§ 1. Византийские истоки проблемы.

В истории права единодушно признается огромное влияние римского права и римской юриспруденции на судьбы правовых систем Европы. «Оно заявляет о себе всякий раз, как возникает теоретическая разработка юридических тем».221 Римская юридическая система оказала влияние и на русскую средневековую правовую теорию.

Приступая к разработке грандиозного юридического свода (528-533 гг.) император Юстиниан указывал главному организатору кодификационных работ юристу Требониану, что юридическая область (сфера законов) включает в себя не только формальную юридическую составляющую. Она включает и «распределяет в порядке божественные и человеческие дела». Это очень важное теоретическое признание более широких границ правового действия, чем границы исключительно юриди- ческие. Как следует из письма императора, основанием для такого объемного правового поля является весьма широко поставленная юридическая задача - «борьба с несправедливостью» в самом обобщенном смысле. Несомненно, подразумевается в этой широкой сфере наличие религии, нравственности, этики и морали. Право «вбирает» в себя и «захватывает» для себя то, что в нашем понимании не относится к юридической сфере.

Подобная идея «расширения» права не является мнением самого Юстиниана, она известна в ранней римской юриспруденции. Поскольку с понятием «широкого права» мы постоянно сталкиваемся в русском средневековье, можно говорить об известной рецепции теоретических идей в правовых процессах этих стран.

Влияние «византизмов» на русскую теорию права прослеживается и в иных аспектах его характеристики. Юстиниана, как и подобает масштабному теоретику кодификационных работ, безусловно, интересует сущностное понимание права. И в Дигестах отражены взгляды римских юристов на данный вопрос. Крупнейшие авторитеты - Ульпиан и Цельс - признают, что «право» получило свое название от понятия «правосудие». И довольно неожиданно, совсем уже в широком смысле, право трактуется ими как «наука о добром и справедливом».223 Прямая и непосредственная связь права с процессом судопроизводства определяется связью с религией, поскольку судопроизводство и религия имеют единую цель - достижение добра и справедливости. Аналогично этому, в русской юриспруденции всего допетровского периода (времени однозначно религиозного права) процесс судопроизводства имел определяющее значение. До XVII в. обозначение судопроизводства терминологически определяло название сборников права: Правосудие митрополичье, Псковская Судная грамота, Новгородская Судная грамота, Судебники (от 1497 г. до 1606 г.). В русской юридической терминологии сборник права понимался не как «голый свод законов», а как сборник правил, стремящихся к внешней истине, помогающий достигнуть высших целей справедливости в ходе судопроизводства.

Итак, римско-византийская юриспруденция включала в понятие права несколько составляющих. Оно было не только юридическим, но и естественно-нравственным явлением, что означало присутствие в нем установлений «природы» в широком смысле, далеких от обычных нормативно- юридических понятий. В современном понимании это означает, что право включает одновременно и правомерность поведения. Юрист Флорентин писал, что строить козни другому человеку - преступно, поскольку природа установила между людьми определенную связь, некое родство.

В исследованиях по истории русского права вообще не ставился вопрос о понимании русской теорией права концепции «естественного права», берущей истоки в римско-византийской юриспруденции. А между тем, русские книжники и философы знали эту концепцию и отголоски этого закреплены во второй главе Стоглава (1551 г.) Глава эта имеет общетеоретическое, философское значение. Сказано, что Творец мироздания вложил в плоды своего творения «естественные нравы», присущие живым тварям черты в «послушание себе».225 Положения главы представлены в гораздо более широком значении, нежели чисто правовое. Отметим, что уже в древнейшей части ПВЛ слово «нрав» употребляется как определенный синоним правосознания. Славяне «имаху бо обычаи свои и законъ отецъ своих, и предания, кождо свой нравъ».226 В этом смысле и нужно понимать выражение Стоглава «естественные нравы». На Руси в XVI в. не существовало специального юридического термина для обозначения понятия субъективного права. В Стоглаве слово «нрав» присутствует как вполне адекватная замена. В литературе отмечается, что слово «нрав» в древнерусский период в известной степени противопоставлялось обычаю. Позднее оно противопоставлялось слову «образ». Последний выражал внешнюю форму, «нрав» - внутренний характер человека.227 Действительно, в Предании преп. Нила Сорского автор пишет, что предание это «суть его нрава», т.е. совокупности его внутреннего состояния, духа, убеждений.228 В тексте Стоглава такое указание на внутренний мир существ удачно передается через слово «нрав», покрывающее понятие «субъективные права». Стоглав фиксирует, что премудрый Бог, создатель видимого и невидимого мира, положил всем обитателям видимого и невидимого состояния, всем обитателям и тварям на земле, в воде и в воздухе «естественные нравы в послушание себе».

Элементы схожести русского и римско-византийского права проявляются во многих аспектах. Развитое византийское право не содержит четкого понимания предмета права в силу его многофункциональности. Оно не стремится к этому в отличие от современной науки. Право понимается как наука о справедливости, как сфера судопроизводства, как законодательные установления, направленные на людские отношения. Одновременно под правом понимаются установления природы, постановления других народов, т.е. естественное право и право народов. Указывая на это «разнообразие» и многоаспектность римско-византийского понимания права, современные авторы построили довольно жесткую хронологическую схему его эволюции. В ней естественное право предшествует праву народов, цивильному праву и т.д. Важнейшее постановление естественного права в Риме гласит, что человек рождается свободным от природы и это состояние является основополагающим для последующих правовых

13

установок.

Выражаясь современным языком, византийские юристы видели в праве нормативно-установленную систему. Эта установленность относилась к морали, природе, религии, юридической области. Под влиянием ли или без влияния римско-византийских традиций русское средневековое право шло по аналогичному пути. В византийской юриспруденции сложилось двойное отношение к источникам права, имевшее затем место во всей христианской Европе и средневековой Руси. Византийские юристы выделяли первичные формы в характеристике установления правовых правил (плебисцит, постановления рекса, сената и т.д.). Но при этом признавалось происхождение права из «божественного источника» - основного и глав- ного. Хотя во многом парадоксально, в кодификационных работах Юстиниана идея божественного происхождения права проявилась недостаточно выпукло, что можно объяснить до некоторой степени религиозной конфликтностью этого периода. В русской теории права идея божественной установленности присутствовала абсолютно, но в конкретных текстах закона фактически не обозначалась. Русская Правда, например, принципиально светский памятник, в Судебниках упоминание о божественной сфере можно обнаружить лишь в теоретических преамбулах. В Стоглаве теоретическая разработка божественности происхождения дана именно в контексте концепции «естественных прав». Человек существует в гармонии с созданным миром, эта гармония целесообразна и совершенна. Главное светило - Солнце - существует как проекция «небесного светила» - Христа. «Солнце праведное Христос» открыл мудрость земного государя Ивана IV, «небесным повелением» составившего правовой сборник Стоглав.

Определенный свет на понимание «естества» проливает содержание Соборника преп. Нила Соре кого, который был почти «ровесником» Стоглава. Слово «естество» наиболее часто употребляется там в смысле «природный», «данный, от природы» (как независящий от человека). Оно по сути своей выше человека тварного и физического. В житии св. Паисия Великого «телесная крепость не может превозмочь естество создающей

силы, дающей благодать. Закону естественному добровольно все должно

18 «-» повиноваться». Здесь «естественный закон» представляет отделенную от

воли человека божественность творения. В житии св. Евфимия Великого

во вводной теоретической части о творении мира Иисус Христос «соесте-

ственен» Богу Отцу (т.е. равносущностен).236 Подробнее всего явление

представлено в житии св. Феодорита Студийского при рассуждении об

Образе Бога. Среди многих характеристик Господа (неизобразимость, невидимость, непостижимость) есть «разделение» божественной субстанции на «естество и существо».237 Вторая характеристика - это божественное бытие, существовательная форма Бога. Следовательно «естество» представляет какую-то внутреннюю, ментально-мистически-духовную сторону Божества, хотя все эти термины-слова для характеристики Бога лишь условно применимы.

Хотя в тексте Стоглава применение термина «естество» по отношению к праву подразумевает природно независимую и божественно определяемую его сущность, с полной точностью определить содержание категории, вероятно, невозможно. Составители Стоглава, понимая о чем тут едет речь, просто не считали необходимым разъяснять это для потомков. Уместно отметить, что самой формулировки (термина) «естественное право» на Руси не могло быть именно из-за национально-специфической правовой терминологии. Теоретические терминологические конструкции строились не на основе крайне редко применяемого слова-термина «право», а на основе терминов «естество и закон». Но комплекс идей естественного права в варианте «европейского христианского естественного права» был русскому средневековому мышлению хорошо известен. И это был тот вариант, который существовал в Европе до разложения христианских начал теории естественного права и превращения ее в антихристианскую светскую форму с господством идеи «прав человека».

Обратимся к широко читаемому на Руси обширному апокрифическому трактату «Заветы двенадцати патриархов», сборнику нравственно- теоретических рассуждений. Используем текст этого документа по рукописи XIV в. из Александро-Невской Лавры, опубликованной Н. Тихомировым. Один из разделов произведения назван «Царь Нефталимл о естественной благодати». Утверждается, что творение мироздания (земли, морей и т.д.) имеет разумную основу и изначально заложенные закономерности. От этих законов (Божиих) нельзя отступать, противодействовать им. Это противодействие разумным основаниям-состояниям будет разрушением законов и приведет к «изменениям чинов».238 Разрушатся назначения и места результатов творения. В результате такого человеческого самовластия возникает нечто от «Содома и Гоморры». Человек также сотворен с разумным соотношением сил телесных и духовных, с их «разумным назначением». Подразумевается, что он своим поведением должен следовать велениям Бога и «законам творения» в самом широком смысле. Основная мысль произведения состоит в том, что человек ответственен перед Богом, но не самовластен сверх положенной меры. Под надзором всевидящего Бога обязательно наступит неизбежная расплата высшего суда. Поэтому альтернативы должному поведению нет, существует только два варианта - «закон Божий» и «закон вражий».239 Обязательное следование законам бытия, в том числе естественным и нормативным и составляет «естественную благодать» и разумность, назначение и цель человека в мироздании. И обязательное условие здесь - приоритет обязанностей человека перед Богом над его правами. Это главное положение всеевропейского средневекового подхода к теории естественного права. В других разделах сборника констатируется, что нарушение указанных Богом «состояний» (доброты, прощения и т.д.) нарушает установленные связи с Творцом, т.е. «естественные состояния». Речь идет о сфере нравственности, а она, как мы отмечали включается в сферу «широкого п]эава», регулируется нормативами. «Нравом злобы не узреть благодати». 240 Стоглав начинается с утверждения в предисловии, что Бог положил всему живому «свой нрав естественный», дабы «себе на послужение». В нашем случае это значит, что всякое живое наделяется первичностью обязанностей перед Творцом и человек должен примкнуть к добрым нравам.241 Это проявление в средневековом теоретическом мировоззрении приоритета обязанностей над своеволием (правами).

Таким образом, положения «естественного права» являются составной частью «широкого права». «Слияние» «религиозного права» с «государственным правом» (т.е. правом, законами власти) имело место в Европе, а ранее - в Византии, издавна. В Древнем Риме, по наблюдению некоторых авторов, это явление проявляется как единый правовой поток. М.В. Зызыкин полагал, что «древнее римское священное право не было самостоятельной областью по отношению к государственному».242 Религиозное право, как свод моральных ценностей и государственное законодательство, представляли в языческом Риме единое законодательное целое.

Взаимосвязь русско-византийских воззрений на «широкое право» прослеживается в произведениях литературы греческого происхождения. Об этом может свидетельствовать чрезвычайно распространенная на Руси, влияющая на массовое сознание, в том числе - простонародья, переводная «Повесть о Варлааме и Иоасафе». Это читаемое широкими кругами полубеллетристическое произведение построено на основе восточно- христианских правовых воззрений и содержит разделы, непосредственно относящиеся к праву. Терминология производных терминов от «закона» в этой повести типична для древнерусских текстов вообще. Самое важное значение имеет текстуальная характеристика непосредственно правового поля. Согласно повести, старец Варлаам, поучая о делах человека после крещения, рассматривает во взаимосвязи потоке деяния моральные и чисто юридические. Человек должен воздерживаться от «злобы, нечистоты, пьянства, плясания, гордыни», а вместе с тем - от преступного и противозаконного: «клеветы, отравления, крамолы, еретичества, убийства». В этом едином правовом поле область церковного регулирования не отделяется от светской. Вообще, правовая концепция памятника строго библейская. Именно в такой трактовке укреплялись в русском обществе ортодоксальные правовые постулаты византийского толка. Западно-римская трактовка библейских оснований приводила в ряде случаев к иным последствиям в сфере теории права.

Древнейший «закон Моисея» представлен в рассуждениях Варлаама как ортодоксально-правовая первооснова. Заповеди «не укради, не убий, не прелюбодействуй, не лжесвидетельствуй» - основа людского поведения уже в догосударственный период развития человечества. «Око за око, зуб за зуб» есть всеобщий эквивалент наказуемости, так четко провозглашен- ный как равнозначное содеянному в Уложении 1649 г. Положение о нестяжании сокровищ на земле повторилось в теоретической концепции Владимира Мономаха.243 Конечно же, сама византийская литература во многом базировалась на идеях Отцов Церкви, равно как и русская средневековая книжность. Переходим к рассмотрению их взглядов.