очередь основанной на утопической вере в «земной рай». Этот идеологический мотив будет неоднократно встречаться в самых разных конструкциях, создаваемых русской консервативной мыслью на рубеже XIX—XX вв. Объектами консервативной критики станут: отказ от духовности в пользу материальности, от свободы в пользу добровольного рабства, от христианской идеи в пользу идеи антихристовой. У Достоевского, Леонтьева, Соловьева отказ этот, осуществленный либеральными и социалистическими силами, представляется делом тайным, организованным и целенаправленным. В легендарной трактовке Великий инквизитор утверждает, что Христос требует от человека подвига не по его силам. Человек слаб, порочен, подл, неблагодарен по природе. Поэтому предлагаемая Инквизитором утопия рисует общество, строго регламентированное и с деспотической властью, которая опирается на низменную, оторванную от высшего духа природу человека, натурализм и психологию. В этом обществе люди не могут и не хотят жить по заветам Христа и нуждаются в утешительной лжи и обуздании. Отказ от веры в бессмертие приводит в таком обществе к полной утрате нравственного идеала, смысла жизни, смешению критериев добра и зла.

Двойственность социально-политической программы Великого •инквизитора заключалась в смешении правды и лжи: роль «хлебов», материального в жизни человечества велика, следование же заветам Христа на земле невыносимо трудно.

В пестром переплетении идеологических направлений, подготавливавших первую русскую революцию, рельефно выделялось одно, с легкой руки И. С. Тургенева еще в середине XIX в. получившее наименование «нигилизма». Течение не было однородным, его программные построения не всегда бывали логически связанными, но ряд весьма характерных черт был присущ его этическим устремлениям. На наш взгляд, особое отношение нигилистического мировоззрения к проблеме власти (в том числе и государственной) представляет большой интерес для историка государственной мысли: здесь рождались модель государственного строя и тип государственно-властного мышления, оказавшие в силу исторических обстоятельств ощутимое влияние на дальнейшее развитие государственно-правовой мысли. Причем не в одной только стране. Было ли возможно предугадать в тех зародышах будущего столь страшные феномены, которые во весь рост встанут уже в первой трети XX в.? Родившись на самобытной национальной почве, они прорастут во многих местах мира, проникнут в различные интеллектуальные и социальные течения, заметно, а иногда и качественно, деформировав их первоначальные этические основы.

«Нигилизм» — определение неадекватное содержанию. Не только отрицание и насилие несла в себе программа течения. Пожалуй, наиболее существенным элементом его был тот утопический идеал, ради которого и предполагалась предварительная разрушительная работа. В контексте этого идеала вставала перед нигилистическим сознанием во всей своей трагической болезненности идея и проблема власти. Представляется, что именно в отношении к этому феномену строилась и формировалась вся довольно эклектичная и одновременно с тем тотальная идеология движения.