Преступление и кара: мера за меру

Последователь JI. Петражицкого, П. А. Сорокин понимал под преступлением прежде всего переживание определенного типа, в котором отражается оценка известного акта, данная с точки зрения индивида или коллектива168.

С внешней стороны физические действия, составляющие преступный акт и наказание, могут совпадать почти полностью — таковы убийство и смертная казнь как форма убийства. Позиция П. А. Сорокина как раз совпадает с таким «внешним» подходом; для него различие между преступлением и наказанием (на познавательном уровне) заключается в простой временной последовательности.

В. С. Соловьев категорически возражал против ложной, на его взгляд, «алгебры возмездия». На ее языке право есть нечто положительное (плюс). Нарушение этого права есть нечто отрицательное (минус), и если произошло «отрицание» в виде преступления (отнята жизнь у человека), то оно может быть компенсировано равным «отрицанием» в виде наказания (отнятия жизни, у убийцы). Тогда «такое двойное отрицание, или отрицание отрицания, произведет опять положительное состояние, т. е. восстановленное право»25.

Но сама казнь в оценке В. С. Соловьева является голым «отрицанием», направленным на нечто положительное — на жизнь человека. Совершенное же преступление выглядит фактом бесповоротным и вовсе не упраздняется посредством простого применения кары. Минус, наложенный на минус, не дает здесь плюса: если сложить труп убитою с трупом повешенного убийцы, получается два трупа, т.

Наказание является сложным и многосторонним актом, включающим в себя личность как потерпевшего, так и преступника. Этим актом обеспечиваются одновременно различные права и правомочия: потерпевший имеет право на защиту и компенсацию, общество имеет право на безопасность, преступник имеет право на «вразумление и исправление». Соловьев считал, что «противодействие преступлениям, согласное нравственным началам, должно осуществлять или, во всяком случае, иметь в виду равномерное осуществление этих трех прав»170.

Последовательное устранение из уголовного права мотивов мести и устрашения Соловьев связывал с уничтожением предопределенности, характерной для любой меры наказания, заранее и произвольно устанавливаемой судом. Последствия преступления для преступника должны находиться в естественной и внутренней связи с его действительным состоянием. Суд же должен только «диагностировать» и «сделать прогноз нравственной болезни, но предписывать бесповоротно способ и продолжительность лечения противно разуму. Ход и приемы лечения должны применяться соответственно переменам в ходе болезни»171.

Сорокин отрицал в дихотомии «преступление—наказание» какое-либо столкновение «абсолютной несправедливости» с «абсолютной правдой»: большинство преступлений есть просто конфликт разнородных шаблонов поведения, и адекватность карательной реакции зависит прежде всего от совпадения квалификации преступного акта обеими его сторонами. Единство их (преступника и судьи или потерпевшего) морального сознания обеспечивает соответствующее сходство самих форм объективизации (символизации) психических переживаний.

Но как же преступление связано с карой? Сорокин отвергал этот вопрос как лжепроблему*. Многие исследователи считали и считают, что характер преступности, пути и темпы ее эволюции, как и эволюции карательной политики, зависят от воли индивида или группы индивидов, и объясняют эти процессы, исходя из анализа отдельной личности. Сорокин настаивал на объективировании этих трансформаций: «Как медицина опирается на биологию, как агрономия — на анатомию и физиологию растений...

Практика уголовной репрессии уже выработала определенный «прейскурант», шкалу «преступления—наказания». Пользуясь своей позитивистской методикой, Сорокин пытался выяснить степень зависимости человеческого поведения от определенной модификации кары: от близости се наступления, вероятности и неотвратимости применения, размера наносимого ею ущерба и страдания и проч. Существует ли «некая единица обмена», с помощью которой возможен пересчет степени вины и наказания? — задавался он вопросом173 Введение такой рационально обоснованной шкалы в общем не противоречило бы основным положениям рассматриваемых доктрин. Однако обе они содержали в себе некоторые качества, делавшие подобное введение невозможным. Абсолютная заостренность концепции В. С. Соловьева на отдельном индивиде и окружающей его социальной микросреде, формирующей индивидуальную экзистенцию, не допускала установления механического и унифицирующего пересчета, создания «усредняющей линейки». Сорокину же в поиске «единицы обмена» постоянно мешал позитивистский детерминизм его концепции: преступление и кара связаны как аргумент и функция и поэтому их соотношение не может быть прослежено в прямолинейных терминах причинности.

И все же, несмотря на позитивистскую «безоценочность» в описании связей между преступлением и карой, Сорокин никак не мог избавиться от некоего произвольного и иррационального остатка той «магической силы», которая, трансформируя «наши нравы, наше поведение и вообще всю нашу жизнь», содержится в самом существе кары174. Авторитарный произвол, вместе с которым в структуру наказания проникают элементы жестокости, устрашения, социального садизма, вставал за нравственными принципами репрессивного рационализма, предлагавшимися обоими авторами.