>>

ВВЕДЕНИЕ

Пожалуй, нет более древней формы систематического политического мышления, чем миф, и нет более современной, потому что и сегодня причастность к национальным, социально-групповым, профессионально-кастовым мифологическим комплексам как к непременной части своей цивилизации, объединяет людей с различным жизненным опытом, уровнем образования и экономическими возможностями.
Комплекс социально-политических мифов служит важным показателем состояния политической культуры общества в целом. На современном этапе передний план в ней все более занимают универсальные, «общечеловеческие» идеи и ценности. Но не они, в конечном итоге, определяют специфику развития национального политического процесса. Они, скорее, создают некоторый «цивилизационный фон», в сравнении с которым корректируется структура и содержание идейного обеспечения современных политических процессов в различных государствах. В гораздо большей степени упомянутая специфика предопределена массивом так называемых социально-мифологических представлений о политической реальности. Они, эти представления, создают неповторимую историческую и национальную окраску политической культуры и, в известной мере, ее своеобразное внутреннее качество. Именно мифологически стереотипное восприятие массовым сознанием политических реалий обусловливает вариативность политических процессов в разных цивилизационных системах, и, часто, их непрогнозируемость строгими средствами политической науки. Это связано с тем, что факт политической жизни одной и той же формальной конфигурации (например, появление какого-либо демократического политического института или инициированная государственной властью реформа), будучи включенным в социально-мифологический контекст определенной цивилизационной системы, порой воспринимается и оценивается различными обществами достаточно противоположно. Допустим, что институт частной собственности на землю и природные ресурсы, положительное отношение к которому признано нормой и прочно укоренено в политической культуре западных демократий, в современной России никак не получает широкого общественного признания. И это происходит вопреки всем формальным экономическим и политологическим расчетам и всем усилиям государственной власти и СМИ по пропаганде его практической пользы. Отношение к земле как общественному (точнее — божественному) достоянию является одной из сущностных характеристик российской цивилизации. Эта доминанта, отрефлексированная массовым сознанием, получила историческое воплощение в устойчивых нормах поведения «на миру», в мифологических образах «кулака» и «помещика», в символике «начальственного» поведения должностных лиц на селе, а также в стереотипных суждениях и оценках по поводу операций с земельными ресурсами, как захватов «общей собственности». Она существенно повлияла на общественный статус и судьбу фермерского движения в современной России, а также на общий ход реформ в аграрном секторе. В сущности, она заблокировала на уровне общественного сознания тот вариант реформ, который предполагался изначально.
Для политической науки важно иметь собственный, отражающий специфику ее предмета и метода, ракурс анализа идейного обеспечения политического процесса. Пока такой специфический теоретический подход отсутствует применительно к политико-мифологической проблематике. Есть ли в нем нужда и не достаточно ли уже того многого, что было сказано о «политическом мифе» в прежнее время представителями иных научных дисциплин? Общие характеристики суждений об особенностях мифологической формы сознания Д. Вико, И. Г. Гердера, Ф. В. Й. Шеллинга, Д. Д. Фрэзера, Э. Дюркгейма, Л. Леви-Брюля, Ф. Кронфорда, З. Фрейда, К.-Г. Юнга, Ф. Ницше, М. М. Бахтина, А. Ф. Лосева, Э. Голосовкера хорошо известны широкому кругу специалистов. Поставленный выше вопрос можно перевести и в другую плоскость. Насколько корректно использование теоретических схем, созданных в начале нынешнего и прошлом веке, для объяснения современных изменений в политическом развитии обществ? Социум представляет собой динамичную систему и это само по себе подразумевает необходимость уточнения теоретических моделей, его описывающих. Вариант ответа, сформулированный в настоящем исследовании, подразумевает, что наличный прошлый теоретический опыт анализа социально-политического мифотворчества, отражающий иное состояние политического процесса в Европе и иной уровень научного знания, в принципе, лишь до определенной черты может удовлетворить потребности политической науки. Выявление такой ограничительной черты составляет важнейший элемент совершенствования методологии, но, применительно к исторически известным политико-мифологическим концепциям, этого пока не сделано. Тем более, что обыденные представления о сущности рассматриваемого явления не соотносимы с общим уровнем теории современной политической науки. Подчеркнем один принципиальный момент. Утверждение о несоответствии унаследованной методологической парадигмы потребностям политологического анализа не ставит под сомнение логическое и фактографическое совершенство существующих философско-культурологических разработок по политической мифологии социумов. Напротив, некоторые из них совершенны настолько, что справедливо относятся большинством мирового научного сообщества к ряду «классических». Однако эта охотно принимаемая на вооружение политологами теоретическая «классика» имеет принципиальный и естественный (если учитывать его привязку к потребностям совершенно других областей гуманитарного знания) недостаток с точки зрения общих принципов политической науки. Он состоит в том, что заимствуемый политологией из философии и культурологии теоретический опыт анализа социальнополитического мифотворчества не содержит четких указаний для решения вопроса о связи динамики последнего с динамикой политического процесса. В нем хорошо разработан ракурс анализа социального мифотворчества как универсального, внеисторического феномена человеческого сознания, делающего свой выбор между «традиционной» и «модернизационной» парадигмами развития социума и личности. Но моделируемая картина выбора либо одномоментна, статична, привязана к определенному, ограниченному в пространстве и времени качественному состоянию массового сознания, или же уникальному стечению политических обстоятельств. Либо она, как, например, в теории «архетипов», вообще лишена четких пространственно-временных границ. Философско-культу рологический ракурс не объясняет, каким образом, какими путями в политическом процессе происходит увязывание социального мифотворчества (как определенной интеллектуальной реакции социума на состояние политики, с одной стороны, и, с другой стороны, как фактора политических отношений) со свойствами исторически подвижной политической реальности. Этот важный для политической науки аспект в сознании исследователя, с одной стороны, нередко заслонен опытом обыденного восприятия проблемы политического мифотворчества социумом, к которому сам ученый принадлежит. С другой стороны, его готовность к заимствованию «классики» во многом предопределена свойствами той научной традиции, соотнесением с которой определяется его социальный статус. Социально-политический миф в быту часто отождествляют со сказкой, чем-то искусственно выдуманным, не имеющим отношения к реальности и даже вредным для здорового человеческого рассудка. Подобное убеждение ведет к тому, что все те моменты политической жизни, с существованием которых индивид не согласен, он охотно объявляет ложными, фактически несуществующими, то есть «сказочно-мифическими». Определение чего-то как «мифа», «мифического» приобретает свойства процедуры навешивания политического «ярлыка» безотносительно к фактическому качеству «товара». Для устойчивости в массовом сознании такой упрощенной трактовки феномена социально-политической мифологии существуют объективные основания. Отметим некоторые из них. Несомненно, сказывается знакомство образованной части граждан с элементами античной и славянской мифологии в стенах средней и высшей школы (причем с заметным акцентом на фантастичности и художественной сущности сюжетов). На этот первичный интеллектуальный опыт накладываются столкновения в повседневной жизни с PR-технологиями, нередко спекулирующими в деструктивных целях понятиями из арсенала социальной мифологии. Влияет, вероятно, и заметное отсутствие у современной политики собственной положительной эстетики, конструктивного эмоционального компонента. Что соприкасается с миром политики, то приобретает смысл намеренного умысла или расчета. Все это закрепляет в обыденном сознании современных людей упрощенно-пренебрежительное отношение к данному явлению как аналогу бытового обмана, или выдумки. Оно переносится и на все попытки собственно научного контроля за генезисом мифологической информации и ее использованием в политике. Любое теоретизирование по поводу социально-политического мифотворчества со стороны общества и со стороны самого исследователя чисто субъективно воспринимается как занятие своего рода проблемой идейной диверсии, девиация в нормальном режиме исследовательского поиска.Что же касается собственно научной стороны наследуемого политологией теоретического опыта, то сведение политического мифа до уровня страшной волшебной сказки на политический сюжет давно приобрело высокий статус научной традиции. При этом заметим, что в плане других своих цивилизационных качеств (как философская, этическая, историографическая, этнокультурная система), социальный миф традиционно имеет в научном сообществе гуманитариев положительную оценку своих информативных возможностей и социальных функций. А это ведет к тому, что фактически исследованию подвергается не единый, реально существующий процесс социального мифотворчества, включая его политическую составляющую, а обособленные друг от друга по воле самих исследователей различные виды мифотворчества. Чем можно объяснить такое избирательно-негативное отношение ученого сообщества именно к политическому мифу в ряду прочих проявлений социального мифотворчества? Обращают на себя внимание несколько важных обстоятельств. Эпоха Просвещения, XVIII век европейской истории, была временем всеобщего увлечения эстетикой античности, ее мифологией и, одновременно, временем беспощадной критики средневековых клерикально-политических социальных стереотипов. Уже тогда в европейском научном сообществе зримо обнаружилось различие между эмоциональным восприятием феномена социального мифа и строго научным анализом этой проблемы. При существовавшем в XVIII в. уровне философского и эмпирических знаний об историческом прошлом, критика средневекового мистицизма и суеверий естественным образом разворачивалась в русле противопоставления светлого образа античной мифологии негативному образу мифологии европейского Средневековья. Средневековая клерикально-политическая мифология, обладавшая значительно большей, в сравнении с античным временем, политической нагруженностью, становилась для европейской науки не предметом изучения и понимания, а объектом борьбы и разоблачения. Европейский романтизм первой четверти XIX в. с его апологией «здоровой» национальной исторической традиции и консервативно-героическими идеалами внес немалый вклад в общественную реабилитацию культурной ценности средневекового политического мифа и его религиозно-мистического антуража. При этом широко использовались приемы его поэтизации, художественной обработки. Обществу был возвращен интерес к мифологическому знанию, но в таком художественно обработанном варианте миф стал еще менее привлекательным объектом внимания для политической науки. Свою роль сыграло и то обстоятельство, что в рассматриваемый период лидерство в постановке и научной разработке политологических проблем прочно удерживали либерально и демократически, а также рационалистически ориентированные исследователи. Для либерально и демократически мыслящих наблюдателей поэтика мифа была не более чем ностальгической реакцией консервативного сознания на необратимость демократического процесса, с помощью которой восполнялся недостаток научной аргументации в теоретических построениях интеллекту- алов-консерваторов. Кроме того, готовность видеть в политическом мифе нечто внешнее по отношению к реальной жизни, лишенное положительной эстетики и чуждое общественному прогрессу поддерживалась в научном сообществе благодаря некоторым фундаментальным свойствам европейского политического процесса. Революционные конфликты конца XVIII — первой половины XIX вв., потрясшие до основания политические системы многих европейских государств, наглядно продемонстрировали факт: агрессия народных масс мотивирована не столько представлениями о рациональности и пользе (в том виде, как их трактовала просветительская философия), сколько социальными мыслительными и поведенческими стереотипами. Причем представлениями близкими по характеру к архаическим и средневековым «предрассудкам», то есть религиозно-политическим мифам. Информационное наполнение этих мифов радикально не согласовывалось со светлыми либеральными идеалами свободы, конституционной законности, защиты политических и экономических прав личности. На лозунги свободы, равенства и братства, на усиленную пропаганду нового «культа разума» французская крестьянская масса, например, ответила устойчивыми контрреволюционными движениями. Точно так же и рабочие выходили на баррикады под лозунгами классовой вражды. На волне революционной социальной активности вместо «общества благоденствующих граждан» рождалась новая европейская политическая тирания со своими культами героев и политического насилия. Просвещенных аналитиков, стремившихся к максимально точной оценке смысла и назначения различных элементов политического процесса, такой поворот событий приводил к заключению о «дикости» идейной мотивации поведения «толпы» и о принципиальной невозможности (этот момент озвучил утопический социализм) ее участия в политическом процессе без контроля со стороны высокоинтеллектуальной элиты. Внешне все выглядело так: «масса» в качестве субъекта политического процесса руководствуется (вопреки прогрессивному движению истории) предубеждениями, суевериями, заблуждениями, несовместимыми с «правильным» научным пониманием политики. Истинное же знание о политике свойственно лишь элите, шагающей «в ногу» с прогрессом. Этот элитарный тон осуждения мифов массового сознания унаследовала и современная политология. Подобным же образом и российские интеллектуалы отреагировали на активизацию с середины XIX в., со времени «Великих реформ», социально-политической мифологии крестьянства и дворянства, а также на появление мифологии пролетарского ре- волюционализма. Вместо прогрессивного движения к «общинному социализму» или к крепнущей «монархической государственности», перед их глазами разыгрывалась драма взаимного непонимания правительства и различных социальных групп, которые все вместе продолжали цепляться за идеи и ценности, с научной точки зрения, квалифицируемые интеллектуальной элитой как пережитки средневековья или «великая ложь нашего времени» (К. П. Победоносцев). Политический миф прочно владел массовым сознанием и ученое сообщество Европы и России, гордое достижениями рационалистической науки в «покорении» природы и в философском обосновании «законов» общественного развития, было бессильно что-либо принципиально изменить. Активность социальной мифологии ставила под сомнение, ставший в XIX в. общеприня тым, тезис о всесилии науки в объяснении и преобразовании мироздания. Этот факт предпочтения массового сознания мифу перед наукой по условиям исторического времени находил лишь одно разумное объяснение: политический миф покоится на каком-то недоступном для «строгого» научного анализа основании. Следовательно, он по самой своей сути противоположен науке, а значит — ложен. Он несовместим с рациональной мотивацией политических поступков человека, а значит — иррационален. Его источник кроется в темных глубинах человеческого подсознания, недоступных благотворному воздействию научного знания. Данная философская посылка, отлучающая миф от предметного поля науки, со временем была подкреплена созданием соответствующей объяснительной схемы в духе научного рационализма. Смысл ее сводился к следующему. Пользуясь различны - ми критическими ситуациями или элементарным невежеством человека, миф прорывается в «светлую» зону человеческого рассудка и начинает подавлять разумную мотивацию его политического мышления и политической деятельности человека. Такой способностью он обладает в силу исключительной, в сравнении с научным знанием, эмоциональной нагруженности, унаследованной от архаических времен. Эта магия архаики мешает людям видеть в мифе ложный ориентир. На протяжении XIX и XX вв. такая логическая схема была развита в ряде философских, культурологических и политологических интерпретаций сущности социально-политической мифологии. Наиболее последовательно, в применении к историческим и политическим сюжетам, ее разработал германский философ Карл Густав Юнг. По его представлению все социальные мифы, включая политические, входят в структуру так называемого «архетипического», то есть био-социально-наследуе- мого человеком исторического и политического знания. Они составляют диалектическую противоположность сознательной мотивации человеческого поведения в политике и повседневной жизни. До настоящего времени эта теоретическая схема активно привлекается отечественными политологами в тех случаях, когда реальный характер политического участия масс расходится с их прогнозами и требуется оправдание научного просчета: во всем повинен непреодолимый «архетип» массового сознания! Необходимо упомянуть еще об одном обстоятельстве. К устойчивому негативному восприятию проблемы политического мифа европейское научное сообщество подталкивала колониальная политика западноевропейских государств. Доминирование в жизни колонизируемых социумов традиций, сословных норм и мифологических мотиваций деятельности, служило для сторонних ученых наблюдателей весомым аргументом в пользу того, что политическая мифология чужда прогрессирующему здоровому (цивилизованному) общественному организму. Колониальная политическая практика, в свою очередь, получала в таком научном подходе сильную идейную опору. Против подобной узкой трактовки социального значения политической мифологии выступил германский философ Фридрих Ницше. Напротив, полагал он, миф, как способ осмысления реальности в целостных образах, восполняет собой утраченную целостность современной цивилизации и культуры (в это понятие он включал и политику). В этом смысле миф действительно противостоит линии развития современной европейской цивилизации, ибо он возвращает ей изначальную цель — генерирование все более совершенной культуры усилиями новой, мыслящей масштабами мифа, политической элиты — «сверхлюдей». В определенной мере такой подход предвосхитил современное эвристическое направление в развитии точных наук, когда образ процесса или явления позволяет понять его сущность «в обход» логического доказательства. Однако в то время достаточно непривычное для научного мира Европы образно-мистическое философствование Ф. Ницше и его акцент на иррациональности мифических образов еще более укрепили в среде ученых традиционно настороженное отношение к политическому мифу. Было и другое объективное обстоятельство, о котором уместно упомянуть, воспрепятствовавшее изменению отношения науки к проблеме политического мифа в конце XIX и первой половине XXвв., когда научное сообщество стало в целом лояльней относиться к методологическим новшествам и охотней признавать научный статус знаний, приобретенных нетрадиционными способами. Изменению ракурса взгляда на проблему мифа помешал новый политический феномен. Повсеместно в Европе наблюдался интенсивный рост националистических настроений и общественных симпатий к авторитарным способам властвования. Под сомнение была поставлена, казавшаяся незыблемой, ценность либеральной традиции. На фоне устремленности европейской цивилизации к консолидации культурных, экономических и политических ресурсов (проблема «Соединенных Штатов Европы» серьезно обсуждалась европейскими политиками и даже предпринимались практические шаги по ее решению в форме, например, создания Лиги Наций), распространение в массовом сознании националистической мифологии «крови и почвы», героизация насилия и агрессии, поиски «арийских» предков и легендарной «Шамбалы» как предпосылка осознания своей национальной исключительности — все это выглядело совершенной аномалией в рациональном мире европейской культуры, взрывом иррациональных мотиваций политического мышления и поведения масс и политической элиты. Одновременно практика агрессивной националистической пропаганды («промывание мозгов») давала наглядный материал для заключения, что тяга к мифу массового сознания была искусственно инспирирована враждебными нормальному миропорядку политическими силами. Сама политическая жизнь как бы давала в руки политологам ключ к пониманию механизма функционирования и доминирования политических мифов в массовом сознании. Эта видимая на поверхности мифоактивность, в синтезе с прежде охарактеризованными философскими заключениями о сущности мифотворчества, породила наиболее распространенную в современной политологии схему мифогенеза. Смысл ее таков. Политический кризис, крушение привычных отношений с властью, привычных ценностей и ориентиров вызывает в человеке иррациональный страх перед будущим и стремление защитить свое существование возвращением к приемам и представлениям архаической магии. Все, от слова до политического обряда, приобретает второй магический смысл. Если находится политическая сила, готовая извлекать из этого массового психоза и смысловой аберрации свою выгоду, то господство мифа в политике становится тотальным. Этот механизм германский политолог Эрнст Кассирер, эмигрировавший от преследований нацистов в США, назвал «техникой политических мифов». Указывая на связь мифа с политическим кризисом, Э. Кассирер, в сущности, раскрывал лишь один из вариантов активации мифических пластов массового сознания. Сам принцип отбора массовым сознанием политической информации для преобразования ее в миф, то есть мифогенез, остался в его концепции непроясненным. По обстоятельствам момента в этом не было потребности. Экстремальность противостояния либеральной и национал-социалистической идеологий делала указание на иррациональность мифологем, их связь с темными пластами сознания информационно достаточным в плане характеристики сущности политической мифологии. Во второй половине XX в. тенденция упрощения проблемы политического мифа до уровня описания случаев злонамеренного мифотворчества получила подкрепление в идеологической полемике периода «холодной войны». Для противоборствовавших сторон обвинение противника в политическом мифотворчестве стало стандартным приемом его публичной дискредитации. Ассоциирование политической мифологии с идеологической диверсией прочно укоренилось в сознании современников. Настолько прочно, что в переосмыслении политических ценностей и ориентиров, развернувшемся в европейской и отечественной науке с начала 90-хгг. XXв., все внимание исследователей замкнулось на критике «тоталитарных» мифологий сталинизма и германского национал-социализма, как намеренно продуцированных левыми и правыми радикалами России и Германии антиподов идейного мира «цивилизованной демократии». Такая критика отождествлялась в отечественной публицистике 90-х гг. минувшего столетия с «демифологизацией» науки и массового сознания, с прорывом к объективному политическому знанию. В итоге же резко сузились границы представления о социально-политической мифологии как предмете политологического анализа. Искусственное сужение предмета внимания политической науки стимулировало наиболее активную его разработку в прикладном ключе на уровне PR-технологий. Прочие исторические формы становления отечественной и зарубежной политической мифологии, за исключением известных XX столетию, то есть все то, что не укладывается в структуру и задачи PR-а, до настоящего времени остаются практически не исследованными и лежат как бы вне поля интересов современной политологии. Экскурс в историю формирования свойств философско-культурологического теоретического опыта описания социально-политического мифотворчества позволяет представить с чем, в сущ ности, имеет дело современный исследователь-политолог, следующий в русле устоявшихся оценок: со свойствами мифа как объективным научно выверенным фактом или же с некоторой историографической научной традицией определения этих свойств? От этого зависит отношение его к тем трудностям, которые обнаруживаются при попытке применения «классического» толкования сущности социально-политического мифа к решению конкретных политологических аналитических задач. Прежде всего при таком подходе нарушается единство методологического основания анализа. Допустим, ученого интересует место мифологического фактора политического процесса в ряду прочих факторов (экономического, этно-конфессионального, геополитического и т. д.). В этом случае он вынужден либо отступать от рационального толкования других факторов и ограничиваться общефилософскими рассуждениями о мистических свойствах мифа. Иначе говоря, он должен объяснить причину такого избирательного отношения массового сознания к информации, когда одна ее часть воспринимается на рациональном уровне, а другая, политическая — на иррациональном. Либо он должен искать рациональное объяснение тем социальным потребностям, которые удовлетворяет миф и, следовательно, самому мифу. То есть, отдавая формальную дань признания фундаментальным теоретическим наработкам из арсенала европейской науки и, оснащая свой научный текст ссылками на авторитеты, мыслить сугубо в рамках прикладных мифотворческих технологий. Суждения о ложной и иррациональной природе социальнополитического мифотворчества генерируют в обществе опасные для его самочувствия завышенные надежды на способность науки вытеснить миф из политического процесса, придать политической жизни «правильные» очертания. На почве подобных ожиданий и приобрел популярность в 90-е гг. уже упомянутый лозунг «демифологизации» идеологической сферы. Попытки его реализации в науке и практической политике привели современное российское общество к потере универсальных консолидирующих идейных ориентиров. Для политической же науки это обернулось утратой некоторой доли общественного доверия и востребованности в сравнении с полит- технологиями. Еще одно затруднение, возникающее при использовании традиционной научной оценки социального мифотворчества — это неизбежные разрывы предметного поля исследования. Они возникают, например, при попытке построения целостного политико-мифологического измерения отечественного политического процесса. Целые эпохи политического развития государства и общества, как уже было отмечено ранее (все средневековье и большая часть имперской истории), ряд явлений общественно-политической жизни (например, мифологически мотивированные способы ответного насилия общества над политической властью, политическая идентичность действующих в политическом процессе социальных групп) остаются без внимания специалистов по политической мифологии. Что касается современной политической мифологии, то она, как предмет анализа, становится вообще трудноуловимой. Объявляя ту или иную политическую идею либо ценность «мифом», то есть идеей (ценностью) ложной и иррациональной, исследователю почти невозможно соблюсти точность пользования понятийным аппаратом и границу между строгой научностью анализа и идеологически-публицистической полемикой. То, что для одной политической силы является несомненной истиной, для ее политических противников будет не более чем мифом, используемым для завоевания симпатий электората. Как, например, однозначно квалифицировать привнесенный извне в постсоветское политическое пространство тезис о «демократическом выборе россиян» или о «рыночной демократии» в случае, если предусматривается, скажем, их инкорпорация в идеологическую доктрину и требуется широкая общественная поддержка этих идей? Или же, с другой стороны, как квалифицировать укорененный в национальной цивилизационной специфике тезис о доминировании в российском социуме «соборного начала»? Назвать их «мифом», «идеологией» или же «идеей» и «ценностью»? Кроме того, фиксация проявлений активности политических мифов лишь в кризисных фазах политического процесса оставляет открытым вопрос о судьбе политических мифов в периоды его стабильного течения. Что особенно важно, не задействованным в процедуре политологического исследования оказывается национально-исторический контекст развития социально-политической мифологии, подход к которому в целом становится избирательным. Из единой линии исторических событий и явлений выделяются факты, работающие на априорно заданную схему. Исследование идет от этой схемы, а не от реального соотношения фактов. Проблемой становится значимость для политической науки исторического факта как такового. В результате, специалист-политолог нередко оказывается втянутым в конфликт собственных методологических установок. Реальная событийная канва указывает ему на способность социальной мифологии эволюционировать и быть конструктивным действующим началом политического процесса, а сложившаяся научная традиция побуждает его считать мифом только то, что имеет некоторое (часто поверхностное) сходство с древними эталонами социального мифотворчества, сказочную атрибутику и деструктивную направленность в плане влияния на политическую жизнь. На этой почве возникают ситуации, когда анализ, например, политической мифологии даже современной России, в обход богатейшего фактического материала ее истории, подкрепляется ссылками на опыт социального мифотворчества каких-нибудь африканских или полинезийских племен. Такие аналогии способны пробудить чувства современного российского обывателя («Какие мы безысходно дикие!»), но они изначально игнорируют реальные специфические свойства пространственно-временного континиума, в который вписана та или иная национальная социально-политическая мифология. Реальная связь социально-политической мифологии с историческим «фоном» может быть выявлена по историческим и современным источникам — летописям, актам, документам личного происхождения, программным документам партий, публицистике, научным сочинениям и т. д., в которых век за веком отражена интеллектуальная работа российского социума по созданию стереотипов, характеризующих свойства национальной политической жизни в прошлом, настоящем, а также в перспективе. Изучение отечественной политической мифологии по отечественным источникам (эта установка обусловила структуру, проблематику и общую направленность теоретических выводов монографии) имеет то преимущество, что открывает возможность синхронизации изменений в качественных характеристиках российского политического процесса с изменениями в его идейном обеспечении, то есть позволяет прослеживать историческую динамику социального мифотворчества. Соответственно и политическое мифотворчество современных социумов предстает как естественное развитие и усовершенствование исторически выверенного и национально своеобразного, оптимального способа обращения с социально значимой информацией. В таком ракурсе связь современного мифотворчества с его архаическими прототипами выглядит более естественной и доступной научному анализу. Заметим, что изучение политической мифологии в ее историческом ракурсе обозначает выход на решение некоторых методологических проблем в сопредельных областях современной политической науки. В частности, для исследователя истории политической мысли всегда актуальным остается вопрос о масштабе включенности той или иной идеи, или теоретической схемы в политический процесс. Была ли эта идея достоянием индивидуального ума? И тогда исследователь ошибочно придает ей слишком большое значение в своих обобщающих научных построениях. Или же она получила соответствующий отклик в общественном сознании и была задействована в политической практике? И тогда ее значимость может быть недооценена потомками. Отслеживая, как политическая идея или доктрина ситуативно озвучивалась в исторических текстах, можно уловить в ней тот устойчивый блок социально значимой информации, который был интересен обществу с точки зрения долговременных потребностей его политического быта. Блок, который оберегался и воспроизводился им и, соответственно, активно подвергался стереотипизации в форме символов, традиционных обрядовых действий и идеологических установок. Тем самым посредством анализа мифологической составляющей политической идеи или целой доктрины, или же конкретного социального действия, исследователь может выходить на научную конкретизацию вопросов связи объективного и субъективного начал в движении политического процесса. Необходимо, в связи с вопросом важности внимания к исторической фактуре, обратить внимание еще на одну трудность, вытекающую из применения в политологическом анализе традиционной трактовки социального мифотворчества. Игнорируя национальный исторический контекст эволюции социально-политической мифологии и тем самым ограничивая свой исследовательский ракурс яркими, но поверхностными аналогиями в ее проявлениях, политолог лишает себя возможности осуществления важнейшей для его науки прогностической функции. Если конкретнее, то бесплодность усилий отечественных теоретиков по стимулированию политического процесса в современ ной России за счет конструирования новой и перспективной национально-государственной идеологии изначально во многом предопределена их невниманием к исторической конкретике, то есть к фактической (а не смоделированной сознанием теоретика) социокультурной адаптированности идей, ценностей, имеющих, в том числе, свойства политических мифов, которые предлагаются ими на роль маяка в продвижении российского общества вперед. Выход из круга теоретических и прикладных нестыковок в исследовательской процедуре видится в разработке собственно политологической теории социально-политического мифогенеза, позволяющей конструировать «сквозное» (социально-мифологическое) измерение политических процессов различного уровня и масштаба. Решение поставленной задачи есть приближение к демистифицированному, рациональному научному пониманию факторных свойств политического мифотворчества в политическом процессе и к достижению комплексности политологического анализа его свойств. Последнее качество исследовательской процедуры, комплексность, как представляется, может быть с большим успехом достигнуто именно за счет выхода на многоуровневую структуру анализа (миф как категория науки, как универсальный феномен сознания и как историческая реальность), соответствующую реальной многоуровневой структуре бытования в социуме социально - политической мифологии, нежели простым солидаризированием с различными авторитетными теоретическими концепциями, как это нередко имеет место в научных публикациях. Некоторые принципиальные методологические ориентиры для разработки такой концепции вырисовываются достаточно отчетливо. Слово «миф» в переводе с греческого означает рассказ, предание, то есть определенный текст, форму хранения информации со специфическими характеристиками. Эта общая характеристика очень мало дает для политологической оценки предмета анализа. Остается неясность в ключевом исходном моменте: какова природа текста, рациональна ли она или иррациональна и, соответственно, какое место должно быть отведено мифу в общей картине политического процесса? Является ли он помехой для политического, в целом рационального, процесса (и в этом качестве выступает его фактором) или же он выполняет положительную функцию стимулятора и стабилизатора этого процесса. Этот философский вопрос приобретает для политолога сугубо практический смысл, поскольку от ответа на него зависит конкрет ное исследовательское решение: включать ли политический миф в число основных факторов политического процесса либо в число «вторичных помех», на присутствие которых достаточно просто указать. Признание мифа явлением рациональным либо иррациональным влияет и на общую оценку социального мифотворчества как процесса. Если миф есть иррациональная умственная деятельность, то творческое начало этой деятельности, как своеобразного «социального инстинкта», должно быть невелико. Сколь бы ни был политически активен и творчески настроен человек, динамика его мифологического комплекса будет определяться иррациональными факторами («архетипами», «иллюзиями»), не поддающимися рациональному контролю и совершенствованию. Если же миф есть процесс рациональной интеллектуальной деятельности, то есть имеющей некоторый рациональный смысл и обеспечивающей сознательное1 участие человека в политической жизни, то исследователь вправе признать активное творческое начало в мифотворчестве и искать связь между динамикой политического процесса и динамикой мифотворчества. Тогда, действительно, появляется возможность понять политический миф как частное направление социальной активности в общей структуре политического процесса. Изучение современных источников, содержащих политическую информацию, прежде всего научных и публицистических, убеждает, что миф, в ряду научно и идеологически обоснованных политических идей, символов, общественных мнений, а иногда и в синтезе с ними, продолжает свое бытование в социально-политических структурах современной цивилизации. В таком соединении он утрачивает многое от прежней поэтичности и красочности архаического мифа, но сохраняет с ним внутреннее качественное и функциональное родство. Качественное родство обнаруживает «принцип достаточности» для индивида или социума информации, заключенной в мифе. Обычно под сознательным участием в политической жизни понимают ситуацию, когда человек руководствуется рациональными научными соображениями, научно обоснованными целями. Но таков взгляд ученого — наблюдателя со стороны. Сами же участники политического действия могут (и чаще всего так и есть) воспринимать те или иные мифологемы в качестве наиболее рационального руководства к действию. Эта ситуация хорошо заметна на примере современных избирательных кампаний в России, в которых личный имидж претендента на выборную должность (а имцдж — это спроецированный на личность комплекс мифологем) оказывается сплошь и рядом значительней любой научной аргументации его политических целей. Если существует внутренняя готовность индивида (группы)1 не подвергать полученную информацию критической перепроверке (обратное намерение ведет к научному анализу), то возникает предпосылка для социального мифотворчества. Момент функционального родства состоит в том, что политический компонент присутствовал и в архаической мифологии, но, как бы в скрытой, «свернутой» форме. Социальное лидерство личности или группы, их возможность предписывать социуму нормы внутреннего общения и взаимодействия с сопредельными социумами определялось, прежде всего, наличием у них видимых сакральных качеств. Уже в этом состоянии прото-политическая часть архаической мифологии обрела те свои базовые функции по хранению и трансляции информации, по обеспечению групповой идентичности, по ориентации личности и группы в динамичном политическом пространстве, которые она выполняет уже в собственно политическом облике до наших дней. Однако на переднем плане во всех архаических сообществах ее заслоняла монументальная мифология мироздания. И лишь постепенно, по мере того как политика становилась все более универсальным способом регулирования общественного развития и сама превращалась в самостоятельный «внешний и внутренний мир», древний миф тоже политизировался. Это особенно заметно на примере развития древнеримской мифологии, большое внимание уделявшей генеалогическим связям патрицианских родов с богами и героями. Миф очищался от сказочных элементов и раскрывал свои возможности регулятора политического процесса. Настоящее исследование не ставит перед собой задачи расставить все точки над «i» в перечисленных проблемных для политической науки ситуациях. В данном случае, лишь обозначены мотивы, по которым у стороннего наблюдателя может возникнуть сомнение: действительно ли в том или ином случае видимой активизации социально ценной информации он имеет дело с мифом (с политическим мифом в частности)? Или же перед ним идеологема, ценность, традиция. По какому критерию тот или иной образ, или понятие, или идейную мотивацию действия, возникшие по ходу политического процесса в массовом сознании, можно отнести к категории «миф»? Не стоит ли вообще исключить это понятие из инструментария на учного познания современной политической жизни и оставить за ним обыденное значение эквивалентное понятию обман? Общий подход к ответу на эти вопросы определяется тем, в каком ключе исследователь намерен оценивать политическую информацию, попавшую в его поле зрения: с точки зрения формального содержания или же общественного статуса и функционального назначения. Путаница в терминологии проистекает, во многом, от восприятия аналитиком формального содержания и структуры политической информации как вполне достаточного основания для научного заключения о ее статусе. В таком случае сделать однозначный выбор в пользу того или иного определения действительно очень сложно. Например, то, что в советское время именовали «буржуазной идеологией», сегодня (нередко те же исследователи) обозначают понятием «общечеловеческие ценности», а самую «научную» из всех идеологий — «пролетарскую» — называют «мифом»1. Хотя в данном случае содержательные и структурные характеристики объекта анализа за истекшие десятилетия изменились не столь принципиально. Сосредоточение только на структурной и содержательной стороне политической информации мешает проследить изменение ее статуса, проистекающее из характера включенности в политический процесс, из отношения самого общества к ней. Реальность такова, что одному и тому же блоку информации общество может, в зависимости от своих потребностей и характера момента и вне прямой связи с ее содержанием и структурированностью, придать различное фактическое значение в ряду идейных мотиваций политического процесса. Оно может проигнорировать появление стройной доктрины и оставить ее на обочине своего политического пути. В последние два столетия такая судьба постигла множество теоретических разработок, претендовавших на роль политических программ и национальных идеологий. А может, как, например, это имело место в средневековой Европе, сделать самую внешне абсурдную идею, типа идеи «освобождения Гроба Господня», ключевым моментом в политических процессах геополитического масштаба. Этот нюанс (наличествующий спектр социальных отношений к идее) не менее важно принимать во внимание при выборе терминологии, чем формальные содержание и структуру информации. От того, для каких нужд необходима обществу и элите данная политическая информация и каким образом оно намеревается ее использовать в политической игре, зависит и точность выбора квалифицирующей политологической терминологии. Имеет смысл принять в рабочем порядке, на правах гипотезы, следующую предварительную схему, описывающую соотношение основных понятий, которые, обычно, бывают задействованы в анализе социально-политического мифотворчества, и характеризующую динамику взаимодействия тех реалий, которые стоят за понятиями. Схема акцентирует момент упомянутого общественного настроя на вариативное использование одной и той же информации в разных политических ситуациях. Можно представить, что по мере разворачивания во времени и пространстве политического процесса происходит некоторая качественная эволюция общественного отношения к его информационному компоненту. Общество стремится максимально сохранить полезную для него политическую информацию и, ради удобства ее трансляции из поколения в поколение, использует отработанный в рамках ранней («классической») мифологии способ стереотипизации. Смысл его таков, что некоторая часть полезной для общества информации исключается из сферы возможного критического анализа и становится устойчивым фундаментом социального бытия. Исконное назначение мифологии состояло в том, чтобы задавать общие координаты положения социума в системе мироздания. И на новом, политическом этапе опытным путем, соотнесением новых моментов политического быта с историческим наследием социума, для идей, понятий, норм политического поведения находится некоторый уровень информационного наполнения. Такой, который является принципиально достаточным для всех участников политической игры, выполняет роль ее исходного условия, задает координаты положения и линии связи участников политического процесса. Предлагаемая схема позволяет достаточно органично увязать политологическую характеристику феномена политической мифологии с философскими и культурологическими наработками по социальной мифологии, с их фактурой и методологией. Политический миф предстает в виде определенного этапа эволюции социального мифотворчества, специфика которого есть лишь производное от специфики политического состояния общества. Поэтому представляется целесообразным вести речь о политическом мифе как стереотипе, организованном по принципу достаточности для участников политического процесса заключенной в нем информации о политической реальности в ее прошлом, настоящем и будущем состояниях. Стереотипе, имеющем, в силу включенности в политический процесс, повышенную эмоциональную нагруженность и меняющем ее (что часто выглядит как рождение или угасание мифа) в зависимости от свойств и потребностей конкретного этапа политического процесса. Мифология, в качестве оптимального способа идейной адаптации социума к воздействиям извне на его повседневный быт, найденного еще в догосударственный период, применяется им и для оправдания новых отношений, привносимых в общественную практику политической элитой (часто иноплеменной или ориентированной в мышлении и поведении на иноцивилизационные образцы). Многократно повторенный в политической практике некоторый набор стереотипных суждений и понятий, мотиваций активности становится информационным наполнением политической традиции. Миф начинает соотноситься с некоторым конструктивным порядком политических действий-обрядов. Естественно возникающая по ходу дальнейшего развития политической жизни социума проблема отношения социальных групп и общества в целом (его новых поколений) к этой традиции разрешается по нескольким направлениям. В частности, уси лением эмоционально-оценочного обрамления стереотипов в момент их подключения к политической практике. Если эмоционально-оценочное отношение к политическим стереотипам в общественной группе или социуме в целом сопрягается с некоторым положительным результатом практического применения, то они приобретают смысл ценности, которую общество всячески оберегает от покушений извне и изнутри, обставляя системой поощрений и наказаний, синтезируя с сакральными ценностями и увязывая с активностью политических институтов. Возникает представление о «незыблемых» социально-политических ценностях (устоях общественного и государственного порядка), определяющих поведение всех фигур политической игры на уровне цивилизационной специфики. В русле изучения традиции и обоснования ее общественнополитической ценности создается научная доктрина (если речь идет о научном ракурсе видения проблемы) или идеологическая схема (если речь идет о ракурсе, в котором видят ситуацию политические институты)1. В рамках настоящего исследования представляется целесообразным выдерживать тот ракурс видения общности и различия между «идеологией» и «политической мифологией», который был определен в предшествующей монографии (см.: Мифологический фактор российского политического процесса. Саратов: Изд- во Сарат. ун-та, 1999. С. 37—83). Он подразумевает, что разграничение понятий «идеология» и «миф» должно учитывать два момента: динамику общественного отношения к идее, придание ей определенного политического статуса и формы и наличие в любой идеологической системе идей некоторой более ранней по времени формирования мифологической «подкладки». Той группы идей и образов, ради оправдания которой, собственно, и вносится в идеологию момент научности и системности, и которая побуждает общество видеть в более или менее отвлеченных идеологических схемах то, что соответствует его каждодневным жизненным потребностям и делает общество податливым на идеологическое воздействие. Иначе говоря, в ракурсе анализа динамики политико-мифологической составляющей идейного обеспечения политического процесса идеологизация мифа столь же естественна, как и мифологизация идеологии. Потому что составной частью идеологической системы становятся те социальные мифы, в повышении статуса которых до идеологичности нуждаются политические институты, ищущие пути контроля над массовым сознанием. И в этом случае справедливо будет утверждение, что любая идеология в основе своей мифологична. С другой стороны, любая идеология способна, подобно коммунистической, вернуться в разряд социальных мифологем, если ее системность и авторитетность будет разрушена научной критикой и действиями конкурирующих политических институтов. Ключевым моментом при таком подходе к определению и разграничению понятий выступает исторически востребованная обществом в данный момент функция идеи или ряда идей в политическом процессе, производным от которой являются ее структурированность, мера универсальности и политизированности, а также формы подключения к социальной практике. При этом, на каждом следующем витке политического процесса, как следствие сосуществования в нем различных форм и уровней участия субъектов в политике, сохраняется «генная» зависимость различных состояний и форм его идейного обеспечения от исходного способа преобразования информации — стереотипизации. Стереотипы конструируют фундамент и идеологии, и научной доктрины. Они придают современное звучание традициям далекого прошлого. В социуме с развитой политической системой, все эти состояния и формы оказываются одновременно востребованными. Таким образом, в основании каждого идейного новообразования, включающего социальные стереотипы, сохраняется унаследованный элемент мифологически скомпонованной информации. Если принять такое соотношение понятий и обозначаемой ими реальности, то для исследователя использование категории «политический миф» в ряду прочих обозначений социально-политической реальности становится вопросом признания непрерывности политического процесса и его единства в смысле тех «технологических» оснований, на которые опирались и опираются все прочие формы его мотивации в общественном сознании. В свойстве мифа, как способа обращения с информацией, таким образом, действительно прослеживается момент социокультурной тотальности. Но тотальности рациональной. Это, подчеркнем, не «тотальность» мифа в философском понимании, присутствие мифа «везде и во всем», вытеснение мифом всех прочих мотиваций активности социума и торжество иррациональности в массовом сознании. Это и не «техника» мифотворчества в современном политико-технологическом понимании. Это исторически обусловленная «генетическая» взаимозависимость становления способов и форм идейной мотивации политического процесса. Речь идет об общей динамике. Грани этих переходов на практике трудноуловимы, особенно при обращении исследователя к ранним и небогатым достоверными и информативными источниками фазам политического процесса. Различные источники могут создавать смещение акцента в плоскость информации, характеризующей деятельностную сторону социальной активности, или же, наоборот, в плоскость информации о сугубо интеллектуальном творчестве социума, его политических институтов или отдельных выдающихся представителей. Этот момент вынужденного обращения ученого к тем разнородным источникам, которые ему оставило время, от актового материала до литературных произведений и агитационной продукции, признаваемый естественным в историческом источниковедении, для политологии остается не отрефлексированным и усиливает склонность исследователей к произвольной атрибуции политической информации. С точки зрения требования научной строгости понятийного аппарата, которым пользуется исследователь, такая ситуация выглядит ненормальной. Не случайно работа по изучению информационных характеристик политического пространства в настоящее время исполняется преимущественно PR-технологами, менее щепетильными в соблюдении формальных требований научности в обращении с фактом. Но при всей своей аномальности этот нередкий в конкретноисторических и конкретно-политологических трудах изъян имеет оправдание. С одной стороны, любая реальность динамичнее и богаче языка любой науки. С другой, обнаруживает себя, как уже было отмечено, структурная и сущностная связь всего разнообразия форм создания хранения и трансляции социально значимой информации от исходно-базовых и, вообще, предшествующих форм. А у современной науки нет четкого инструмента для определения доли мифологичности, научности или идеологичности того или иного идейного образования. Единственным надежным основанием для верификации служит включенность идеи в исторический и политический процессы, которые по самой своей сущности крайне подвижны и изменчивы в плане социального «заказа» на статус той или иной информации. Следовательно, характеристика в настоящем исследовании того или иного элемента идейного обеспечения политического процесса как «социально-политического мифа» не означает, что только этим мифологическим статусом ограничивается его включенность в политический процесс. Стереотип, взятый на вооружение, например, политической структурой может одновременно, не теряя своего мифологического качества, играть роль идеологического ориентира или, в случае приверженности ему части научного сообщества, элемента научной доктрины. Эта характеристика лишь делает акцент на том обстоятельстве, что некоторые стереотипные суждения или идеи, и основанные на них формы социального поведения, представляли и представляют для общества устойчивый интерес именно в своем политико-мифологическом качестве. И в этом качестве они способны конструктивно влиять на течение политического процесса. Перечисленные обстоятельства (становление определенной традиции отношения к мифу и методологические последствия ее доминирования в науке) позволяют заключить, что проблема теоретического осмысления феномена социально-политического мифотворчества не является для политической науки закрытой, раз и навсегда решенной. В настоящем исследовании представлены возможности одного из ракурсов изучения активности социально-политической мифологии в политическом процессе. Этот ракурс подразумевает выявление факторных свойств мифа на основе конкретного исторического материала и на длительных отрезках времени.
| >>
Источник: Шестов Н. И.. Политический миф теперь и прежде. 2005
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. Статья 314. Незаконное введение в организм наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов
  2. ВВЕДЕНИЕ
  3. ВВЕДЕНИЕ
  4. Введение
  5. РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О ВВЕДЕНИИ В ДЕЙСТВИЕ ЧАСТИ ВТОРОЙ ГРАЖДАНСКОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. Введение
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. §3. Введение волостного управления
  11. Введение
  12. Вместо введения
  13. ВВЕДЕНИЕ
  14. ВВЕДЕНИЕ
  15. Введение
  16. Обман и введение в заблуждение
  17. ВВЕДЕНИЕ
  18. ВВЕДЕНИЕ
  19. Введение
  20. ВВЕДЕНИЕ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -