§ 1. Эпистемологические предпосылки неклассической парадигмы правового мышления

В контексте современной эпистемологии можно сказать, что если господ­ствующий в течение веков классический идеал научного знания основывался на субъект-объектной гносеологии, связанной с именами Декарта, Локка, Канта, то в герменевтическом и феноменологическом измерении, а именно эти два направ­ления философской мысли и сосредоточили внимание на эпистемологических вопросах, научное правовое мышление характеризуется единством субъекта и объекта познания: то, что изучают гуманитарные дисциплины, не может целиком стать объектом, оно присутствует и в субъекте, благодаря чему возможно осмыс­ление социальной жизни.

Детерминация правового мышления ценностными позициями ученого ни­когда до конца им не осознается, так как это не зависит от индивида. Правовед не может определенным образом не “относиться” к исследуемой им области со­циальной действительности - праву и государству, так как ему необходимо по­нимать описываемое, а следовательно, и быть участником социальных отноше­ний.

В 1993 году, в период радикального реформирования российской государ­ственности и права, вышла критическая статья профессора А.И. Экимова, по­священная вопросу детерминации правового знания политическими ценностями и интересами. Несмотря на ряд интереснейших наблюдений и замечаний, статья не породила широкой дискуссии и сколько-нибудь заметных последствий. Ви­димо, у многих ученых сложилось аналогичное мнение, так как в связи со сме­ной политического курса стали заметны существенные перемены в научно­правовой аргументации и понимании права, что подтверждает невозможность

объективного, незамутненного субъективными жизненными и идеологическими позициями юридического знания. Право вдруг обнаружило свои новые грани и моменты, превратившись из “объективированной народной воли” в “неотъемле­мые и неотчуждаемые права человека”, “меру свободы”, “механизм согласования интересов” и т.д.

Не согласиться с А.И. Экимовым мы позволим себе лишь в одном пункте. Не только политические ценностные предпочтения, но и вообще вся система- иерархия ценностей, убеждений и идеалов ученого детерминирует его правовое мышление, аргументацию, связь между суждениями, терминологию. Кроме того, “повседневное знание” составляет базовый момент любой мыслительной проце­дуры - от осмысления права в целом до решения конкретной правовой задачи. Все эти неосознаваемые и нерефлексируемые детерминанты входят в так назы­ваемый жизненный мир ученого, составляющий одновременно и предпосылку научному процессу, и неуловимый фон исследования социальных явлений. Он не может быть отрефлектирован, изучен и проанализирован, так как представляет собой совокупность первичных, “фундирующих” интенций, из которых возни­кают различные системы знаний. Жизненный мир представляет собой “гори­зонт” целей, проектов, интересов субъекта, структуру человеческой практики.

Напомним, что интенциональность, термин феноменологической филосо­фии Гуссерля, является, согласно последнему, существенным свойством созна­

ния, состоящим в том, что оно всегда есть сознание чего-то, это направленность на предмет. Любой акт сознания - мышление, желание, представление - имеет в качестве своего интенционального содержания мыслимый, желаемый, представ­ляемый предмет.

Рассмотрим, насколько в действительности объективность (исключение жизненного опыта субъекта из его теоретических построений и дискурсивных рассуждений) возможна в правовом мышлении. Мы покажем, что правовое мыш­ление, пытающееся постигнуть право в его всеобщности (познать сущность права), традиционно называемое теоретическим (рефлексивным мышлением), и практическое правовое мышление, порождающее (конструирующее) правовую реальность, невозможно разделить: в своих эпистемологических основаниях это две тождественные схемы мышления.

Как мы уже отмечали, идеал научного мышления, выращенный в лоне за­падной философии, предполагает рефлексивное мышление, субъект-объектную оппозицию. Но гуманитарное, или социальное, мышление, предметом которого

является человек и общество, не может целиком и полностью отвечать требова­ниям указанного идеала, так как “познающему” субъекту противостоит сам субъект, прежде всего как часть общественного целого. Кроме того, в науках об обществе существует большое количество понятий, имеющих оценочный харак­тер в силу того, что явления социального мира постигаются через собственный опыт исследователя.

Различие двух видов знания - о природе и человеке - восходит еще к Ари­стотелю, основательно критиковавшему рационализацию этических представле­ний Сократа и Платона и определившему в “Никомаховой этике” отличие право­вого и нравственного знания (“фронесис”) от знания в ремесле, науке и искусстве (“эпистеме” и “технэ”). По мысли Аристотеля, общая ориентация определяется теоретическим разумом, практическая же мудрость, рассудительность оформляет нашу практическую деятельность, повседневную жизнь. Благодаря ей осмысли­ваются изменчивые обстоятельства и многообразные человеческие дела, взвеши­ваются мотивы и осуществляется правильный выбор образа действий. Рассуди­тельность и воля тесно связаны, они едины, но не тождественны. Рассудитель­ности невозможно выучиться, как, скажем, ремеслу, наукам, искусству: “фро­несис” - скорее, даже не знание, а интуитивный опыт, постоянно преобразую­щийся и пополняющийся с каждым поступком. Принимая решение, создают не­что новое, но это не творчество, так как его предмет - сам творящий. Это не яв­ляется умом. “Рассудительность противоположна уму, ибо ум имеет дело с пре­дельно общими определениями...”^[104] Поступки многообразны, а положение как результат умственного обобщения всякий раз одно. “Причина этого в том, что всякий закон составлен для общего случая, но о некоторых вещах невозможно

сказать в общем виде”¹. Поэтому рассудительность у Аристотеля - способность руководствоваться правилами и создавать эти правила. Отметим, что он выделя­ет “фронесис” ввиду той качественной конкретности, которой обладает каждый казус, каждое событие социальной жизни^[105][106]. То, что говорил Яволен в приложении к гражданскому праву - “всякое определение опасно, так как содержит слишком мало для того, чтобы его нельзя было опровергнуть”, можно распространить на всю область социальной жизни, а отсюда и на все общие положения социальных наук.

Дело в том, что с традиционной точки зрения знание предполагает в каче­стве цели представление конкретного явления как случая, иллюстрирующего общее правило, закономерность. Единичное служит подтверждением закономер­ности, которая в практических обстоятельствах позволяет делать предсказания о появлении событий. Однако допустить закономерность в жизни социума можно только в одном случае; если мы отрицаем способность человека самостоятельно избирать цели и добиваться их достижения. Иными словами, если мы отрицаем свободу человеческого выбора.

Аналогично практической мудрости и социальные науки имеют дело с подвижным и изменчивым миром человеческих отношений, в котором социаль­ные связи не вытекают из предыдущих событий, а строятся на экспликации субъективных человеческих целей и побуждений. Возникновение и жизнь по­следних нельзя рассматривать аналогично естественным природным процессам, так как ценности относятся не к миру сущего, а к миру должного, к миру челове­ческой свободы. Как подчеркивал В. Дильтей, среди царства природы человек творит царство истории, “где прямо в гуще объективной необходимости, какою предстает природа, бесчисленными искорками там и здесь проблескивает свобо­

да; в противоположность механическому ходу природных изменений, в своем истоке всегда уже содержащих конечный результат...

У Аристотеля речь идет о практическом силлогизме, представляющем со­бой применение правила к конкретному случаю. В приложении к научному пра­вовому мышлению этот практический силлогизм видоизменяется (правило - за­кономерность, конкретный случай - социальное явление) и рассматривается как тождественный уже происходящим. В практическом плане проблема заключает­ся в том, что нет одинаковых случаев, каждый из них уникален и неповторим, отличается индивидуальными свойствами, так как социальные явления есть ре­зультат бесконечной, разнообразной и неповторяющейся деятельности человека и всегда окрашены какими-нибудь индивидуальными характеристиками, что по­зволяет говорить лишь об аналогичности, но никак не о тождественности (анало­гия же процесс интуитивный).

Ведь как не может быть двух одинаковых целиком и полностью людей, так не может быть целиком и полностью тождественных ситуаций, в которые эти люди попадают; как не существует одинаковых людей, так не существует и оди­наковых социальных единиц - групп, общностей, народов. Таким образом, и в случае применения нормы, и в случае научного исследования социально­правовых явлений суждение субъекта в некотором смысле представляет собой практический силлогизм, где в качестве одной из посылок лежит некоторый иде­ал, цель, ценность; в другой посылке некоторое действие связывается с этим же­лаемым результатом как средство его достижения (или, наоборот, как отвергаю­

щее его); в заключении говорится о применимости средства для достижения це­ли. Например, прекратить корыстную деятельность чиновника N и наказать его - цель, связанная с идеалами блага; норма, запрещающая должностное преступле­ние - средство; вывод — соответствие нормы (средство) достижению цели — пре­кращение такой деятельности и наказание. Или демократизация российского правосудия - цель; введение института присяжных - средство; вывод - соответ­ствие средства цели. В свою очередь, справедливое решение - цель; демократи­зация правосудия - средство; вывод - служит ли демократизация правосудия справедливости. И так далее.

Природа практического силлогизма качественно отлична от доказательст­венного, так как нет необходимой связи между посылками. Объяснить событие — значит представить его как следствие некоторой причины, точнее, как частный случай закона (например, падение камня как результат действия закона тяготе­ния). Следовательно, общее в двух ситуациях, например, когда анализируется два и более события, будет представлено как обстоятельство, детерминирующее (обусловливающее) их появление.

Действительно, для теоретического познания природы, окружающего мира основной процедурой научного познания является объяснение, которое, как мы отмечали выше, осуществляется либо посредством постижения закона, которому подчиняется тот или иной объект, либо путем установления тех связей и отно­шений, которые определяют его существенные черты. В то же время очевидно, что такие явления, как человек, его правовой и нравственный выбор, духовный мир и социальная жизнь, представляют собой достаточно отличающиеся от при­родных “объекты” исследования. Это позволило фон Вригту сделать следующий вывод: “Как подводящая модель является моделью каузального объяснения и объяснения в естественных науках, так практический силлогизм является моде­лью телеологического объяснения в истории и социальных науках”^[109]. Телеоло- гичность заключается в том, что ученый воссоздает в мышлении духовную атмо-

сферу, мысли, чувства и мотивы “объектов” его изучения. Поэтому Зиммель и полагал, что “понимание как специфический метод гуманитарных наук есть форма вчувствования”¹.

Солидарен с ними был и один из основателей философской герменевтики В. Дильтей. “Науки о духе” (гуманитарные науки) выросли в практике самой жизни под влиянием различных практических задач в соответствии с требова­ниями разработки специального образования для решения этих задач в ходе от­правления социальных функций. В. Дильтей имеет в виду здесь то, что, напри­мер, юриспруденция возникла под влиянием необходимости принятия справед­ливых решений в ходе правосудия, политология - для управления общественным целым и т.д. Отсюда практическая компонента составляет важнейшую часть об­щественных теорий. Ученый полагает, что последние строятся на трех классах высказываний: фактах, теоремах и оценочных суждениях или правилах. Таким образом, взаимосвязь между историческими, абстрактно-теоретическими и прак­тическими направлениями гуманитарного мышления пронизывает социальные науки как общая им всем основная черта. И со своих “первых шагов” науки о ду­хе не просто изучают существующую социальную действительность, а несут в себе сознательную систему оценочных суждений и императивов, куда входят ценности, идеалы, нормы, ориентации, образы будущего. “Политическое сужде­ние, дискредитирующее определенный общественный институт, не истинно и не ложно, а правильно или неправильно в смысле оценки направленности этого ин­ститута, его цели; истинным или ложным со своей стороны может оказаться та­кое политическое суждение, которое выясняет отношения данного института к другим социальным учреждениям...Тогда возникнет теоретико-познавательное обоснование, не загоняющее науки о духе в теснину обязательных абстрактных закономерностей по аналогии с естествознанием и не калечащее их этим”^[110][111].

По-видимому, то же самое можно сказать и о правовых институтах. Если анализируется тот или иной правовой институт, например, институт присяжных заседателей, следует исходить из его ценностной аргументации, а не “объектив­ной необходимости”. Целью введения этого института является демократизация правосудия. Правильным введение этого института может быть признано лишь в том случае, если он по своей целевой и аксиологической характеристике вписы­вается в систему оценочной деятельности субъектов, попадающих в правовое поле его действия. О том, насколько его функция идет вразрез с правовой мен­тальностью и системой ценностей русского народа, говорилось очень много: на­звание преступления несчастьем, бедой, а преступников несчастными - чисто русская идея, как указывал еще Ф.М. Достоевский, “ни в одном европейском на­роде ее не отмечалось”¹, но его упорно продолжают навязывать населению поли­тические элиты. В результате стремительно возросло число оправдательных при­говоров: адвокаты - тонкие психологи, в отличие от ученых-процессуалистов, от­лично осведомлены о такой черте национального характера и правового мышле­ния российских граждан^[112][113]. Социальная жизнь не знает природной законосообраз­ности: введение этого института не привело автоматически к справедливым реше­ниям. Да и вообще, демократизация правосудия через суд присяжных - вещь до­вольно непредсказуемая. Сократа, как известно, приговорили к смерти “демокра­тическим большинством”^[114].

Оценить институт присяжных с позиции правильности его введения или отмены может лишь тот, !его понимает приведенное выше высказывание Ф.М. Дос­тоевского. А чтобы его понять, необходимо восстановить и пережить духовную атмосферу, мысли и чувства участников судебных процессов с судом присяж­

ных, вспомнить и понять судебные решения тех дел, где проявилась отмеченная Ф.М. Достоевским черта характера русского человека. Здесь уже требуется об­щая социокультурная идентичность: европейцу трудно понять особенности рус­ской души.

Напротив, анализировать институт присяжных с точки зрения логической непротиворечивости норм, его закрепляющих, и иных норм, регламентирующих ход уголовного процесса, возможно в терминах истинности или ложности. Ины­ми словами, правовая логика "берет свое” не в деле оснований норм и оценок, а в деле сопоставления уже существующих и высказанных нормативных суждений.

По аналогичным мотивам и М. Вебер отличал гуманитарные науки от ес­тественных, предлагая в качестве предмета социологии поведение людей, опи­сываемое с позиции смысла действующего субъекта¹. “Понимающая социоло­гия” должна изучать ценности и цели, с которыми связаны поступки.

Из современных философов наиболее четко специфику гуманитарного ти­па знания обрисовал Х.-Г. Гадамер в своем основном произведении “Истина и метод”: “Нравственное знание, как его описывает Аристотель, очевидным обра­зом не является предметным знанием, то есть знающий не стоит перед фактами, которые он только устанавливает, но он непосредственно затронут тем, что он познает”^[115][116]. Человек включен в объект своего мышления, он не может оперировать с ним как с противостоящей ему предметной данностью.

Классическое теоретическое мышление - мышление, в первую очередь, “отвлеченное” от субъекта познания. В традиционно понимаемом теоретическом мышлении обязательно устранение всего субъективного. “Меня, действительно мыслящего и ответственного за акт моего мышления, нет в теоретически значи­мом суждении”, - писал М.М, Бахтин, критически подчеркивая своеобразие ра­циональности этического мышления^[117]. Между тем без субъективного жизненного

опыта невозможно полноценное исследование таких явлений, как мораль, право, традиции, культура. “Нет принципа для включения и приобщения значимого ми­ра теории и теоретизированной культуры единственному бытию - событию жиз­ни”¹. Поэтому правовое мышление — всегда сопричастное мышление. Без инди­видуального опыта невозможно рассуждение о праве.

В гуманитарном познании позитивизм все больше сходит на нет, так как невозможно, оставаясь на позиции строгой научности, оперировать понятиями таких явлений индивидуального, единственного и неповторимого бытия, как “право”, “мораль”, “добро”, “долг”, “справедливость”. Попытки теоретического и научного определения указанных понятий содержат в себе с точки зрения стро­гой методологии скрытый логический круг: мораль, право, благо определяются через другие дефиниции правовых и моральных понятий - справедливость, воля, цель, свобода, долг, моральный принцип и т.п. У теоретика создается иллюзия, что для научного определения права и нравственности достаточно соотнести ее с другими “общеизвестными” понятиями. Теоретик пользуется понятиями, кото­рые не могут быть научно обоснованы. И несмотря на то, что логическо- лингвистический анализ в этой области человеческих знаний обнаруживает про­тиворечия в виде логического круга, особых проблем в оперировании этими тер­минами в повседневной жизни не возникает. «Обладая моральным сознанием, мысля по логике его понятий, человек, незнакомый с этикой, по-своему пред­ставляет себе, что подразумевается под “моралью”», - указывает О.Г. Дробниц- кий^[118][119].

Совершенно аналогичным образом обстоит дело и с правосознанием (если, конечно, понимать под ним не только осознанное, но и неявное, неуловимое в понятии, неосознаваемое - интуицию права). Если же происходит определение понятия, скажем, права, через чисто фактографическую констатацию существо­вания тех или иных правовых систем, законодательства, судебной практики, то совершенно “исчезает” право традиционных обществ, каноническое право, “те­

невое право” и т.д, Поэтому ученый-юрист не может не пользоваться своим пра­восознанием для изучения содержания правовых норм, оперирования такими по­нятиями, как “преступление”, “веление”, “дозволение”, “запрет”. “Отвлеченный” от субъекта ход теоретического правового мышления не сможет различить нор­мы “Билля о правах” и нормы законов нацистской Германии. Да и вообще, мож­но ли мыслить о праве, отвлекаясь от понятий “долженствование”, “свобода во­ли”, “правовой и нравственный выбор”, которые, если оставаться до конца науч­ным, не могут быть рационально обоснованы и проанализированы. Правопозна- ние поэтому является творческим постижением права, которое, в свою очередь, по терминологии Дильтея, определяется транспозицией, или “перенесением се- бя-на-место-другого”, будь то поведение субъекта или продукт его деятельности, например, нормативный акт. Ведь во всяком понимании обязательно в той или иной мере присутствует переживание, а следовательно, и иррациональное, так как иррациональна сама жизнь. Как справедливо утверждал Дильтей: “Понима­ние не может быть никогда репрезентировано формулами логических опера­ций”¹. В самом деле, каким образом можно начинать осмыслять рациональным образом то, что должно быть прежде индивидуально пережито. Как подчеркива­ется в литературе: “В процессе понимания на предмет познания распространяет­ся интеллект, чувства, интуиция, вообще личность того, кто стремится к понима­нию”^[120][121].

В работе Ю.Н. Оборотова, основывающейся на герменевтической методо­логии, отмечается, что существует различие между научным познанием и герме­невтическим пониманием. Однако, скорее, очевидно различие между познанием мира природы и мира человеческих отношений. Если в первом случае мы имеем дело с объяснением тех или иных явлений, событий, фактов посредством выяв­ления закономерностей, то во втором - объяснение играет подчиненную роль, выступая как бы квази-объяснением, в то время как понимание (интерпретация)

выступает первичным моментом всякого гуманитарного исследования. Поэтому нельзя признать справедливым и утверждение автора о том, что правоведение является герменевтической наукой, а государствоведение — нет¹. Ведь сам же ав­тор пишет: “Понимание оказывается универсальным методом познания, прони­зывающим всю правовую сферу. Оно включает в себя различные гносеологиче­ские процедуры (объяснение, интерпретацию) и вносит в процесс познания ак­сиологическую составляющую, уравновешивает стремление к достижению исти­ны”^[122][123]. Представляется, что государствоведение, как и любая другая область социально-гуманитарного знания, обладает герменевтическим статусом, так как имеет дело с миром социальных отношений - “герменевтическим универсумом” (Г. Гадамер).

Представители современной феноменологии подчеркивают, что в ходе со­циального познания ученый-гуманитарий руководствуется, прежде всего, своим индивидуальным, повседневным опытом социальной жизни, представлениями, чувствами и переживаниями морального, правового, в общем, социального субъ­екта. При этом мыслящий субъект не может рефлексивно охватить непосредст­венность своего внутреннего состояния: то, что воспринимается в акте рефлек­сии, - уже прошлое^[124]. Как отмечает В.И. Медведев: “Обыденное понимание соци­альной жизни является фоном любого познания человека и общества, оно задает исходную систему значений, из которых исходит любое социальное познание. Причем влияние и воздействие обыденного предпонимания на систематическую познавательную деятельность невозможно до конца осознать и проконтролиро­вать”^[125].

Таким образом, повседневный, обыденный жизненный опыт и здравый смысл играют важную роль в процессе правопознания и на уровне научно­

теоретическом, и профессиональном, и житейском. Понимание, интерпретация, истолкование - вот основные процедуры правового мышления. Объяснение же выполняет дополнительную, техническую работу по систематизации правовой материи и является в действительности квази-объяснением.

Поэтому основа правового мышления - не столько процесс рационального познания, дедуктивного размышления со строго последовательным логико­дискурсивным рассуждением, сколько ценностно-идеальные основы бытия в ка­честве исходных оснований осмысления человеком общества и себе подобных. Лишь с помощью ценностного сознания происходит осмысление, освоение ин­дивидом социально-правовой действительности. Чтобы понять, что представляет собой право, каково его реальное место в обществе, необходимо его освоить, “сделать своим”, значимым для себя. Поэтому правовое мышление - не что иное, как духовное освоение, “означение” или конструирование правовой реальности.

Ценностная основа правового мышления целиком и полностью зависит от культурно-исторической сферы бытия. Принадлежность к определенной культу­ре задает понимание юридически значимых ситуаций, поступков и действий дру­гих людей в соответствии с нормами, правилами, а также ценностями той право­вой культуры, иерархия которых сформирована многовековым опытом конкрет­ного народа.

Таким образом, правовое мышление - это, в первую очередь, практиче­ское, “поступающее” мышление, направляющее поступки и действия людей в повседневной жизни. В таком измерении правовое мышление профессора юрис­пруденции отличается от правового мышления обычного человека глубоко обос­нованными рационально-дискурсивными надстройками ценностных предпочте­ний. Знание права, его истории и разнообразных форм вовсе не является скаль­пелем, с помощью которого можно приблизиться к “объективному” правопони- манию. Предел этого приближения находится у исходной системы значений, с помощью которой ученый-юрист осмысливает социальный мир в целом и мир права в частности и которая получила наименование “предрассудок”, или “структура предпонимания”, в герменевтической традиции.

Знание права согласно традиционной дифференциации может быть дотео- ретическим и теоретическим. Первичную роль в правовой жизни человека и об­щества, несомненно, играет дотеоретическое знание, потому что повседневное знание права лежит в основе теоретического правового мышления.

Рациональный путь генерации права, а также юридическая наука являются закамуфлированной особым языком интерпретацией институционального поряд­ка. Как полагают П. Бергер и Т. Лукман: “Логика свойственна не институтам и их внешней функциональности, но способу рефлексии по их поводу. Иначе гово­ря, рефлексирующее сознание переносит свойство логики на институциональный порядок”^[126]. Отсюда возникает иллюзия, что социальные институты функциони­руют и осуществляют интеграцию так, как им “положено”, по присущим им за­кономерностям.

Подведем некоторые итоги вышеизложенному.

Во-первых, для исследования такого явления правовой сферы духовного мира человека, как правовое мышление, необходимы методы, отличающиеся от методов анализа естественнонаучного мышления, поскольку мир природы и мир социального относятся к разным сферам человеческого восприятия. Необходимо использование феноменолого-герменевтических подходов исследования соци­альных явлений, к которым, бесспорно, принадлежит правовое мышление.

Во-вторых, правовое мышление имеет глубокую коммуникативную осно­ву. Как понимание друг друга осуществляется с помощью подведения субъек­тивных, глубоко индивидуальных смыслов слов, поступков, действий под общие инвариантные и интерсубъективные значения, выражаясь словами Х.-Г. Гадамера, с помощью пересечения “горизонтов”, так и правовое мышление производит в процессе правового взаимодействия подведение индивидуальных интересов под общее правило, будь им договор, норма публичного или частного права. Кроме того, понимание, являясь первичным способом теоретического правового мыш­ления, предполагает оценочную деятельность, в ходе которой осуществляется

подведение ценностной позиции ученого под ценности, лежащие в основе право­вых норм, человеческих поступков, культурно-исторической среды в целом.

В-третьих, основная отличительная черта правового мышления - ■ то, что оно не может быть не связано с эмоционально-волевой гранью правосознания познающего субъекта. Правовое мышление оперирует ценностными категория­ми, поэтому ценностная позиция субъекта не может оставаться полностью про­зрачной. Вообще, правовое мышление предполагает оценочную интеллектуаль­ную деятельность, так как понимание является оценкой. “Никакая практическая ориентация моей жизни в теоретическом мире невозможна, в нем нельзя жить, ответственно поступать, в нем я не нужен, в нем меня принципиально нет”^[127]. Ка­ждый находится на единственном и неповторимом месте, всякое бытие единст­венно. Ответственный поступок и есть поступок на основе признания долженст­вующей единственности.

В-четвертых, правовое мышление - принадлежность индивидуального правосознания, оно выполняет интерпретационную функцию по отношению к нему. Основным источником правового знания являются понимание, интерпре­тация окружающей индивида социально-правовой действительности. Ценност­ная позиция субъекта выступает своеобразным контекстом, задающим предпо- нимание в процессе правового осмысления социальной действительности.

Таким образом, правовое мышление должно быть и не может быть иным, как мышлением “участным” (М.М. Бахтин), “сопричастным” осмысливаемому. Именно сопричастность делает возможным не только справедливое принятие решения по делу, если вести речь о правоприменении, но и дает возможность осмысливать социально-правовую действительность. Судья не должен безучаст­но прикладывать единожды заданную форму ко всем многообразным случаям, встречающимся в социальной жизни, а правовед - с одной меркой подходить к различным правовым культурам. Этого требует неклассическое измерение пра­вового мышления.