ВВЕДЕНИЕ

В теории и практике уголовного судопроизводства меры процес­суального принуждения традиционно рассматриваются как средства предупреждения возможных нарушений уголовно-процессуального за­конодательства и обеспечения нормального хода производства по делу.

В соответствии с ч. 3 ст. 55 Конституции Российской Федерации пра­ва и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федераль­ным законом лишь в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и за­конных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопас­ности государства. Меры процессуального принуждения способствуют охране интересов государства, общества и личности от противоправных посягательств, задействованы в общей и специальной превенции пре­ступлений и, следовательно, являются средствами уголовно-правового воздействия. Преследуемые в уголовном порядке лица обязаны нести тяжесть ограничений прав и свобод человека и гражданина, связанных с публичным разоблачением.

Обоснование факта, что многие принудительные меры, преду­смотренные Уголовно-процессуальным кодексом РФ (далее — УПК), являются особыми средствами уголовно-правового воздействия, не

представляет собой конечную цель исследования.

Так, в УПК периодически вносятся изменения, направленные на снижение практики применения меры пресечения в виде заключения под стражу, уменьшение сроков нахождения обвиняемых и подозре­ваемых под арестом, расширение альтернативных мер пресечения (за 15 лет их введено более десяти). Попытки «поставить под контроль» применение самой строгой меры пресечения неоднократно предприни­маются Верховным Судом РФ^[1]. Нельзя сказать, что данные усилия не возымели действия. Так, в 2007 г. судами удовлетворено 223 412 хода­тайств о заключении под стражу, в 2008 г. — 207 456, в 2009 г. — 187 793, в 2010 г. — 148 689, в 2011 г. — 135 850, в 2012 г. — 132 923, в 2013 г. — 133 311, в 2014 г. — 133 755, в 2015 г. — 140 309, в 2016 г. — 123 296. Эти данные^[2] свидетельствуют о снижении числа лиц, подвергаемых указан­ной мере пресечения на предварительном расследовании.

Вместе с тем остается высоким и продолжает расти количество решений об удовлетворении ходатайств органов предварительного рас­следования о продлении сроков содержания под стражей, их удельный вес к заявленным стабильно находится у отметки 100 %. Так, в 2007 г. из 197 319 таких ходатайств судами было удовлетворено 194 306 (т. е. 98,47%), в 2008 г. из 205 420 — 201 499 (98,09%), в 2009 г. из 212 819 — 208 760 (98,09%), в 2010 г. из 185 891 — 182 060 (97,94%), в 2011 г. из 180 315 — 176 840 (98,07%), в 2012 г. из 198 775 — 195 234 (98,22%), в 2013 г. из 206 968 — 198 450 (95,88%), в 2014 г. из 211 430 — 207 363 (98,07%), в 2015 г. из 230 599 — 226 729 (98,32%). В 2016 г. судами рассмо­

трено 230 276 ходатайств о продлении срока содержания под стражей, из них 225 311 (97,84%) — удовлетворено. Европейский Суд по правам человека (далее — ЕСПЧ), в том числе и в решениях, по которым ответ­чиком выступала Российская Федерация, неоднократно подчеркивал, что тяжесть предъявленного обвинения не может сама по себе служить оправданием длительного срока содержания под стражей.

Данная проблема постоянно находит отражение в докладах Упол­номоченного по правам человека в РФ. В них акцентируется внимание на том, что основу принятия решения по вопросу применения меры пресечения в виде заключения под стражу либо продления сроков со­держания под стражей в большинстве случаев составляют материалы, на основании которых предъявлено обвинение. Предоставляемые за­щитой обвиняемого материалы в обоснование возможности избрания ему меры пресечения, не связанной с лишением свободы, нередко иг­норируются^[4]. При вынесении решений об избрании меры пресечения в виде содержания под стражей и продлении ее срока не принимаются во внимание объективные данные о личности обвиняемых^[5]. Как итог, ежегодно из-под стражи освобождается значительное число оправдан­ных по приговору суда и лиц, в отношении которых дела прекращены (в 2013 г. — 19 687; в 2014 г. — 18 781; в 2015 г. — 19 565; в 2016 г. — 17 486 лиц).

Следует отметить положительную динамику, связанную с числом обвиняемых, в отношении которых в виде меры пресечения избирает­ся домашний арест. Случаи применения «альтернативной» меры пре­сечения непрерывно растут: в 2008 г. судами удовлетворено 88 хода­

тайств о применении домашнего ареста; в 2009 г. — 146; в 2010 г. — 668; в 2011 г. — 1346; в 2012 г. — 2714; в 2013 г. — 3086; в 2014 г. — 3333; в 2015 г. — 5423; в 2016 г. — 6907. Вместе с тем степень принуждения, оказываемого при использовании домашнего ареста без полной изоля­ции от общества в жилом помещении, не соответствует возникающим в результате уголовно-правовым последствиям. Исчисление срока до­машнего ареста по правилам содержания под стражей (ч. 2¹ ст. 107 УПК) и его зачет в сроки наказания (лишения свободы) из расчета один день за один день (ч. 3 ст. 72 Уголовного кодекса РФ, далее — УК) нельзя при­знать справедливыми.

Ограничения при домашнем аресте без полной изоляции от обще­ства соизмеримы с запретами, действующими в отношении преследуемых лиц при подписке о невыезде и надлежащем поведении.

В правоприменительной деятельности практически не приме­няются меры пресечения в виде личного поручительства, стремятся к нулевой отметке случаи применения наблюдения командования во­инской части и присмотра за несовершеннолетним обвиняемым (по­дозреваемым). Незначительной является практика обращения органов предварительного расследования с ходатайством о применении меры пресечения в виде залога (в 2012 г. удовлетворено 275 ходатайств, в 2013 г. — 198, в 2014 г. — 224, в 2015 г. — 221, в 2016 г. — 194). Несколь­ко чаще залог применяется непосредственно судом (при замене иной меры пресечения на залог): в 2015 г. — 338, в 2016 г. — 1328 случаев. Это несоизмеримо с применением меры пресечения в виде заключения под стражу. На стабильно низком уровне остается применение иных мер процессуального принуждения. Так, в 2011 г. удовлетворено 553 хода­тайства о временном отстранении подозреваемого или обвиняемого от должности, в 2012 г. — 513, в 2013 г. — 489, в 2014 г. — 462, в 2015 г. — 570. Во многом это связано с неполнотой и противоречиями законо­

дательной регламентации оснований, условий и порядка применения принудительных мер.

Отсутствие широкой практики применения ряда мер процессу­ального принуждения, оказывающих уголовно-правовое воздействие, позволяет ставить вопрос о недостаточной эффективности системы данных мер.

Нормы раздела IV УПК («Меры процессуального принуждения») предназначены главным образом для «обслуживания» этапа предвари­тельного расследования и лишь фрагментарно регулируют применение процессуального принуждения в судебном заседании, здесь остаются не­разрешенными многие вопросы (например, о соразмерности уголовно­правового воздействия на осужденного до вступления приговора в силу). Крайне скупо регламентируются вопросы применения мер процессуаль­ного принуждения при ведении дополнительного производства в по­рядке гл. 47 УПК. Отдельные нормы о задержании и заключении под стражу осужденных, злостно уклоняющихся от отбывания наказания, располагаются в Уголовно-исполнительном кодексе РФ (далее — УИК). Они нередко вступают в коллизию с уголовно-процессуальным регули­рованием. Многие правила об условиях и порядке применения процессу­ального принуждения при исполнении приговора отсутствуют и в УИК, и в гл. 47 УПК. По аналогии вынужденно применяются положения раз­дела IV УПК, что нельзя признать безупречным. Рассмотрение применяе­мых при производстве по уголовному делу и в уголовно-исполнительном производстве мер процессуального принуждения как особых средств уголовно-правового воздействия выступило в качестве инструмен­тария, учитывающего межотраслевые связи уголовного, уголовно­процессуального и уголовно-исполнительного законодательства. Это по­зволило предложить новую, более эффективную и рациональную модель нормативного регулирования мер процессуального принуждения.