Человеческое тело как объект уголовной репрессии

Механизм уголовной репрессии, замыкавшийся на произвол абсолютного монарха, столь характерный для позднесредневековой юриспруденции, всегда нес в себе черты иррациональности и риту- ализирования.

По мнению П. А. Сорокина, для талиона были характерны не только мотивы мести, в нем впервые сформулирована определенная шкала пропорций «преступление—наказание», а следовательно, подспудно осуществлялось известное ограничение степени жестокости, присущей уголовной каре. Если поначалу талион был только долгом, обязанностью, исполнение которых предписывалось обычаем или законом, то со временем он начинает приобретать черты факультативности, создавая почву для появления нового обычая — отказа от мести. Параллельно с этим происходило сужение круга мстителей и круга наказываемых лиц, что связано в свою очередь с общим процессом индивидуализации вины161. Вследствие этих процессов, считал Сорокин, постепенно перестраивались социальная психика и поведение людей, «опека над ними, выражающаяся в праве кого-нибудь налагать ряд кар на других членов союза, постепенно падает, и нужное поведение добывается от индивида без всяких санкций»162, т.

Соловьев описывал противоположную ситуацию. Если в древнейшем времени акт мести осуществлялся спонтанно и просто — обидчика убивали «как собаку», то последствия, связанные с этим, были значительно сложнее: начиналась нескончаемая война между племенами. Когда же исполнение кровной мести взяла на себя публичная власть, картина изменилась: «Самый факт отомщенйя проводится медленно и с различными церемониями, но без всяких последующих осложнений, так как за частным преступником уже нет дальнейшего достаточно сильного мстителя — он беззащитен перед государственным могуществом»163.

В институте кровной мести человеческое тело еще не выступает в столь натурализованном виде, как это происходит в более поздних ритуализированных манипуляциях, осуществлявшихся публичной властью в форме смертной казни и других репрессий. Месть в своей основе — акт спонтанный. Круг мстителей и их жертв практически не ограничен никакими рамками, не существует и законченного перечня форм мести (которые, впрочем, тяготеют к своему максимуму — смерти). Ритуальные действия, производимые над телом поверженного врага (жертвоприношение, каннибализм и т. п.), еще не носят характера репрессии. Только появление публичной власти и принятие ею на себя функций возмез- дия превращают манипуляции с телом преступника в ритуализированную репрессию, обусловленную мотивами устрашения.

Соловьев признавал, что страх наряду с такими фундаментальными рефлексами человеческого организма, как стыд, жалость и благоговение, является одним из ведущих мотивов человеческого поведения. Принцип устрашения полностью основан на использовании этого мотива. С точки зрения Соловьева, это безнравствен^ но. Само развитие уголовного права демонстрирует постепенный отход от методов устрашения, выражающийся в отказе от наиболее мучительных телесных наказаний и во введении квалифицированной смертной казни. А это означает, что наряду с проникновением в сферу уголовной репрессии нравственных начал сужается область применения принципа устрашения, он перестает быть определяющим.

Означает ли введение нравственного критерия полное упразднение сферы собственно физического воздействия на человека, о чем как будто бы свидетельствует и тенденция к постоянному свертыванию устрашающих механизмов репрессии? Сторонники и неопозитивистской, и метафизической доктрин кары не приходят к такому выводу. Факт сохранения физической репрессии в уголовном праве побуждает их более определенно поставить вопрос о соотношении материальной и душевной (духовной) субстанций человека. В тонко спириту ал изированной концепции Соловьева между ними намечается неопреодолимая пропасть и в дуэте явно превалирует духовное начало. Сорокин пытался снять противоречие в «синтезе» обоих начал, перенеся его в символический план, Где все же продолжает прослеживаться первенствующая роль «душевности»1^.

Соловьев не видел в самой по себе физической субстанции ничего дурного — ведь ее структура складывается из основных инстинктов и рефлексов, таких, как стыд, страх, жалость и проч. Нравственный или безнравственный характер ее существования может быть определен только в каждом отдельном случае и в зависимости от существа дела и намерений лица. «Есть тонкая..., но совершенно точная и ясная граница между нравственным и безнравственным употреблением физического принуждения. Все дело в том: противодействуя злу, как мы смотрим на злодея? Сохраняется ли у нас к нему человеческое, нравственное отношение, имеется ли в виду и его собственное благо? Если сохраняется, если имеется, то в нашем вынужденном насилии не будет, очевидно, ничего безнравственного, никаких признаков отмщения и мучительства, тогда это насилие будет только неизбежным по существу дела условием нашей помощи ему, все равно как хирургическая операция или лишение свободы буйного сумасшедшего»1*.

В позитивистской концепции П. А. Сорокина физическое на первый взгляд должно слиться с «душевным». Но в сформулированной им триаде безсубстанционных элементов социального взаимодействия — индивид, акт и проводник — последний все же представляет особое значение для реконструкции репрессивного механизма. П. А. Сорокин отмечал, что связь между рядом психических переживаний и «объективирующих их вовне символических проводников» во множестве случаев объясняется теми же обстоятельствами, которые обусловливают собой возникновение условных рефлексов». Символизация, с его точки зрения, обеспечивает прежде всего «длящийся характер социальных явлений, а затем уже унифицированность повторяющихся актов»165. Материальная природа проводников позволяет им оказывать обратное воздействие на социальные раздражители. В подтверждение этого положения П. А. Сорокин ссылается на Э. Дюркгейма: «Правовые отношения вовсе не одинаковы в тех случаях, когда имеется писаное право, и в тех случаях, когда его нет... Материальные формы, в которые оно облекается, нельзя поэтому считать чисто словесными сочетаниями, не имеющими никакого значения. Это — действующие реальности, что доказывается теми результатами, которые бы отсутствовали, *если бы этих реальностей не существовало»166. Включившись в процесс социального взаимодействия, материальные проводники, вопреки или в связи со своей символической природой, начинают жить самостоятельной жизнью, приобретая свой темп и ритм и оказывая обратное воздействие на сферу психических переживаний.

Публичные казни, телесные и бесчестящие наказания являются символическими действиями. Они «говорят» на этом языке, который понятен тем, к кому он обращен. Человеческое тело, к которому применяется репрессия, превращается наряду с различными сакрализованными и фетишизированными атрибутами власти в обычный предметный «проводник». Репрессивное действие (наказание), приложенное к нему, нацелено, скорее всего, не на наказуемого, а на окружающих, в чем и состоит сущность устрашения.

П. А. Сорокин считал, что жизнь полна примеров фетишизации различных предметных, двигательно-мимических, звуковых и других проводников. Если бы человеческое сознание не приписывало этим символам магическую силу, то «за их неисполнение не карали бы, не посылали на смерть или в тюрьму», а они так бы и остались простыми физическими носителями. Но история уголовной репрессии демонстрирует массу случаев жесткого наказания лиц, посягнувших на особую значимость ритуала, символа, фетиша167. В свою очередь репрессивная власть, наказывая преступника, символически демонстрирует свои прерогативы, одновременно идентифицируя тело преступника с его личностью и преступлением.