§ 1. Пределы логики в правовом мышлении

В юридической науке, как отмечалось выше, понятие “правовое мышле­ние” коррелирует с понятием “правовая логика”. Анализу логических оснований правового мышления посвящено достаточно много работ, и мы сосредоточим внимание на общих вопросах, прежде всего, пределах логики в правовом мыш­лении.

Границы логики можно определить весьма условно. C одной стороны, пра­вовое мышление, как и любое мышление, не может быть не логичным, с другой - условия, не вызывающие сомнения в обычной логике, принимают в логике нор­мативной спорный характер. Мы придерживаемся точки зрения, согласно кото­рой лишь суждения о нормах, в отличие от нормативных суждений (предписа­ний), могут быть подвергнуты логическому анализу с позиций истинности или ложности¹.

Не вдаваясь в дискуссию по вопросу об истинности норм, отметим, что правовое мышление не осуществляется строго в логических формах. Дело в том, что “утверждение и его объект могут находиться между собой в двух противопо­ложных отношениях: истинностном и ценностном”^[372][373]. В первом случае отправным пунктом сопоставления является объект, утверждение выступает как его описа­ние и определяется в терминах истинностных понятий. “Понятие истины харак­теризует другую сторону отношения субъекта к объекту, отношение теоретиче­ское. Оно квалифицирует соответствие знаний об объекте свойствам самого объ­

екта..¹. Это - знание описывающее (дескриптивное). Оно может быть истинным или ложным в описании объекта. Это знание - результат мышления, объектами которого являются позитивное право, взаимосвязь его норм, система и т.п.

Во втором - исходным является утверждение, функционирующее как оценка, стандарт, план. Соответствие ему объекта хранится в оценочных поняти­ях. Основание оценки составляет ценность - объект значимый для конкретного человека. Знание предписывающее (прескриптивное) не может быть истинным или ложным, оно ничего не описывает.

Однако возникает вопрос - являются ли столь разнонаправленные процес­сы противостоящими по отношению друг к другу? Конечно же, нет. Ценность и истина связаны между собой: “Отказ ценности в степени обоснованности также некорректен”^[376].

Истина есть сама по себе ценность. По нашему мнению, если она не будет обладать ценностной значимостью для субъекта, то пропадет стремление к ней, а также и к всеобще значимым характеристикам бытия, к всеобщему. Возникают вопросы: почему истина имеет ценность; откуда стремление человека к истине? Они тесно связаны и с другим вопросом: откуда у человека стремление к истин­ностному обоснованию ценностей, к рациональному (логичному) обоснованию субъективных ценностей? Представляется, что данный вопрос можно сформули­ровать иначе: что заставляет каждого человека оценивать свои ценности с пози­ции всеобщего? В литературе, как правило, вопрос о взаимодействии ценности и

рациональности ограничивают констатацией: «Ценность... всегда связана с ин­терсубъективной интерпретацией “С” (субъекта. - А.О.), элиминацией индивиду­ально-личностных черт, доведением их до социально-личностных»¹. Для того чтобы ценности человека не противоречили его социальному бытию, необходи­мо, чтобы они обладали хоть каким-то подобием всеобщей значимости (напри­мер, “любви к ближнему” и т.п.). Если эта значимость не видна с первого взгля­да, человеку потребуется, дедуктивно рассуждая, обосновать свои ценностные предпочтения с помощью “разделяемых” с другими людьми ценностей.

Как нам представляется, вряд ли можно оспорить, что “всеобщность” по­нятий, суждений, мыслей является также ценностью, делающей возможным об­щение, взаимопонимание, в конце концов мышление. Тот факт, что истина обла­дает ценностью сама по себе, рационально обосновать невозможно^[377][378]. Иначе по­лучается замкнутый круг: рационально невозможно обосновывать ценность ра­ционального. Поэтому мы полагаем, что это стремление к истине мотивировано “чувством всеобщего”, о котором мы говорили выше. Именно “общее чувство” делает возможным “здравый смысл”, “способность суждения”, интерсубъектив­ность вообще. И именно оно делает, на наш взгляд, необходимым оценку своих ценностей с позиций всеобщего, что в крайних случаях выражается в их аргу­ментации бессубъектного рационального характера, логицизмом в нравственно­правовой сфере.

Возведение в ранг истинного оценочного суждения означает, что при лю­бых условиях, в любой ситуации эта норма, закон, ценность, возведенная во все­общность, должны соблюдаться независимо от черт конкретной ситуации, от ее особенностей.

Думается, здесь возможны две крайности: первая - возведение субъектив­ных ценностей в абсолют, акцентуация на личностной, индивидуальной характе­ристике субъекта без выявления социально-личностного аспекта обоснования

ценностей, вторая - рациональное, логическое обоснование ценностей. Сторон­ники первого воззрения, представители так называемого “этического эмотивиз- ма”, сводят морально-правовые оценки и нормы к чувствам и настроениям, объ­являя их алогичными, лишенными какого бы то ни было рационального смысла, иррациональными, и приходят к выводу, что логика оценок и логика норм в принципе невозможна¹. При этом забывается о том, что всеобщими их делает об­суждение в качестве общезначимых, которое протекает в процессе коммуника­ции, диалога, последовательной аргументации. Сторонники второго - представ­ляют собой направление, уходящее корнями в рационалистическую традицию в обосновании этики и юриспруденции.

В “Трактате о человеческой природе” Д. Юм писал: “Разум есть открытие истины или заблуждения. Истина или заблуждение состоят в согласии либо не­согласии с реальным отношением идей, или с реальным существованием или фактами”^[381]. Представим себе факт убийства. Оказывается, что “с какой стороны Вы к нему не подходили бы, Вы обнаружите только известные аффекты, жела­ния и мысли. Никакого другого факта в данном случае нет. Порок совершенно ускользает от Вас до тех пор, пока Вы не обратите свой взор внутрь себя и не найдете в себе чувство порицания, возникающего в Вас по отношению к данному

поступку”¹. Именно чувство, а не дедуктивное рассуждение. Ведь в основе де­дукции должна лежать посылка со связкой “есть”, а не “должно”. “Логическое следование определяется в терминах истины, суждения с “должен” не являются обычно ни истинными, ни ложными”^[382][383]. Истинность фразы “убивать не хорошо” невозможно подтвердить фактами, так как последние без оценки абсолютно ни­чего не значат. Дедуктивные рассуждения в сфере морали и права, поэтому все­гда начинаются с посылок в виде суждений о долге, ценности, предпочтении как уже данных самоочевидных^[384]. Как справедливо подчеркивает В.И. Курбатов: “Путем простой экстраполяции методы истинностного обоснования в силу их дескриптивно-квалифицирующей природы неприложимы к ценностям с их пре­скриптивно-аксиологической природой...

Объявление какой-либо ценности истинной, как нам кажется, ведет к тому, что ее всеобщность должна оставаться, без сомнения, в каждой новой ситуации, в то время как бесконечно многообразный мир человека делает подобное невоз­можным. Иерархия ценностей может быть зафиксирована в каждой конкретной ситуации переживанием этой ситуации. Но она никак не может быть дедуциро­вана или выведена. Какая ценность является “более высокой” - нужно постигать каждый раз заново в акте предпочтения или пренебрежения. Для этого существу­ет интуитивная “очевидность предпочтения”, заменить которую нельзя никакой логической дедукцией^[386]. Поэтому каждая норма, созданная для измерения подхо­дящего под нее деяния, обозначая масштаб эквивалентности воздаяния за такое деяние, требует не только всеобщей оценки, но и конкретной соотнесенности.

Абстрактность обсуждаемого вопроса лишь, на первый взгляд, кажется от­влеченной от реальной жизни. Однако сталкиваться с этим приходится постоян­но. Приведем следующий пример. Во время землетрясения в Турции многие ча­стные клиники отказывались принимать пострадавших. Поводом послужила ба­нальная фраза, которую очень любят повторять наши соотечественники- либералы: “Частная собственность неприкосновенна”. В самом деле, приписав истинность этому суждению, мы обрекаем себя на то, что во всем бесконечном многообразии социальной действительности всеобщность этой нормы, в основе которой лежит рационально обоснованная ценность - “частная собственность”, “отутюжит” все остальные ценности, в том числе ценность человеческой жизни, как, например, в указанном случае. Правовая истина, по нашему мнению, должна быть в каждом случае своя. В этом специфика морально-правового знания. Ло­гическая модель социальной действительности работоспособна будет лишь в виртуальной реальности, в которой надо будет ввести закон естественной при­чинности и отменить человеческую свободу выбора.

На наш взгляд, логический подход лежит в основе формально­нормативного метода теоретического и профессионального правового мышле­ния. Именно логика правового мышления осуществляет выделение правовых по­нятий, устанавливает связи между ними, классифицирует нормы на основе опре­деленных критериев, упорядочивает и систематизирует их, превращает в логиче­ски непротиворечивое целое. Ведь наличие логической целостности права пред­полагает, что конкретный субъект права в конкретной ситуации точно знает, как ему следует себя вести, иными словами, не существует двух или большего числа действующих правовых норм, требования которых настолько противоречат друг

другу, что субъект не знает, в соответствии с каким из них он должен действо­вать, так как, выполняя предписание одной из норм, он нарушает другую. В этом плане было бы глупо спорить о существовании логики правового мышления.

Например, в ст. 3 закона РСФСР “О реабилитации репрессированных на­родов” говорится, что, с одной стороны, “реабилитация предусматривает воз­вращение народов, не имевших своих национально-государственных образова­ний, согласно их волеизъявлению, в места традиционного проживания на терри­тории РСФСР”, а с другой - “в процессе реабилитации репрессированных наро­дов не должны ущемляться права и законные интересы граждан, проживающих в настоящее время на территориях репрессированных народов”. Логическое про­тиворечие здесь обнаруживается лишь после того, как правовое мышление по­нимает и оценивает цели этой нормы: с одной стороны, вернуть незаконно изъя­тое, с другой - сохранить законно переданное или компенсировать его. Однако противоречие становится видимым, только если перенести себя на место репрес­сированного человека, который имеет право вернуть свой дом, но не всегда мо­жет этого сделать, не нарушив прав проживающих в нем сегодня людей. В одних случаях, когда власть может предоставить альтернативу, логического противоре­чия не возникает, в других - норма приобретает противоречивый характер.

По нашему мнению, правовое познание как процесс, в ходе которого про­исходит получение нового знания на основе имеющегося, и представляет собой объект логико-нормативного метода, используемого в совокупности с другими - аксиологическим и социологическим. Он заключается в применении соответст­вующих логических законов с целью исследования правовых норм, а также са­мого права как системы. В то же время понимание того, что законы выводного знания не могут быть безоговорочно применимы к суждениям о должном, при­водит к появлению попыток формализовать лежащие за пределами обычной ло­гики предпосылки всей системы правовой действительности, их содержание.

Как справедливо подчеркивается в литературе, поиски новых специфиче­ских логик, принадлежащих исключительно праву, являются попыткой преодо­

ления недостаточности логики как средства восприятия права¹. Поэтому в вопро­се о том, существует ли особая правовая логика, мы всецело придерживаемся точки зрения, согласно которой в праве может применяться лишь один из разде­лов общей логики — деонтическая логика, да и то в обозначенных выше пределах (т.е. вне факторов, порождающих нормы).

В пользу существования особой правовой логики часто приводится пример с понятием “преступление”. Например, В.Е. Жеребкин полагает, что специфика правовой логики раскрывает себя лишь в уголовном праве и состоит в том, что если в обычной логике предмет может быть отнесен к родовому множеству без соотнесения его с видовым (например, отнесение “сосны к деревьям” без отнесе­ния “сосны к хвойным”), т.е. не надо знать признаки вида, а надо знать признаки рода, то в праве отдельный предмет “Q” (совершенное деяние) не может быть непосредственно, прямо отнесен к множеству “преступление”^[387][388]. В самом деле, в праве налицо специфика логической операции отнесения элемента множества к самому множеству, можно сказать, логическое отклонение. Не установив, какое совершено преступление, нельзя сказать, что оно совершено^[389]. Но дело именно в том, что логическое отклонение здесь присутствует лишь на первый взгляд, так как логика не распространяется на сферу должного. Мы полагаем, что здесь речь идет о взаимодействии должного и сущего, порождающего дилеммы при исполь­зовании логики: во-первых, нет оснований, чтобы отрицать возможность логиче­ского следования, одной из посылок которого является императив, а, во-вторых, для логического вывода необходима истинность посылок, в то время как импера­тивные суждения не могут быть истинными или ложными. C этими парадоксами логика норм сталкивается с начала своего существования^[390].

Представим себе, например, что в гражданском праве будет запрещена аналогия, и, следовательно, юридическим фактом, влекущим возникновение, из­

менение или прекращение гражданского правоотношения, будет лишь факт, ука­занный в законе. Тогда для того, чтобы какую-либо сделку можно было рассмат­ривать как договор, необходимо, чтобы эта сделка была описана в Гражданском кодексе. То есть как то или иное деяние будет считаться преступлением в случае, если оно по своим признакам напоминает признаки состава конкретного престу­пления, так и какой-либо факт, “вычлененный” из потока фактов, будет “юриди­ческим фактом”, только если он подходит по своим признакам к видам юридиче­ских фактов, указанных в огромном массиве законодательного материала. Сле­довательно, на существование особой правовой логики претендовать может все позитивное право в целом (а не только уголовное), если в нем запрещена анало­гия, и правоотношения возникают лишь в строго указанных в законе случаях.

Тот факт, что в случае отнесения какого-либо деяния, которое уже призна­но преступлением судом, к множеству “преступлений” вообще никакой пробле­мы не возникает, свидетельствует об ограниченности логики применительно к нормам, к должному. Логика описывает объективные закономерности, норма - субъективные, их даже закономерностями назвать нельзя. То или иное деяние нельзя просто назвать преступлением потому, что оно должно быть соблюдени­ем императива, предписывающего особый порядок обобщения.

Предположим, например, что существует веление: понятие “чашка” долж­но распространяться на предметы, которые будут изготовлены только в соответ­ствии, например, с перечисленными и описанными тремя формами. Тогда, чтобы какую-либо посуду назвать чашкой, необходимо определить сходство с этими тремя формами. В суждениях “чашкой называется то-то и то-то”, “преступлени­ем является то-то и то-то” уже заложено веление, императив. В суждении “де­ревьями следует признавать растения, по своим признакам являющиеся хвойны­ми, лиственными, смешанными”, также императив, веление, указывающие на принудительный, искусственный характер множества, здесь нет обобщения с выявлением общего признака - каждое новое растение будет проверяться на со­ответствие указанным трем видам. И только затем оно будет признано в качестве “дерева”, в то время как если бы понятие “дерево” в описываемой ситуации было

объективным обобщением, то есть обобщением, отталкивающимся от сущест­вующих необходимо, а не по признанию общих признаков “хвойных”, “листвен­ных” и т.д., как оно есть на самом деле, то необходимости в отнесении того или иного растения прежде к виду, чем к роду, не было бы. В том и состоит специ­фика понятий права, что они имеют, во-первых, искусственное происхождение, а во-вторых, особый порядок признания соотносимости того или иного явления к общему множеству. Правовые понятия являются одновременно оценочными и конвенциональными. И тот факт, что критерий соотнесения - чисто субъектив­ный (например, в связи с “малозначительностью деяния”), а не объективный, ес­тественно-необходимый, не позволяет, еще раз подчеркнем, говорить о непроти­воречивом использовании логики в нормативных системах, в рассуждении с эле­ментами долженствования.

Логика правовых норм в этом плане подчиняется тем же законам, что и ло­гика любых социальных норм, например, моральных. Как подчеркивает А.А. Ивин: “Одна и та же формальная система может использоваться для характеристики логического поведения норм любого конкретного содержания”¹. То есть логика норм не относится к содержанию. Иначе, если бы мы предположили существо­вание особой правовой логики, то нам необходимо было бы признать существо­вание объективной правовой истины, которая служила бы критерием истинности нормативных суждений. Кроме того, пришлось бы строго ранжировать все инте­ресы (ценности) и придать каждому из них какой-либо вес. То есть смоделиро­вать всю социальную жизнь, бесконечность многообразия которой, о чем мы уже говорили выше, делает эту идею абсурдной. Действительно, тогда “оказалось бы, что право как лишь специфический логический феномен есть нечто вечное, воз­вышающееся в своей чистоте и беспристрастности над культурными и социаль­но-идеологическими предрассудками и политической корыстью “бренного ми- ^[391][392]

Вопрос о пределах логики в правовом мышлении интересен и с точки зре­ния теоретико-правового анализа применения правовых норм. Процесс право­применения, по форме идентичный с дедуктивным силлогизмом, является кам­нем преткновения многих правоведов именно в силу неясности того, каким обра­зом связаны между собой суждения о “должном” и “сущем”. Например, сторон­ники правового аналитического позитивизма, полагая существование права в форме непротиворечивой логической системы со строгой иерархией норм и, со­ответственно, ценностей, пользуясь разделением Д. Юма, отказываются от вве­дения таких понятий в научный оборот, как: “справедливость”, “добро”, “интуи­тивное право”. Основные принципы позитивизма исходят из следующего поло­жения: положительное право составляет единую логически целостную систему, выводимую дедуктивно из правового положения суверена.

Наиболее известным примером может служить теория Кельзена, рассмат­ривающая всю правовую систему как логическую модификацию базисной нор­мы. Сторонники этой точки зрения находят в ней обоснование, объяснение логи­ческой непротиворечивости “правильной системы норм”, отбрасывая при этом любые этические, социологические, психологические “неправовые” элементы. По их мнению, процесс применения нормы - чисто логический, часто исклю­чающий всякое вмешательство со стороны правоприменителя^[393]. При этом боль­шая посылка - правовая норма, меньшая - суждение о конкретном случае, за­ключение - правовая оценка данного случая.

В чистом виде процесс выведения низших, более конкретных норм из норм высших, частных норм из более общих при конкретизации правовых принципов действительно выглядит как дедукция, но далеко не является таковой по целому ряду причин: конкретизация нормы осуществляется нелогической “способно­стью правового суждения”.

По нашему глубокому убеждению, правовой формализм в виде дедуктив­но-логической интерпретации применения права - рациональная абсолютизация “абстрактности”, “шаблонности” права, входящих в конфликт с ценностью, ради которой правовой формализм и существует - эквивалентностью воздаяния, рав­ным подходом к деяниям. В идеале дедуктивный силлогизм отвечал бы “эквива­лентности воздаяния” в том случае, если бы все ситуации, возможные в социаль­ной действительности, были бы описаны конечным множеством. То есть чисто логический процесс был бы возможен, если бы общая норма целиком и полно­стью подходила по своим признакам для конкретного случая (причем признакам, не предполагающим оценки), и не было бы проблем с ее соотносимостью с ним¹. Однако Р. Лукич совершенно справедливо указывает: “как правило, почти каж­дая норма, пусть даже в минимальной степени, меняет свое значение при ее при­менении в конкретных случаях, каждый из которых имеет свои отличительные черты”². Например, чтобы чисто логически в сплошном потоке признаков ситуа­ции выявить те, которые имеют юридический статус, то есть образовывают фак­тический состав, требуемый нормой, необходимо знать нормы, строго их указы­вающие. Хорошо, если в законе эти признаки четко определены (как, скажем, возраст уголовной ответственности), но если они носят оценочный характер или требуют аналогии в силу того, что законодатель не может предусмотреть все их виды (например, перечислить все случаи “непреодолимой силы”), то процесс со­поставления фактических и юридических обстоятельств дела принимает интуи­тивный, а не дискурсивный характер. Точнее, он имеет форму дискурсивного, но лишь до определенных границ: до границ здравого смысла, очевидности, интуи­ции, “общего чувства”.

¹Не случайно римская юридическая наука четко придерживалась доктрины: ^l⅛aκoH всегда нуждается в толковании, и оно должно быть делом сведущих юристов”. См.: Чернилов- ский З.М. Введение // Бартошек М. Римское право (Понятия, термины, определения). M., 1989. С. 6. По сути, это - признак недоверия возможностям одного правила быть пригодным на все случаи жизни. В современной юридической литературе, посвящённой толкованию правовых норм, признается необходимость последнего в каждом случае реализации права. Также при­знается ошибочность принципа “только неясные законы подлежат толкованию”. См. подроб­нее: Черданцев А.Ф. Толкование советского права. M., 1979. С. 12.

Почти все составы преступлений имеют в своем наличии оценочные поня­тия, и этого не избежать. Логически нельзя оценить “характер насилия” в случае отграничения грабежа от разбоя, “добровольность” сделки, “достаточность дока­зательств”, “корыстность мотива” и так далее. Поэтому процесс правового по­знания, как нам представляется, имеет, скорее, герменевтический, а не строго ло­гический характер из-за наличия огромного количества оценочных понятий в праве, необходимость в существовании которых обусловлена разнообразием че­ловеческих взаимоотношений. В каждом новом случае смысл этих понятий, как и всей нормы, будет переопределяться, поэтому при простом прочтении, не свя­занном с применением, улавливается “лишь общий и абстрактный смысл нормы права... За процесс понимания принимается в этом случае чувство знакомства со словом”¹. Не говоря уже о том, что характер наказания или обязанности должен быть в каждом случае, прежде всего, справедливым, “эквивалентным” ущербу или правомочию противоположной стороны.

Ограниченность логики и оценочный характер правового мышления, на наш взгляд, еще более наглядно проявляют себя в случае аналогии. Создание но­вой нормы на основе имеющихся более четко демонстрирует общие черты про­цессов заполнения пробела в праве и толкования.

Подведение случая под правило при наличии полного соответствия между ними И. Кант относил к простейшей форме познавательной способности челове­ка - рассудку. Логически мыслить, “представлять себе нечто посредством поня­тий”, то есть обладать “правильным рассудком” достаточно для слуги или чи­новника, выполняющего определенные распоряжения^[394][395]. Но иное дело, когда нор­ма позитивного права содержит лишь общее правило и необходимо создание ча­стной нормы для решения данного случая. Или налицо “пробельность” права и нужна аналогия закона, или аналогия права. Здесь необходимо то, что И. Кант на­зывал способностью суждения: “Офицер, которому для порученного ему дела предписано лишь общее правило и который должен сам решить, как ему посту­

пать в том или ином случае, должен обладать способностью суждения..,”¹. В са­мом деле, если бы применение нормы, а в случае малейшего расхождения с опи­сываемой ситуацией в норме оно уже будет иметь в некоторой степени характер аналогии, носило логический характер, то необходимы были бы четкие правила, описывающие критерии соответствия признаков той ситуации, которая в норме, и признаков наличной ситуации. То есть нужны правила, по которым можно бы­ло бы распознать, подходит ли к данному случаю правило или нет. “А это ото­двигало бы тот же вопрос, - по меткому замечанию И. Канта, - все дальше и дальше в бесконечность”^[396][397]. Поэтому в основе аналогии лежит сложный мысли­тельный процесс, в котором переплетаются и дискурсивные, и оценочные мыс­лительные акты, что и позволяет нам говорить о невозможности полной абст­рактности, отвлеченности правового мышления, как, например, мышления математического.

Для того чтобы создать частную норму на основе общей, необходимо, прежде всего, понять эту общую норму, вычленив ценность, защита которой яв­ляется целью нормы. В общем плане можно сказать, что упрощенно соотнесение всеобщности нормы с конкретной ситуацией происходит как определение того, нарушена ли ценность, лежащая в основе нормы, общего правила в данном слу­чае, и если нарушена, то в какой степени, нет ли при этом конфликта с другой ценностью, а если есть, то какая ценность защищается на более высоком уровне (например, в конституции), и так далее. Ведь трудно оспорить тот факт, что пра­во ограничивает одни интересы другими, предписывая для ряда аналогичных си­туаций приоритеты интересов, ценностей.

Например, в работе В.В. Лазарева содержится ряд приемов логического развития норм в случае пробела, где одно из правил (заключение от условий к следствию и обратно) гласит: кто управомочен к цели, тот управомочен и к дей­ствию, к ней ведущему, если эта цель не может быть достигнута другим действи­

ем? И там же приводится пример такого логического развития ст, 174 УК РСФСР, действовавшего на том момент, встретившийся в одной из работ по уго­ловному праву. Один из ученых, на которых ссылается В.В. Лазарев, полагает, что возможно освобождение от ответственности взяткодателя в том случае, если взятка была вынужденным средством достижения правомерных целей или защи­ты правомерных интересов взяткодателя, В.В. Лазарев подчеркивает, что если согласиться с данным суждением, то следует признать наличие пробела в праве.

Но принцип “цель оправдывает средства” не имеет под собой ничего логи­ческого необходимого: определение соответствия средства и цели носит, прежде всего, иррациональный характер, так как предполагает наличие определенной ценностной ориентации. В данном примере это особенно видно.

В случае пробела в законе возникает необходимость установить, в первую очередь, цель принятия закона, так как одной из основных характеристик нормы является цель, с которой она создана. Цель, поставленная перед правом, отража­ет прежде всего ценностную позицию творца права. “Определение цели всегда связано с оценкой объективной действительности, причем такая оценка фикси­рует противоречивость, недостаточность действительности, выражает стремле­ние устранить противоречивость и восполнить недостаточность”^[398][399]. Мы не раз об­ращали внимание на то, что с научной точки зрения они всегда субъективны и не поддаются логической проверке, поскольку выражают не то, что есть, а то, что должно быть, и поэтому им нельзя приписать свойство истинности или ложно­сти, даже если творец права убежден в их истинности и объективности. Цель права вообще - установление порядка, основанного на согласовании ценностных иерархий. Цель конкретной нормы права - упорядочивание и согласование кон­кретных ценностей. Последние, в первую очередь, имеют субъективный харак­тер, поэтому ценность в норме права, точнее, оценочное суждение, лежащее в ее основе, поддается лишь пониманию, а не познанию. Как подчеркивает Р. Лукич,

с логической точки зрения безразлично, какой интерес защищает данная норма¹. Осознать же ценность можно, лишь соотнеся ее со своими субъективными цен­ностями, что и является одним из аспектов понимания, а не познания, так как по­нимание мыслей, переживаний, действий - это подведение их под разделяемые ценности, нормы, идеалы, стандарты и т.д.^[400][401]

Однако это не должно вести, как например, в случае с последователями школ и течений “свободного права”, “естественного права” и другими, к нега­тивному отношению к закону, позитивному праву, предпочтению интуиции су­дьи, абстрактному “естественному праву”, “чувству справедливости” и так далее, то есть всему тому, где отсутствует какой-либо критерий, можно сказать, огра­ничивающий свободу от произвола. Здесь также происходит нарушение принци­па “эквивалентности воздаяния”, так как всеобщность масштаба оценки конкрет­ного дела нивелируется субъективным усмотрением судьи. Сторонники этой точки зрения считают, что основную часть права образуют именно частные нор­мы, причем некоторые из них даже считают, что такие нормы могут прекрасно существовать и при отсутствии общих норм.

По нашему же мнению, отрицать возможность формализации правовой системы, возводить в ранг абсолютного авторитета судебное решение в каждом конкретном случае - то же самое, что отрицать всеобщность этого решения. Су­дья, выносящий решение в конкретном деле, в англо-саксонской системе права в случае отсутствия аналогичного прецедента, как и судья в романо-германской правовой системе в случае аналогии права, все равно создают норму желаемого права, претендующую на всеобщность, т.е. могущую в потенции подойти ко всем аналогичным случаям. Иначе решение будет произволом, а не реализацией свободы. Поэтому мы считаем, что эквивалентность воздаяния определяется тем, насколько формально, абстрактно, с позиции всеобщности рассмотрен казус, на­столько необходимо пользоваться в аналогичных случаях этой нормой. Именно

это говорит здравый смысл, интуиция права, правовое чувство, которыми не мо­жет не руководствоваться правоприменитель.

На наш взгляд, описанные выше случаи противоречивости логического и аксиологического подходов к правоприменению, возможность дедуктивного вы­вода нормативных суждений из фактических, проблема истинности норматив­ных суждений, существования правовой логики имеют общий корень, а именно, существование человеческой свободы, отличие естественного мира от мира со­циального, для описания которого явно не хватает логического подхода.

Логическая корректность нормативного рассуждения, несомненно, должна присутствовать, но не возводиться в абсолют, что возможно, если понимать под логикой не теорию формального вывода, а “описание, систематизацию и обосно­вание стандартов корректности различных рассуждений”, которое, по справед­ливому замечанию В.И. Курбатова, подводит практическое рассуждение под предмет логики¹. При этом прескриптивные модальности являются объектами исследования сами по себе, вне причин, породивших их таковую природу. “Рас­крытие логической структуры нормативно-правового текста начинается там, где уже пройден первый и сложный этап его восприятия, и границы классов, обозна­чаемых словами, определены”^[402][403].

Таким образом, тот факт, что дедуктивное мышление и силлогистика свой­ственны не только правовому мышлению, показывает: логическая характеристи­ка правового мышления не способна раскрыть его специфическую сущность, а схватывает лишь один момент бытия его формы. “Специфику судебным опера­циям придают не вопросы логики или филологической методики, а вообще соци­альность, которая является всеобщностью...”^[404]. Абсолютизация логического ас­пекта правового мышления влечет за собой и “исключение” материала, касающе­гося оснований функционирования правового мышления, обстоятельств, его по­рождающих. Ведь правовое знание каким-то образом влияет на поступки людей,

существует в виде определенных ценностей, которым те следуют. Как указывал М. Вебер, критика законодательства не может протекать без сопоставления идеа­лов и может быть дана лишь посредством конфронтации положенных ими в ос­нову ценностей с другими ценностями¹.

По нашему мнению, на уровне логики выясняется то, каким образом пра­вовое мышление участвует именно в структурировании социально-правовой действительности. Мы исходим из того, что правовое мышление - глубоко гер- меневтично по своей сути, и основным механизмом интеллектуальной деятель­ности индивидуального правосознания является понимание, в процессе которого и достигается согласование всеобщности нормы и особенности конкретного слу­чая, “эквивалентности воздаяния⁵’ и “формализма, абстрактности” правового мышления.

Предмет и логического анализа, и теоретического познания составляет не­что уже понятое, тогда как предмет понимания - еще не определенное. “Тради­ционный логический анализ всегда начинается с принятия определений и зани­мается установлением связей между элементами содержания этих определений. Понимание же имеет задачей положить предел неопределенному, выработать его определение”^{[405][406][407]}. Логика становится применимой лишь после того, как определены четкие грани между отдельными понятиями, и они становятся взаимоисклю­чающими (по требованию закона “исключенного третьего”). Поэтому такие по­нятия, как “справедливость”, “добропорядочность”, “гуманность”, “долженство­вание”, и все многообразие оценочных понятий требуют, прежде всего, субъек­тивной интерпретации, переживания, а затем уже логического анализа своих взаимосвязей.

Реальная “жизнь” права гораздо богаче его содержания, пусть даже и пре­тендующего на всеобщность. В каждом конкретном случае масштаб, налагаемый на правонарушение, должен быть переопределен с учетом особенностей этой си­

туации. Вот почему по внешнему виду лишь напоминающий дедуктивный сил­логизм правоприменительный процесс делает спорной саму идею чисто логиче­ского подхода к правовому мышлению и “заставляет” нас весьма критично отне­стись к идее полной формализации правового познания.