§ 25. Шестой мотив: логическая очевидность.

Наконец, надо указать еще на один мотив; его понимание не представит затруднений. Ту или другую норму юрист называл естественной, потому что с логической очевидностью она выводилась из других, более общих положений.

Так, следуя римскому юристу, нельзя иметь юридического владения вещами через посредство свободного лица, захваченного насильно, потому что «природа» вещей не допускает, чтобы можно было владеть через посредство таких лиц, которые сами не состоят в юридическом владении (ср. л., с. 564)541. Отец не может предъявить к сыну иск о воровстве; препятствие к тому заключается в природе самого предмета, потому что с лицами, которые состоят под нашей властью, мы не можем судиться, точно так же, как и с самими собой542. В первом случае «естественное» правило составляет логическое развитие понятий владения и приобретения через подчиненных лиц; во втором — то же развитие общего понятия юридического положения подчиненных лиц (potestas). Вывод сознается как нечто очевидное, и ссылка на природу вещей содержит в себе указание на его логическую очевидность. Правило естественно в смысле очевидного с логической точки зрения. Но тем не менее оно есть продукт истории, потому что выводится путем логического согласования таких учреждений, которые сами, несомненно, произошли исторически. Кроме того, будучи выводом, оно как таковой есть продукт психической деятельности, хотя, может быть, слабой и малозаметной. То же надо сказать по поводу других случаев, подобных приведенному. Руководясь господствующими понятиями о юридическом существе права собственности, которое в качестве наиболее абсолютного права не должно (по возможности) преклоняться ни перед какими произвольными нарушениями его, сабинианцы приписывали естественному разуму то решение вопроса о последствиях спецификации, которое оставляло переделанную вещь за собственником материала (л., с. 477)543.

Но, конечно, этот исход далеко не был действительно «естественный», и там, где интерес труда пользуется большим почетом, чем он пользуется в Риме, с не мень- шей готовностью сочли бы естественным совершенно противоположное разрешение того же вопроса. Неопределенность, с которой Гай выразился544 о естественности сабинианского решения в связи с индифферентностью, которую он выказал относительно обоих способов разрешения этого вопроса, дает основание думать, что уже он был склонен признать оба ответа одинаково естественными. Юстиниан удовлетворился, как мы знаем (л., с. 477), средним ответом545; новые законодательства предпочитали нередко идти против «естественного» разрешения сабинианцев и давали, по возможности, защиту интересам труда. Так, французский кодекс546 предоставляет переделанную вещь специфиенту, когда стоимость его труда превышает значительно ценность материала и, подобно римским юристам, приписывает свое правило естественной справедливости4. То же постановление встречаем в прусском5 и итальянском'' кодексах. В правиле сабинианцев, приписанном ими естественному разуму, не было ничего необходимого. Оно было результатом формального отношения к предмету, затронутому в нем, — отношения, которое гармонировало с экономическим строем времени. Из элементарных начал справедливости, из которых одно высказано в предложении: от природы справедливо, чтобы никто не обогащался от ущерба, понесенного другим547, — следовало, что за издержки, сделанные для приобретения помещения и сохранения вещей, должен быть вознагражден каждый владелец вещи, даже разбойник (л., с. 510 сл.)548, и что издержки на содержание животного, отданного в пользование (usus), должны падать на пользующегося (ср. л., с. 290)549. Из понятия прав собственности следовало, что вещь, отданная в прекарное владение, всегда может быть отобрана ее собственником550; из того же понятия выводили, что собственность на дерево продолжается и после того, как оно срублено1 из понятия о корреальном обязательстве, — что судебное погашение (через litis contestatio) юридического отношения кредитора к одному из должников освобождает всех других (л., с. 204) Ч Все эти выводы приписывались естественной справедливости, или естественному разуму, но их естественность заключалась только в их логической очевидности.

По общему правилу, юридическое состояние законнорожденных определялось по условиям, существовавшим в момент их зачатия, а состояние незаконнорожденных — по условиям момента рождения. Отсюда в силу «естественного» разума следовало, что женщина, зачавшая в состоянии рабства и родившая в состоянии свободы, родит свободного (л., с. 458)551. Из понятия о юридической сущности соглашения (consensus) вытекало по «естественному разуму», что соглашаться (consentire) могут все лица5*. Историческое понятие consensus как источника правоотношений и возникло ради того, чтобы дать всем лицам возможность вступать в правоотношения. Но в представлении юриста consensus сделался уже предметом самостоятельного понятия, из которого он выводил в качестве логического последствия то, что составляло практическое назначение самого понятия. Логическая естественность сопровождается обыкновенно практической пригодностью: но она может и не гармонировать с последней и превышать ее. В таком случае логически естественные правила терпят на практике ограничения. Пример в этом роде, относящийся к частному случаю, но весьма характеристичный, представля- ет одно из рассуждений Трифонина. Если мы приняли на сохранение сумму денег от лица, которое приговорено в ссылку и имущество которого конфисковано в пользу государственной казны, то, спрашивается, кому мы обязаны возвратить принятое — ссыльному или казне? По мнению Трифонина, здесь представляется перспектива двух исходов. Во-первых, основываясь только на естественном и общенародном праве, то есть поступая согласно с высшей справедливостью, применение которой требуется здесь, так как поклажа есть договор Ьопае fidei, приходится отдать деньги, принятые на сохранение, лицу, отдавшему их. Но такой исход противоречил бы положительному праву (ius civile et legum ordo), а потому следует передать их казне552. Несогласие «естественного» права с «положительным» получилось здесь оттого, что юрист руководился отвлеченным и произвольным понятием bona fides и развивал его, не сообразуясь с практическими требованиями жизни.

Другим, более общим примером в том же роде может служить вышеприведенное правило сабинианцев о спецификации. Третий пример представляет правило, гласившее, что ничто так не естественно, как уничтожение юридического отношения способом, однородным с тем способом, которым отношение установлено (л., с. 488 сл.)553. Сопоставив это общее правило с многочисленными казуальными разрешениями того же вопроса, нетрудно показать, что оно вовсе не соответствует действительной практике римских юристов'1. Трудно утверждать, что сами юристы не выдавали этого правила за общий догматический принцип; но во всяком случае правило не было принципом и содержало в себе относительно небольшую долю истины. Оно было результатом увлечения римских юристов логической стороной предмета, ими затронутого, — увлечения, которое, по всей вероятности, было не опасно для римских юрисконсультов, но которое наделало немало затруднений для новых догматиков. Обобщение, которое имеет за себя формальную правильность, всегда действует привлекательно наумы, и от него редко отказываются, не испробовав большего или меньшего числа способов примирения его с действительностью.

<< | >>

↑

Источник: Новгородцев П., Муромцев С., Кареев Н.. Немецкая историческая школа права. — Челябинск: Социум,. — 528 с.. 2010

Еще по теме § 25. Шестой мотив: логическая очевидность.: